Рыцарь без чести

Робин отпрянул, но деваться было некуда. Спина уперлась в холодную кладку стойла. Томас загнал его в угол, продолжая разглядывать с пугающей жадностью. — Если я посмел чем-то вас огорчить, простите меня, мой лорд… — взмолился юноша, но голос сорвался в испуганный вздох. Чужая ладонь грубо накрыла его рот, а пальцы до боли сжали челюсть. — Какой же ты глупый, Робин, — проговорил Томас сквозь зубы, и эти слова прозвучали в сырой конюшне как приговор. Юноша дышал прерывисто, с шумом втягивая носом спертый воздух. За что? Чем он заслужил столь ужасный гнев? А что, если слуги оклеветали его из зависти? Ведь лорд Томас был к нему так добр... Робин попытался отвести его руку от своего онемевшего рта, но безуспешно — Томас лишь сильнее впился пальцами, причиняя боль. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Уши пылали, руки тряслись, а расширенные от ужаса зрачки выдавали страх, сковавший юношу по рукам и ногам. Пусть ударит – и на этом всё закончится! — билась в голове единственная, почти молитвенная мысль. Удар бы он вынес. С детства Робин привык к тяжелой отцовской руке, к синякам и ссадинам. Но это безмолвное, вязкое ожидание было невыносимым. Томас не спешил его отпускать. Завороженный, он смотрел на юношу, который с каждой секундой казался все более беззащитным и манящим. Внизу живота пульсировало горячее томление. Ему до ломоты в костях захотелось сорвать с него серые лохмотья и прижать к себе. Заставить смотреть с обожанием, а не с этим вечным, сучьим недоверием. Лорд вдруг ослабил хватку и провёл рукой вниз, намереваясь поправить тяжелый плащ, но пальцы, потерявшие власть от выпитого вина и вспыхнувшего вожделения, бессознательно скользнули ниже, коснувшись собственного напряженного паха. Движение вышло мимолетным и пьяным, однако Робин, чье выживание зависело от внимательности к деталям, заметил его сразу же. Грязная, противоестественная догадка ударила в голову: лорд хочет его не как слугу. Лорд хочет его как девку! Внутри у юноши все перевернулось от омерзения и парализующего ужаса. — На что ты так смотришь?! — прорычал Томас, мгновенно прочитав в испуганном взгляде слуги свой позор. Он рванул Робина за ворот — грубая ткань затрещала — и с силой притянул к себе. Из груди юноши вырвался сдавленный стон. Томас не дал ему опомниться. Впился в его губы жадным, жестоким поцелуем. От неистового давления Робин почувствовал солоноватый привкус крови — собственные зубы до крови рассекли ему нижнюю губу. С всхлипом юноша уперся ладонями в грудь Томаса и резко оттолкнул его, разрывая поцелуй. Споткнувшись о деревянный ушат, он больно ударился плечом о перегородку стойла и судорожно вытер рот рукавом, словно пытаясь стереть само воспоминание о прикосновении. Широко распахнутые от ужаса и отвращения глаза метались по конюшне в поисках спасения — от лорда, от греха и от самого себя, ставшего невольным соучастником этого немыслимого святотатства. — Что... Что же вы делаете, милорд! — с визгом закричал Робин, схватившись за горло. Его чистая и открытая душа восстала против поругания с неистовой силой. — Я… — Томас подался было вперед, но что-то заставило его замереть. Стыд за минутный порыв мгновенно бросил его в жар, который тут же сменился липким страхом. Отшатнувшийся слуга смотрел на него так, будто перед ним был не человек, а сам дьявол. Но следом пришла холодная, отрезвляющая мысль: этот дрожащий мальчишка в серых лохмотьях — всего лишь сын кузнеца. Собственность. Вещь. У него нет права отказывать, нет права даже поднимать глаза без дозволения! Уязвленная гордость мгновенно вскипятила праведный гнев господина, которому дерзнули перечить. Резким движением Томас вцепился Робину в волосы и запрокинул его голову, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты решил, что я пришел умолять? — прошипел он прямо в лицо мальчишке, обдавая его винным перегаром. Голос звучал низко, хрипло и был полон глубокого презрения. — Думал, что