Антагонистка. Акт II

      Никогда не думала, что нужно собираться с духом, чтобы просто пописать. Жжение, сопровождающее процесс, было хоть и терпимым, но все равно малоприятным.       Я обследовала себя вдоль и поперек, даже отрыла в сумке косметическое зеркальце, и, круто извернувшись, осмотрела промежность. Та, на удивление, была целой и выглядела нормально, хотя ощущения во время секса были такими, что я всерьез задумалась о разрывах. Оставалось надеяться, что внутри все тоже в порядке.       Стоя под душем и ощупывая свой живот, я вспоминала тупые и очень болезненные толчки в его глубине. И несмотря на то, что сейчас никакого дискомфорта не было, тогда, ночью, ненормальные ощущения очень меня напугали.       Я так и уснула в объятиях Ильи, пригревшись и расслабившись под успокаивающими поглаживаниями, а наутро не обнаружила его возле себя. Зато, включив телефон, чтобы посмотреть сколько времени, увидела несколько сообщений: от него и от мамы.       >> Надеюсь, ты догадаешься включить телефон прежде, чем начнешь паниковать)) В этой чертовой квартире даже пыли нет, чтоб послание на ней написать((       >> В общем, я заскочу домой и в магазин. Скоро буду. Жди)       Сообщения от мамы читать не стала и, ненадолго замерев, все же осмелилась спустить голые ступни на холодный пол.       И вот теперь, удостоверившись, что ни одна часть меня не собирается отвалиться, не кровоточит и даже не почернела в наскоро развившейся гангрене, я смыла с себя вчерашнюю ночь, а теперь стояла перед помутневшим от пара зеркалом и выглядела почему-то так же, как всегда. Хотя это была ложь. Прежней я себя не ощущала. Та буря эмоций, что я испытывала накануне, схлынула, как вода во время отлива, оставив после себя лишь голый песок и осколки ракушек. Теперь они остро топорщились кверху, угрожая порезать все, что опрометчиво тронет их. Даже скользящий взгляд. Так что я малодушно старалась ни на что не смотреть – ни о чем не думать и ничего не чувствовать.       Признаться, я вообще не знала точно, что должна была сейчас чувствовать.       Около получаса плавала по квартире полуспущенным гелиевым шариком. Подвисшая между полом и потолком, отталкивалась от одной стены и устремлялась к другой. Все это время зажатый в руке телефон жег ладонь, призывая кому-нибудь позвонить, но силы духа во мне не хватило ни на одно имя.       Ближе к десяти утра вернулся Илья. Звук поворота ключа проскрежетал о самые стенки моей черепной коробки и подкосил ноги, в которые ударило холодом.       – Увидел, что ты прочитала сообщения, и хотел ускориться, но дома задержали, извини, – раздался из прихожей бодрый голос.       Я опустилась на краешек дивана и сложила стиснутые кулаки на коленях.       – Выспалась? – Илья вошел в гостиную, сияя улыбкой.       Переодевшийся, совершенно свежий, с пакетом продуктов в руках, выглядел он как человек, который успел выполнить за утро тысячу задач, и все – с блеском. Однако, окинув меня внимательным взглядом, парень посерьезнел и поставил пакет на кухонный островок так аккуратно, словно заметил опасность и навострился, стараясь не делать резких движений.       – Как… себя чувствуешь? – спросил он тоном более тихим и вкрадчивым, медленно приближаясь.       Я поджала губы в подобии улыбки и потупила взгляд. Смотреть на него сейчас было очень неловко, но даже вполовину не настолько, как находиться под его взглядом. Ведь он видел меня голой. Целовал, трогал в разных местах и… о господи…       – Насть? – большая теплая ладонь накрыла мои сжатые кулаки, когда Илья присел передо мной на корточки, и я еле сдержалась, чтобы не отдернуть руки. – Что-то не так? Скажи мне.       Продолжая избегать его взгляда, я отрицательно покачала головой и шумно втянула носом. По рецепторам ударило знакомым, любимым запахом парфюма, который в этот раз влился мне в легкие цементным раствором и заставил все тело буквально окаменеть.       – Болит, да?       – Немного, – созналась я, плотнее сжав коленки.       