наследник барона вытащил тебя со скотного двора и посулил рыцарские шпоры из одной лишь милости? Глупец. Уясни своей скудной крестьянской башкой, ты – собственность моего отца, а значит, моя! Я взял тебя под свою руку, и если я захочу, чтобы ты стоял здесь на коленях – ты будешь стоять. Робин испуганно заморгал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он был готов на всё ради своей мечты. Встреча с лордом приблизила его к заветной цели, и лучше умереть, чем отступить — ведь он дал себе слово! Но в самый ответственный момент язык словно прилип к нёбу. Робин не сумел выдавить из себя ни слова лжи и уже понимал, что совсем скоро горько об этом пожалеет. На него с презрением смотрели зеленые глаза, словно чего-то ожидая, но в них едва ли теплилась хоть капля терпения. Томас отпустил парня и, не проронив ни звука, растворился во мраке. Прошло несколько дней, но он так и не появился в конюшне. Робин работал в привычной тишине: чистил стойла, таскал овес, мыл упряжь — но мысли его витали далеко. Страх отступил, уступив место щемящей тоске об упущенном шансе. Он снова и снова прокручивал в голове тот вечер: жаркое дыхание лорда, пальцы, сжимающие затылок, и собственное тело, которое вдруг одеревенело и отказалось подчиняться. Почему я сглупил? — подумал Робин, с остервенением проходясь скребницей по боку лошади, отчего та недовольно всхрапнула. Он чувствовал себя глупым псом, который упустил жирного зайца, хотя тот сам прыгнул ему в зубы. Заяц ускакал, а пёс остался ни с чем — на голодной цепи, в промёрзшей конуре. В мечтах юноша рисовал иную жизнь, но всё обернулось серой рутиной: он снова был никем, просто грязным работником, которого однажды приметили, а затем забыли. Наверное, лорд больше никогда с ним не заговорит, а вскоре и вовсе вышвырнет прочь. — Дурак, — прошептал Робин себе под нос. Зима с каждым днём становилась беспощадней. Ветер завывал в стенах так, что старый замок жалобно стонал, а густой снег заметал дворы, крыши и конюшни. В своей каморке Робин кутался в шерстяное одеяло, которое прежде дал ему Томас, но оно почти не спасало от мороза. Пальцы коченели, дыхание вырывалось белым паром, и временами он обессиленно падал на солому, не в силах подняться. Никому не было дела до мальчишки. Другие конюхи редко показывали нос, а жидкая похлебка остывала в мгновение ока, превращаясь в ледяную кашицу. Робин вздрагивал от каждого шороха, но за дверью оказывался лишь старый Гилберт, ворчащий про грязь, которую тот не успел вычистить. Он закрывал слезящиеся глаза и цеплялся за ускользающее сознание, моля лишь об одном: выжить, переждать зиму и не сгинуть здесь в одиночестве. И в этой ледяной тишине перед ним снова и снова вставал образ Томаса. Статный, с пронзительными зелёными глазами, в дорогом плаще, он пах вином и кожей, а не дешёвым элем и конским потом. От него веяло сытостью, властью, другой жизнью — той, что была для Робина навсегда закрыта. Зачем мне моя гордость? Ей не согреться. Он уже не думал ни о грехе, ни о стыде, а лишь о том, что если Томас даст второй шанс, он им воспользуется. Даже если придется отдать всё, что у него есть. Даже если после этого душа станет ему чужой. Обессиленный тяжелой работой, Робин рухнул на охапку соломы и провалился в тяжелое забытье. Очнулся он от пронизывающего холода: ведро оказалось опрокинутым, а недавние молитвы — тщетными. Казалось, эта ледяная темница станет его могилой, но в этот миг дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Томас. С его плаща опадал снег, взгляд был мрачным, а глаза — колючими. — Идём, — сказал он. — Здесь ты замёрзнешь. — Милорд… — попытался выговорить Робин, но слова застряли в горле. — Идём, — с раздражением повторил Томас. Робин смотрел на него — вглядывался в лицо, в глаза, где перемешались злость и тревога. И внезапно осознал: вот он, его единственный шанс. Преодолевая слабость, юноша поднялся на дрожащих ногах и тихо пошёл следом. Спальня Томаса дышала теплом. Ярко