Илья глубоко вздохнул – так выразительно, красноречиво. То был и вздох облегчения, что я все-таки не разучилась за утро говорить, и выражение крайнего сочувствия.       – Моя-то девочка, – нежно проговорил он, усаживаясь на диван рядом. – Иди пожалею.       Чувствуя себя все еще будто с веригами на руках и ногах, я только и смогла, что неловко, но послушно, привалиться к Илье боком, так что ему пришлось самому подтягивать на себя мои ноги, чтобы заключить в крепкие объятия.       – Прости меня, малыш, – шептал он, гладя меня по волосам. – Я не хотел. Все пройдет. Обещаю, все скоро пройдет…       Его большое горячее тело, ласковые прикосновения и голос, сильные удары сердца, которые я чувствовала ладонью, и крепкие оберегающие объятия окончательно растрепали мне все мысли. Невыразимое чувство облегчения, нужности, значимости накрыло меня с головой, я потянулась к Илье всем своим существом, доверчиво утыкаясь носом ему в шею.       Все хорошо. Ничего страшного не произошло. Пусть даже наш первый раз оказался намного болезненнее, чем я могла представить, и сложнее, чем все те «первые разы», о которых я читала в романах, а все-таки Илья оставался единственным любящим меня человеком. Единственным, кому можно было простить случайно причиненную боль или обиду, потому что потом раны неизменно заживлялись целебной мазью под названием «любовь».       Спустя какое-то время умиротворенной тишины, парень все-таки аккуратно уточнил:       – Ты уверена, что мы не поторопились? Вчера… я был на эмоциях, да и ты тоже… Но сегодня, видя тебя такой…       – Нет, – перебила его я, мотнув головой. – Все в порядке. Честно. И если… ты тоже… ну… остался… доволен… – окончание своей фразы я сказала совсем уж невнятным шепотом, так и не оторвавшись от шеи Ильи и не осмелившись посмотреть в глаза.       Вопрос мой был в той же мере смущающим, сколько и важным, ведь, будем честны, вела я себя ужасно. Лежала как бревно, дрожала и закрывалась, чего, как всем известно, делать нельзя. Так что теперь мне было критически нужно знать, не разочарован ли Илья.       Но тот лишь коротко фыркнул в ответ, а потом я почувствовала, как его ладонь покровительственно ложится мне на затылок:       – Глупая, – в голосе его я расслышала улыбку, и от сердца моего отлегло. – Голодная? Пойдем завтракать. Я там булочек из пекарни захватил.       Он сказал это так буднично, так уютно и по-домашнему, что потеплело не только у меня на душе, но и как будто во всей квартире. Илья, аккуратно переложив мои ноги рядом, выбрался на свободу и ушел разбирать принесенный пакет, от которого и вправду доносился приятный запах выпечки, а я так и осталась сидеть на диване и смотреть на него, не понимая, как себя вести: меня вроде бы приласкали и утешили, заверили, что все будет хорошо, и посочувствовали моим страданиям, однако я все еще чувствовала себя плохо, так уместно ли продолжать ныть?       Под шум закипающего чайника я наблюдала за тем, как парень, закатав рукава толстовки, стоит у раковины и намывает вчерашние кружки, и приходила к выводу, что нет, сидеть тут и разводить драму дальше будет неправильно. В первую очередь, по отношению к Илье, ведь он так старается заставить меня перелистнуть неудавшуюся страницу и жить дальше! Подумаешь, реальность в очередной раз не подтвердила романтическое клише. Это ведь даже хорошо, так? Потому что иначе на моем месте сейчас сидела бы Майя Ушакова. Но нет, Илья любит именно меня, он мой, а я теперь принадлежу ему. Так что втяни сопли, Настя, и наслаждайся моментом!       Тихо переступая по полу, я приблизилась к кухонному островку и забралась на барный стул, а потом заглянула в пакет:       – М-м, быстрые углеводы, – протянула я, вдыхая волшебный запах круассанов.       – И пакетированный чай, – добавил Илья, стряхнув капли с кружек и вытащив из ящика два пакетика. – Завтрак чемпионов. – А потом уточнил: – Ты разве на диете?       