пылающий камин отбрасывал причудливые тени на грубые каменные стены. На столе, подле раскрытых книг, своего часа дожидались кубок с вином и тарелки с нехитрой закуской. Робин опустился на меховую шкуру у огня, чувствуя, как приятное тепло наконец разливается по озябшему телу. Томас набросил ему на плечи свой меховой пелисон и, с силой принялся растирать юноше руки и плечи, помогая застывшим мышцам прийти в норму. Вернув ему немного сил, он поднес к чуть приоткрытым губам гостя кубок с вином. — Без меня бы ты там и умер, Робин. Юноша сделал глоток темно-красной жидкости и поднял взгляд на своего господина — тот был абсолютно прав. Робин обмяк в его руках безвольной куклой, но это было куда лучше, чем продолжать мерзнуть в сарае. — Простите меня, милорд... — прошептал он, чувствуя, как ускользает сознание. Томас тяжело выдохнул, словно без слов принимая его извинения. Лорд горько сожалел, что собственное упрямство помешало ему прийти за ним раньше. — Можешь немного поспать, — тихо произнес он, опускаясь рядом. Руки Томаса бережно обвили Робина, ладонь нежно легла на взъерошенные волосы. Когда-то белокурые, теперь они слиплись от грязи. Губы потрескались, щеки впали, выдавая сильное истощение, а под ногти и в кожу пальцев въелась глубокая копоть. Томас поджал губы и крепко прижал его к себе. Ему было невыносимо больно видеть, как эта красота угасает в грязи. Когда Робин проснулся, он был уже в постели, облаченный во всё свежее и чистое. Тело пахло мылом и едва уловимыми нотками луговых трав. Приоткрыв глаза, он успел заметить служанку, уносившую таз с мутной водой и грязными тряпками. Томас сидел в кресле неподалеку и молчаливо, но строго указывал пальцем на брошенную в угол груду изорванных, грязных лохмотьев. Увидев, что слуга очнулся, женщина молча собрала остатки тряпья в тот же таз и тихо удалилась, оставив их наедине. На коленях у Томаса лежала раскрытая книга. Он кивнул на стол, где уже дымилась еда: — Поешь. Робин не стал притворяться, будто сыт — живот сводило от голода. Поблагодарив лорда, он робко присел к столу. Длинная, снятая с чужого плеча ночная рубаха из мятого льна нелепо топорщилась на его худом теле, делая фигуру еще более угловатой. Томас перевел взгляд с книги на обнаженные лодыжки юноши, и его ресницы едва заметно дрогнули. Ноги Робина поражали изяществом, почти женственной хрупкостью, а ступни казались непривычно миниатюрными и аккуратными. Стараясь придерживаться благородных манер, юноша принялся за еду, но голодные спазмы выдавали его с головой: руки слегка подрагивали, а воспитание давало трещину. Запеченная утиная ножка на оловянной тарелке казалась ему невиданным деликатесом — он и не помнил, когда в последний раз пробовал такое сочное, благоухающее пряностями мясо. Томас тем временем молча поднялся и перенес массивную, закованную в кожу книгу на дубовый стол. — Я научу тебя читать, — бросил он. — Тебе придется выучить буквы, если хочешь стать рыцарем. Юноша поперхнулся куском утки. — Но... мой лорд... разве я ещё могу? — Не неси чушь, — Томас ядовито прищурился. — Иначе с чего бы мне тащить тебя в свои покои? Фраза прозвучала двусмысленно, но Робину было не до скрытых смыслов. Дожевав хлеб, он вытер руки о шелковую салфетку и вдруг осознал, где находится. Никогда в жизни ему не доводилось видеть таких спален. Плотные гобелены на стенах, мерцающий свет тяжелых канделябров и огромное, пугающее своей роскошью ложе. Томас наполнил кубок вином и опустился рядом. — Смотри, — сказал он, показывая пальцем на буквы. — Ты должен запомнить их. Робин отставил тарелку и уставился на его палец, не до конца веря в происходящее. — Ты слушаешь меня? — спросил мужчина, замечая его отсутствующий взгляд. — Я слушаю, милорд. Томас пристально всматривался в лицо юноши, в его губы, которые сейчас были так близко. Его рука, всё ещё лежавшая на фолианте, медленно сдвинулась, и пальцы неуверенно скользнули по тыльной стороне ладони Робина. — Твои руки