Я неопределенно повела плечом:       – Стараюсь следить за питанием. Не назвала бы это диетой, но знаешь… Не есть на ночь, поменьше сахара и мучного, не злоупотреблять алкоголем и всякое такое.       – Зачем? Ты и так худая, – я отметила короткий взгляд, которым Илья мазнул по моей шее и рукам – единственным местам, которые не потерялись под выданной мне вчера футболке. В животе приятно защекотало.       – Питание отражается на состоянии кожи. – Я подняла ладонь и начала загибать пальцы: – Кожа, волосы, зубы, вес, брови – пять вещей, от состояния которых зависит красота любой девушки. Так… мама мне всегда говорила.       Илья пододвинул ко мне кружку заваренного чая.       – Звучит как признаки породистой лошади. А брови тут при чем? – И отхлебнул из своей, смотря на меня будто бы даже заинтересованно.       – Как это? – возмутилась я. – Брови задают тон всему лицу! Они могут омолодить, состарить, создать или полностью разрушить образ. Очень важно.       Тот лишь усмехнулся:       – Мне кажется, грязные ногти или запах пота на раз-два обнулят любые, даже самые шикарные брови. Но этого в списке почему-то нет.       Я понимающе вздохнула:       – Ногти можно просто коротко подстричь, а от запаха избавиться банальным душем. Финансовых затрат это не требует, в отличие от остального перечисленного. – Я снова посмотрела на пакет с круассанами, ощущая заунывное сосание под ложечкой. – А ты… есть не будешь?       – Нет, это все тебе. Я дома поел, – отрицательно качнул головой Илья, чем вызвал во мне чувство досады: мне по-прежнему было неудобно есть одной, тем более в свете всплывшей темы разговора. – Но ты налегай.       – Да нет, я…        – Насть, от пары круассанов ничего страшного не произойдет. Ты худая, с хорошей кожей, зубами и всем, что тебе там кажется важным. Ешь. – Уголок его губ еле заметно приподнялся в иронической усмешке, как бы говорящей, что к моим убеждениям Илья относится как в типичной женской блажи, и я, обреченно вздохнув, все же потянулась за круассаном.       – А тебе это важным не кажется?       – Не особо, – отозвался парень после очередного глотка чая, но дальнейших комментариев не последовало, и потому я настояла:       – Почему?       – Хочешь получить от меня честный ответ или комплиментарный?       Поразмыслив секунду, я решила не выбирать:       – Оба.       Илья смешливо фыркнул:       – Хитрюга. Ладно. Комплимент заключается в том, что сейчас ты мне нравишься гораздо больше, чем когда-либо. Без косметики, я имею в виду. Такая домашняя, уютная и все такое.       Я подозрительно сощурилась:       – А честно?       – Это было честно.       – Это был комплимент.       – Честный комплимент, – уточнил Илья, значительно подняв палец, однако потом добавил: – Просто я считаю, что ухаживать за собой и маниакально украшать себя не одно и то же. Заботиться о гигиене и прочем должен каждый, но вот всякие инъекции, пластика и все… на чем моя мама делает деньги, это уже что-то про комплексы и рыночные отношения.       Я понимающе кивнула, так как сама об этом уже как-то размышляла:       – Хочешь сказать, что женщины, которые тратят целое состояние, чтобы сохранить красоту и молодость просто-напросто боятся потерять интерес мужчин?       Илья одобрительно улыбнулся:       – Или одного конкретного мужчины. Но да. И в этом смысле то, что делают с собой молодые и красивые, приобретает совсем уж жутковатый оттенок. Эти… губы, ногти, ресницы… Господи боже. – Илья страшно вытаращил глаза, чем вызвал у меня смешок. – Все одинаковые и на пластиковых кукол становятся похожи. Хорошо, что ты не такая.       – Очень многие ответили бы тебе, что делают это не для мужчин, а для себя. Потому что нравится. Потому что…       – Насмотрелись на семейство Кардашьян, жен рэперов и футболистов и считают, что так и выглядит успешная красота, да, – перебил меня Илья.       – Но как же…       – Насть, – примирительно улыбнулся Илья и поднял ладони кверху, – я не хочу с тобой спорить. Просто высказываю свое мнение, о котором ты, между прочим, сама спросила. И тебя я тоже ни к чему не принуждаю: если хочешь краситься, то никаких проблем. Просто дома я бы предпочитал тебя видеть без этого всего. И мне бы в целом хотелось, чтобы ты была уверена во мне и в том, что я вижу в тебе только красивое даже сейчас. Точнее… тем более сейчас. После… ну, ты знаешь…       Он, кажется, даже засмущался, так как на последней фразе поднес к губам кружку и таким образом спрятал от меня добрую половину лица. Я тоже почувствовала, как к щекам моим прилил жар, и, чтобы куда-то деть стремительно округляющиеся глаза, принялась сосредоточенно изучать начинку круассана. Кажется, это была карамель. Ничего себе! Очень увлекательно.       Однако неловкая пауза тянулась не слишком долго, так как ее прервал звонок моего мобильника, который заставил меня напрячься так, что из несчастного круассана потекло.       – Не ответишь? – спросил парень тихо.       Я отрицательно замотала головой. Даже неважно, кто это звонил, мама, Лизка или сам президент – ничего важнее того, что происходило со мной сейчас, быть не могло.       – Насть, – чуть обреченно вздохнул Илья, когда телефон наконец-то умолк, – хочешь ты этого или нет, но тебе придется вернуться домой.       Первым моим желанием было сказать «нет». Мол, ничего подобного и с какой вообще стати, ведь в этой квартире все равно никто не живет, а значит, я не буду никому мешать, если останусь. Могу даже убираться вместо горничной и обойтись лишь базовыми потребностями, удовлетворение которых не лягут на Илью тяжким финансовым бременем. Он будет приходить ко мне после тренировок, а я заботиться о нем так, как ему надо, готовить всякое из того, что он принесет. Заживем душа в душу, будем идеальной, самой счастливой парой на свете. Дотянем до совершеннолетия, а потом я, так и быть, поеду за ним и хоккейным клубом, который подпишет с ним контракт, хоть в Казахстан!       – Малыш, – протянул Илья сочувственно и, обогнув кухонный островок, подошел ко мне вплотную. – Я очень, очень не хочу отпускать тебя, правда. Не после всего, что между нами произошло.       – Так не отпускай, – попросила я, обнимая его за талию и утыкаясь в грудь. – Пожалуйста.       Он поудобнее устроился между моих разведенных на стуле ног, обнял за плечи и замолчал на какое-то время, будто в самом деле размышлял над моей просьбой. Но положительного ответа я, разумеется, не дождалась.       – Я тоже каждый раз тяну до последнего, – произнес он вместо этого. – Когда ругаюсь с отцом и ухожу сюда, потом долго уговариваю себя вернуться и не вести себя как трус. Но каждый раз тяну до того момента, когда его точно не будет дома. И потом весь на нервах жду вечера. Скажешь, нелогично? Зачем устраивать себе двойной стресс, когда можно сразу прийти и встретиться с ним лицом к лицу? Да, нелогично. Но ничего поделать с этим малодушием я, увы, не могу.       Каждый раз, когда Илья поднимал тему о своем отце, мне становилось грустно, потому что это желание отсрочить неминуемое столкновение с реальностью, где ты недостаточно хорош, во всем неправ и снова проиграл, мне было знакомо и до сегодняшнего дня. Покорно вернуться туда, откуда ты сбежал накануне в припадке протеста или громкого заявления о собственной независимости, значило признать, что все они были правы, а ты дурак и будешь играть в чужие игры дальше, заведомо не имея козырей. Потому что тебе этих козырей иметь не положено по статусу: ты слаб, зависим и беспомощен. А они… хочу даю, хочу отбираю – деньги, блага, привилегии и даже самого себя, ведь я родитель. Поэтому рот закрой и будь удобным.       – Почему… почему ты просто не переедешь жить сюда? Ты же можешь.       Илья горько усмехнулся:       – Чтобы что? Через неделю столкнуться с необходимостью просить у него денег? Или, может, мне тренировки бросить и работать пойти? К тому же не забывай, что эта квартира тоже принадлежит ему. Нет, Насть, таким образом я только распишусь в собственной никчемности.       