всё ещё холодные, — задумчиво произнёс лорд и, бережно поднеся ладонь юноши к своему лицу, коснулся губами прохладных костяшек пальцев. Робин вздрогнул и машинально попытался отстраниться, но Томас лишь крепче сжал его пальцы, не позволяя убрать руку. — Не надо... — Почему? — в глазах лорда читалась странная, почти отчаянная тревога. — Снова отвергаешь милость своего господина? Еще ни одна девица не смела мне отказывать. А теперь я должен завоевать какого-то мальчишку? И откуда только взялось это желание? Робин опустил глаза, делая вид, что смущён, но в мыслях у него царил холодный, трезвый расчёт. Он знал, что сейчас решается его судьба. Если он просто покорится — Томас получит своё и, возможно, завтра же выбросит его, как надоевшую вещь. Если откажется — замёрзнет насмерть в конюшне. — Милорд… — наконец выдавил Робин. Он шёл по краю пропасти, но уступить сейчас, без твердых гарантий, означало навсегда похоронить мечту. — Вы так злились на меня, что я… Я не знаю, что мне теперь делать. Стоило юноше напомнить о том пьяном позоре – Томас побледнел, его глаза потемнели, а лицо на мгновение исказилось. Он резко, почти брезгливо выпустил ладонь Робина. Его пальцы сжались в кулаки, а челюсти сошлись с такой силой, что на щеках заиграли желваки. — Ты… смеешь говорить мне подобное? — тихо, с глухой угрозой спросил Томас. Робин вглядывался в черты его лица — в пронзительные зелёные глаза, изгиб густых бровей, резкие, мужественные линии, которые так разительно отличались от его собственной, более мягкой и бесправной внешности. Он видел, как лорд борется с собой, как пытается сдержать гнев. Он сейчас ударит меня, — подумал Робин. — Или выгонит. И тогда всё кончено. — Я хочу стать рыцарем, милорд! — твердо произнес Робин, перебивая собственный страх. — Но чего от меня хотите вы? Томас замер. Этот мальчишка, который ещё недавно посиневшими губами хватал морозный воздух в конюшне, теперь выставлял ему условия. Наследнику барона. Торговался, как купец на ярмарке за породистого жеребца. Но вместо ярости Томас вдруг почувствовал странное облегчение. Он боялся, что Робин сломается, что он будет просто плакать и умолять. Но этот парень не ломался. Он думал. Лихорадочно взвешивал шансы и явно не собирался отдавать себя задаром. Именно эта отчаянная, звериная цепкость манила Томаса сильнее всего. Он взял Робина за подбородок и притянул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я хочу тебя. И это главное, что ты должен понять, — в голосе Томаса прорезалась непреклонная уверенность хозяина. — Я лично вложу меч в твои руки, когда придёт время. Но помни: всё, чем ты станешь, будет принадлежать мне. Каждая твоя кость, каждая мысль. Понимаешь, о чём я говорю? — Понимаю, милорд, — Робин едва заметно сглотнул, но взгляд не отвел. Где-то глубоко, под толстым слоем расчёта, заныла старая, забытая боль: он только что продал себя. Оставалось надеяться, что назначенная цена того стоила. — Ты останешься здесь на ночь, — подытожил Томас, неохотно отпуская его лицо. — Завтра я объявлю отцу, что твоё место теперь - в покоях рядом со мной. Робин опустил голову, пряча в полумраке легкую, торжествующую улыбку. — Милорд… А если барон спросит, почему именно я? — Пусть спрашивает, — отрезал Томас. — Это не его забота. Ты станешь рыцарем, Робин. Потому что я так хочу. И ты всегда будешь там, где я смогу тебя видеть. Разговор был окончен, но его душное, давящее напряжение плотным шлейфом потянулось за ними в темноту ночи. Лорд лежал в огромной постели, а рядом, под тем же тяжелым меховым одеялом, спал Робин — Томас так и не позволил ему уйти. В темноте спальни мужчину душила глухая, лихорадочная ярость, смешанная с болезненным торжеством. Он, наследник древнего титула, пошел на поводу у безродного мальчишки, нарушил все законы своего сословия — и ради чего? Ради того, чтобы чувствовать чужое тепло так близко. Томас повернул голову, всматриваясь в силуэт Робина. В темноте тот казался еще бледнее. Что, если бы Робин не стал торговаться? Если бы прямо здесь, без всяких условий, он покорился? Было бы это слаще, чем предсказуемые, холодные ночи с леди Изабель? Томас не знал. Но стоило ему взглянуть на эти тонкие ключицы и упрямо сжатые губы, как кровь внизу живота закипала густым, мучительным жаром. Томас понимал, что увяз. Но он также понимал, что Робина нужно проучить. Мальчишка должен был знать свое место. Несколько дней спустя, когда январский снегопад наконец стих, Томас приказал собрать оруженосцев на тренировочном дворе. Он хотел увидеть, как Робин покажет себя среди тех, кто привык держать меч с самого детства. Юноша стоял в шеренге, сжимая тяжелый деревянный меч. Костяшки его пальцев побелели. Тонкие запястья едва удерживали баланс оружия, а подбитый мехом колет казался слишком широким в его худых плечах. Против него стояли коренастые парни, знавшие сталь с семи лет. Оруженосцы переглядывались, открыто насмехаясь над хрупким кузнецом. — Ну что, жердь подзаборная, — шагнул вперёд рыжий Аллан, старший из оруженосцев. — Покажи уж нам, как вас там, в городских трущобах, учат махать палками. — Деревом тоже можно выбить зубы, — Робин вышел в центр круга. От страха его и без того худые колени дрожали, а стылый воздух обжигал легкие. Он поднял меч, но первый же встречный удар Аллана — тяжелый, безжалостный — едва не вывернул Робину кисть. Деревянный клинок с глухим стуком вылетел из его слабых пальцев и отлетел в сторону. Оруженосцы дружно загоготали. — И это новое приобретение нашего лорда? — выкрикнул Аллан, красуясь перед толпой. — Да он хуже девки! Робин попытался отступить, но Аллан наотмашь съездил ему деревянным клинком по ребрам. Хрупкий юноша не удержался на ногах и повалился в грязь. Он не умел держать удар. Аллан искусно, под видом «обучения», продолжал методично избивать его — по плечам, по худой спине, втаптывая в грязь. Кто-то из толпы, пользуясь моментом, толкнул Робина сапогом, кто-то дернул за волосы, вжимая лицом в обледенелую землю. Робин задыхался, не в силах даже подняться. Слезы обиды и жгучего, позорного стыда смешивались с грязью на его щеках. Томас стоял у каменной стены, замерев, словно изваяние. Он смотрел, как избивают Робина, и в груди закипала ярость. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ты слабак. Слабак. Ты не умеешь защищать себя, а хочешь быть рыцарем. Разум требовал дождаться, пока Робин взмолится о пощаде, но тело уже не слушалось. Вид этого хрупкого парня, распластанного в грязи, выжигал в Томасе остатки рассудка. Всё внутри горело желанием разорвать этих ублюдков на части. — Хватит! — вдруг взревел Томас, и его голос громовым эхом разнёсся по двору. Он стремительно шагнул в круг. Рыжий Аллан, замахнувшийся деревянным мечом для нового удара, не успел среагировать. Томас мертвой хваткой вцепился ему в ворот стеганого колета, рванул на себя и с глухим звуком вонзил кулак в лицо оруженосца. Мужчина отлетел назад, приложившись затылком о каменную кладку стены. Но Томасу этого было мало. Он нанёс ещё один удар, ломая ему нос, затем ещё один. Аллан что-то хрипел, слепо выставив перед собой руки, но молодой лорд был неумолим. — Как ты смеешь трогать его?! — прорычал Томас, обрушивая град бешеных ударов на затихшего противника. — Ты смеешь поднимать руку на того, кого выбрал я?! Аллан обмяк, его голова безжизненно мотнулась в сторону, оставляя на серых камнях стены жирный кровавый след. Но Томас продолжал бить, чувствуя, как под его костяшками хрустят чужие хрящи, а по пальцам течет алая кровь. — Милорд! — в ужасе крикнул кто-то из стоявших в кругу парней. — Прекратите! Вы же убьёте его! Он же сын сэра Ричарда! Томас замер, тяжело и прерывисто дыша. Наваждение отступило. Он опустил взгляд на Аллана. Тот лежал кулем, уткнувшись лицом в грязное месиво из снега и навоза. В тишине двора слышался лишь свист ледяного ветра и яростный хрип молодого лорда. Все молчали, оцепенев от ужаса. Томас медленно