Слышать о том, что Илья ни на что не годен, было неприятно. Даже обидно, потому что именно этот человек стал для меня поддержкой и опорой в сложное время. Буквально спас от себя самой, взяв ответственность, из-за чего я теперь надеялась, что так будет и дальше. Но одно дело наши с ним отношения и моя борьба, и совсем другое его собственная жизнь. Каким бы Илья ни был гордым, сильным, непоколебимым и целеустремленным, он по-прежнему оставался лишь школьником. Несовершеннолетним мальчишкой, единственным шансом которого утереть отцу нос было стиснуть зубы и продолжать долбить в ту стену, обрушение которой наконец-то расставит все по своим местам.       – Ты не никчемный, – подняла я глаза и ласково провела костяшками пальцев по его щеке. – Ты самый невероятный человек из всех, кого я когда-либо видела. Это правда. И то, что он злится на тебя из-за хоккея, говорит лишь об одном: ты побеждаешь. Это был твой выбор и…       – Что самое смешное, нет, поначалу не был, – покачал головой парень и, выпустив меня из объятий, подхватил свою кружку чая и сел на диван.       – В каком смысле?       Он неловко поджал губы, помолчав, а потом глубоко вздохнул:       – Ты ведь знаешь, что раньше я учился в сороковом лицее, да? – я утвердительно кивнула. – А про «Квантик» слышала когда-нибудь? Это подготовительные занятия перед начальной школой. Каждый день мама забирала меня после сна из частного детского сада, на котором, конечно же, настоял мой отец, и вела на эти курсы, где меня уже обучали математике и прочим точным дисциплинам. Я получал оценки и по результатам должен был поступить… ну, или не поступить в лицей. Но, признаться, я не особо старался, так как отец сказал, что место там мне все равно обеспечит и, если придется, наймет репетиторов. Короче, не удивлю, наверное, если скажу, что оценки мои были из рук вон плохие и никто в здравом уме меня бы в лицей не зачислил. – Он досадливо цыкнул и покачал головой. – Но первый раз в первый класс я все равно пошел туда, и приняли меня с распростертыми объятиями... Потом были круглосуточные репетиторы, слезы, нервы, скандалы, почему это я вдруг не победитель всех конкурсов и олимпиад, раз он столько в меня вложил. Хоккей пришелся на тот же период. Отец хотел, чтобы благодаря грубому командному виду спорта я привык к конкурентной борьбе и физическому напряжению. Но никаких планов относительно моего спортивного будущего он, конечно же, не имел, так как дальше, по окончании школы меня ждет МГИМО. С тепленьким местом на каком-нибудь факультете госуправления или чего-нибудь в таком роде. – Илья равнодушно пожал плечами, не выказывая ровным счетом никакого энтузиазма по этому поводу.       – Ты сказал «поначалу», – робко заметила я. – Потом что-то изменилось?       Он вдруг смутился, а я спохватилась слишком поздно и едва сдержалась, чтобы не шлепнуть себя ладонью по лбу. Ну конечно случилось. Майя Ушакова. Девочка в платье с васильками, которую он увидел на одной из тренировок и которая стала его первой любовью.       – Да, – подтвердил Илья – то ли отвечая на вопрос, то ли прочтя запоздалое осознание по моему лицу. – Потом каток стал местом, куда мне хотелось возвращаться. Впервые я почувствовал, что обрел что-то свое – обрел что-то, что не было выбрано или навязано отцом. А уже после то… особое чувство распространилось и на сам хоккей. – Он несколько неловко улыбнулся, покачав головой: – Мама всегда говорила, что я склонен до одержимости страстно влюбляться в то, что выбрал сам. Как-то в детстве притащил с улицы маленькую железную машинку – поцарапанную такую, без одного колеса. Но мне она казалась дико крутой, и я любил ее сильнее, чем все те дорогие игрушки, которые мне дарили родители и родственники. А потом мой младший брат… двоюродный, в Доминикану с которым ездили, помнишь? Ну так вот однажды он пришел к нам в гости и решил ее у меня забрать. Если честно, я до сих пор понятия не имею, начерта она ему сдалась такая, но, может, из вредности или еще что… И мама еще давай подзуживать, дескать, поделись, у тебя много других и гораздо лучше. Я отказал наотрез. А этот мелкий гаденыш все равно ее спер, пока я не видел. Потом я в итоге ее вернул, конечно, а брату навалял – чтоб неповадно было.       – Воу, – только и смогла прокомментировать я.       С другой стороны, злость и желание наказать того, кто отобрал у тебя что-то безмерно ценное – более чем естественная реакция психики. Так же, как и желание вернуть это назад во что бы то ни стало.       – Но мама же в целом тебя поддерживает, верно? – спросила я несмело. – Насчет хоккея. В тот день, когда я у вас была, мне так показалось.       – Поддерживает, – кивнул Илья, а потом подтвердил то, о чем я и так уже догадывалась: – Но тайком. С отцом никогда в открытую не спорит и вообще предпочитает в наши конфликты не встревать. Ее можно понять: займешь однозначную сторону, сразу потеряешь либо мужа, либо сына. Вот она и пытается усидеть на двух стульях. Так что с отцом я вечно один на один.       – И как… Как ты справляешься? – спросила я, затаив дыхание. Илья слабо улыбнулся в ответ и пожал плечами:       – Так себе, если честно. В основном просто жду, когда все это закончится, и делаю то, что должен. Часы идут только в одну сторону, календарь тоже пролистывается – и судьбоносные дни становятся все ближе… В конце концов, все важные матчи состоятся, вопрос с контрактами разрешится, разборы полетов пройдут, мне исполнится восемнадцать, я перестану быть должным – и вот тогда… – он не договорил, но вздохнул так глубоко и значительно, будто на секунду оказался в том самом будущем, где станет можно дышать точно так же каждый божий день.       Конечно же, первым моим порывом стало желание оказаться к Илье в этот самый момент как можно ближе, что я и сделала. Оставив свой недопитый чай, я слезла с барного стула, чтобы уже в следующую секунду оказаться у парня на коленях и прижать его голову к груди.       – Все у тебя будет хорошо, – шептала я, запуская пальцы в его коротко стриженные волосы на затылке и приятно поскрябывая ноготками. – Обязательно будет…       – Сейчас… важно, чтобы у тебя все было хорошо, Настен, – слегка качнул он головой, тесно прижимая к себе. – Не стоит дальше затягивать. Мы, конечно, можем запереться здесь еще на день или два, но время снаружи не остановится. Каждый отложенный час будет все сильнее усугублять напряжение у тебя дома. Пожалуйста, малыш, перетерпи.       И как бы мне ни хотелось возразить снова, я поняла, что страдания мои ни в какое сравнение не шли с теми, что много лет нес на своих плечах Илья. Я почувствовала себя неловко оттого, что привношу дополнительные хлопоты в жизнь этого чудесного человека. Пусть не слишком тяжкие, местами, быть может, даже приятные, но после всего услышанного я не имела морального права стеснять Илью и дальше.       – Хорошо, – наконец, через силу согласилась я. – Я пойду домой. Только… вещи из сушилки достану.       – Вот и умница, – мягко улыбнулся он, поцеловав меня в лоб, и позволил слезть с его коленей. – Я тебя провожу.       – Да не надо, я…       – Я тебя провожу, – повторил парень тверже, и я снова капитулировала перед его волей, втайне обрадовавшись, что не придется расставаться слишком скоро.       До моего дома было решено идти пешком. Все эти несчастные пятнадцать минут Илья не отпустил мою руку ни разу, привычно грея ее у себя в кармане.       Несмотря на то, что утро выдалось солнечным и довольно теплым, центральные улицы города пустовали. Видимо, дорвавшиеся до выходных нижегородцы, все как один планировали спать до самого обеда. Так что мы с Ильей пару раз даже по моему настоянию перебежали дорогу на красный свет. Хотя, конечно, мой принципиальный рыцарь страшно ворчал и говорил, что теперь, если я долго не буду выходить на связь, первым делом бросится просматривать актуальные сводки по ДТП.       Илья проводил меня до самого подъезда, долго целовал, гладил и обнимал, прочитал вдохновляющую мотивационную речь и сказал звонить сразу же, если что-то случится. А потом отправил домой.       