повернул голову. Его дикий, потемневший взгляд встретился с глазами Робина. Тонкий, бледный юноша сидел на земле, судорожно прижимая к рёбрам окровавленную руку. Он смотрел на своего господина со смесью смертного ужаса и оцепенения, не в силах осознать, кто перед ним — спаситель или ещё более страшный кошмар. Томас подошел ближе и наклонился к нему. — Вставай, — прошептал он, и в этом шепоте сквозило опасное нетерпение. — У меня нет сил смотреть на твою слабость. Лорд жестко рванул Робина за плечо, помогая подняться. Тот беззвучно застонал от боли, едва удерживаясь на тонких ногах. Тем временем двое оруженосцев робко подошли к телу Аллана. Один из них опустился на колени, приложил пальцы к шее рыжего и тут же отдернул руку, побледнев. — Милорд… Он не дышит. Вы проломили ему череп. Сэр Ричард пойдет к барону… Томас выпрямился. Внутри него не было ни раскаяния, ни страха — лишь холодный, надменный гнев наследника, которому позволено всё. Он окинул замерших мужчин взглядом. — Аллан оступился на льду во время учебного боя и ударился о камни, — чеканя каждое слово, произнес Томас. — Вы все видели это. А тот, чья память окажется слишком хорошей, отправится на виселицу за клевету на своего лорда. Унесите тело в часовню. Сэру Ричарду я... сообщу сам. Оруженосцы поспешно подхватили мертвеца, стараясь не смотреть молодому хозяину в глаза. Позже, когда сумерки сгустились над замком, Робин стоял во внутреннем дворе. Дрожащими, онемевшими от холода пальцами он разбил ледяную корку в ведре у колодца и принялся смывать с лица кровь и грязь. Сзади послышались шаги. Томас подошел бесшумно. Он был бледен, но совершенно спокоен. — Ты думаешь, я защитил тебя? — тихо спросил он, опуская ладонь на плечо юноши. Пальцы лорда сжались с такой силой, что Робин тихо вскрикнул — ногти впились в кожу сквозь тонкое полотно рубахи. Томас не отпустил. Резким, властным рывком он развернул Робина лицом к себе и впечатал в свою грудь. — Ты глубоко ошибаешься, — выдохнул лорд, наклоняясь так близко, что его дыхание — тяжёлое, влажное — обжигало на январском морозе. — Я защитил своё. В синих сумерках на губах Томаса скользнула медленная, торжествующая улыбка. Он жёстко перехватил Робина за подбородок, заставляя запрокинуть голову, и впился в его губы. Поцелуй обрушился на Робина жадно и беспощадно. Томас сминал его холодные, искусанные губы, заставляя приоткрыть рот, смешивая на языке стылую воду, горячее дыхание и металлический привкус крови. Лорд целовал его глубоко, подчиняя, сминая любую мысль о сопротивлении, пока у Робина не потемнело в глазах от нехватки воздуха. Когда Томас наконец нехотя отстранился, его большой палец всё ещё собственнически поглаживал бешено бьющуюся жилку на шее юноши. Оглушённый, с горящими губами, Робин так и замер в кольце чужих рук, не смея даже вздохнуть. Он-то мнил себя тонким стратегом, который сможет крутить влюбленным господином ради теплой постели и титула. Какая глупость. Какое запоздалое, жуткое прозрение. Перед ним стоял не послушный юнец, истомленный страстью, а настоящий безумец. Человек, который ради своей прихоти только что насмерть забил знатного оруженосца и даже не моргнул. Томас не собирался быть его покровителем. Он собирался им владеть. Полностью. Как вещью. И бежать теперь было некуда. Теперь жизнь Робина висела на волоске от чужого настроения. Томас чуть повернул голову, едва не касаясь губами бледной, дрожащей щеки юноши: — Ты не умеешь драться. Ты трус, Робин. Но ты будешь учиться. И ты станешь моим рыцарем. Только моим. Лорд резко отстранился и пошел прочь, его тяжелые шаги быстро затихли. Робин остался стоять у колодца в полном одиночестве. Его била крупная, неудержимая дрожь. Он судорожно ухватился за край колодца, сжимая влажное, покрытое изморозью дерево так сильно, что ногти едва не трескались. Торжество от выигранной сделки исчезло, оставив лишь животный, парализующий страх перед монстром, которому он так опрометчиво продал свою душу.