Ледяной мандраж ударил мне в руки и ноги сразу же, как только за моей спиной хлопнула тяжелая дверь подъезда и я осталась одна. Сердце еще хранило тепло чужой поддержки и заботы, но тело коченело насмерть.       Отец должен был быть дома. Мать тоже. Наверняка, их очень разозлила моя выходка, ведь мама звонила несколько раз, написала кучу сообщений в телегу, которые я так и не прочитала.       Но где я была? Ни за что не скажу, что у Ильи, потому что тогда они все поймут и… Сука, каких же тупорылых дел я натворила! Уходила девочкой, вернулась женщиной! Блеск.       «Шлюха», – резануло мне по мозгам воспоминание, заставив болезненно поморщиться. Зато теперь есть достойный ответ: «Вся в мать!»       Нет, конечно же, этого я не скажу. Узнай отец про мамину интрижку, жизнь засияет воистину новыми красками. С другой стороны, это наверняка сместит фокус его ярости и отвлечет от меня. Тогда я смогу преспокойненько попивать чаек, злорадно наблюдая за тем, как уже мать плачет и умоляет его не рушить семью. А еще без конца извиняется, посыпает голову пеплом, предлагает варианты для своего наказания, после которого она обязательно станет самой верной и послушной женой. Но отец будет непреклонен. Прямо как она вчера.       И вот же я посмеюсь, если ей даже после такого удастся вернуть его благосклонность! Ведь всегда удавалось. Семнадцать лет жизни с ним не прошли даром, и оступаясь, нарываясь, ошибаясь снова и снова, она тысячу раз сменила стратегию своего поведения и в конце концов научилась ходить вокруг отца с изяществом канатоходца или воздушной гимнастки: вообще не касаясь земли и мастерски лавируя меж повсюду расставленных силков, она буквально танцевала сухой между капельками дождя.       Если вдуматься, даже за последние полгода совсем громких скандалов у них было всего пять или шесть. Но лишь единожды она осталась без содержания, да и это можно не считать, потому что и месяца не прошло, как карточки ее снова оказались разблокированы. Извинялась она бесподобно, видимо, что и говорить.       – Ты где была? – глухо зашипела на меня мать, приблизившись вплотную, как только я переступила порог квартиры.       От меня не укрылось, как раздулись ее ноздри, когда она мельком обнюхала меня. Но нет, я не то что не пила, но даже покурить не смогла из-за желания Ильи проводить меня до самого подъезда.       – Гуляла, – ответила я так же тихо, пожимая плечами и вешая пуховик в гардеробную.       – Не топчи тут, – цыкнула та, метнулась до ванной и принесла идеально чистый каплесборник под обувь. – Я все намыла.       Оно и было заметно. Полы и прочие горизонтальные поверхности в зоне моей видимости сияли чистотой и приятно пахли смесью отдушек разных моющих средств.       В гостиной кашлянул отец, и мама насторожилась, прислушиваясь. Но звуки телевизора не стали ни тише, ни громче. Значит, просто в горле запершило.       – Он не увидел твоих сапог на обувнице и спросил, где ты, – продолжала пояснять она, на всякий случай перейдя на совсем неслышимый шепот. – Я сказала, что ушла в школу помогать с оформлением к празднику.       Я посмотрела на нее как на дуру:       – Школьные праздники в официальные выходные не проводятся.       – Да, он тоже так сказал! – шикнула та грозно. – Это же мент, Настя, ему нельзя врать экспромтом! Короче, я отболталась чем-то еще, но… какого черта я вообще должна прикрывать твою жопу?!       Я тем временем стояла, согнувшись в три погибели, и стаскивала сапоги, а она, не дождавшись внятного ответа, продолжила сетовать на свою нелегкую жизнь:       – Я даже этой твоей Лизке не могла позвонить, чтобы узнать, там ли ты, потому что, если нет, я только сор из избы вынесу. А она наверняка растреплет родителям, обо всем узнает Евгений и тогда…       Я разогнулась и встретилась с ней взглядом:       – У Ильи. Я ночевала у Ильи.       Пару секунд мама удивленно хлопала глазами, будто подгружая в свой мозг неожиданную информацию, а потом анализируя ее и делая соответствующие выводы. С каким-то извращенным, болезненным наслаждением я вглядывалась в ее лицо и ждала, когда озарение наконец посетит ее и я… Если честно, не знаю, на что я рассчитывала. Что мама поймет, какую глупость я сделала по ее вине, и устыдится? В конце концов та смерила меня оценивающим взглядом и подозрительно прищурилась:       – Его родители тебя впустили? Господи, Настя, стыдоба-то какая…       Я решительно мотнула головой:       – У него есть своя квартира.       Еще одна секунда размышлений – и глаза мамы округлились в понимании:       – Ты… вы… вы что?..       – Да, – постаралась ответить я холодно и равнодушно, но сердце мое гулко ухало внутри, угрожая перебить наш заговорщический шепот.       Мама поджала губы в настолько тонкую линию, что сложно было поверить, чтобы, полные и чувственные, они в самом деле могли исполнить подобный фокус.       – Вы предохранялись? Ты пьешь свои таблетки? Потому что…       – Мам, – снова перебила я, ощущая горячую тесноту внутри. – Ты живешь своей жизнью, а я своей, помнишь? Мы прикрываем жопы друг друга перед отцом, а в остальное не лезем. Как ты и просила: понимающе и чисто по-женски. Окей?       Мы буравили друг друга взглядами. Я видела сложную работу мысли, которая отражалась на красивом мамином лице, и могла лишь догадываться, какой сложности борьба в ней сейчас разворачивалась: мать против женщины, женщина против матери.       Я затаила дыхание и спрятала за спиной дрожащие руки, втайне надеясь, что сейчас выхвачу оплеуху за то, что убежала и не брала трубки, что заставила ее не спать всю ночь, обзвонить все морги, выпить пузырек успокоительного, а потом, нахалка такая, посмела вернуться домой и смотреть своими бесстыжими глазами, как ни в чем не бывало, а еще хамить и нагло заявлять, что потеряла девственность на хрен пойми какой квартире с еще более хрен пойми кем.       – Ладно, – кивнула она однако, и я расслышала, как со звоном бьющегося стекла осыпаются на пол осколки моих последних надежд. – Иди к себе.       Крепко стиснув кулаки и вонзаясь в ладони ногтями, чтобы не зареветь, я отправилась в свою комнату, а мама тем временем, будто в мгновение ока полегчав, упорхнула в гостиную, ласково щебеча, что Настена вернулась из школы, а через часик будем обедать.       Я заперла за собой дверь в комнату и еще какое-то время просто стояла возле нее, оглядываясь. В том ли было дело, что домашняя обстановка поменялась в корне, или же нечто неуловимое за ночь изменилось во мне, но родную спальню, в которой я прожила всю свою жизнь, я больше не узнавала. Точнее, нет: она ощущалась так, будто бы я отсутствовала не одну ночь, а много-много лет, и вот теперь она, застывшая и оттого слегка печальная, встречала меня ворохом уютных воспоминаний, которые теперь навевали тоску по прошлому.       Вот большая кровать с жаккардовым пыльно-розовым покрывалом и витыми прутьями изголовья, которую я вытребовала у родителей, насмотревшись американских фильмов про подростков. Белая прикроватная тумба с лампой, на которой уже примерно вечность висит пластиковая корона принцессы. Вон там в углу большое кресло, в котором когда-то сидела мама, когда читала мне сказки, а теперь постоянно навалены шмотки.       Чуть в стороне от окна – стол для уроков, стихийно поделенный пополам ноутбуком с учебниками с одного края и большим макияжным зеркалом и горой косметики – с другой. В углу зеркала с седьмого класса прилеплены два розовых сердечка с блестками. А еще огромный белый гардероб с распашными дверцами, занимающий всю стену напротив кровати. Если хорошенько в нем покопаться, наверное, можно будет отрыть мой детский комбинезончик цвета красной фуксии, в котором я гоняла лет эдак в три-четыре. Мама говорила, что с ним намного проще было отслеживать, по-прежнему ли я ураганю на детской площадке или опять куда-то нелегкая понесла… Мягкие игрушки, дорогие куклы, огромный плюшевый медведь с волшебной палочкой, торчащей из дырки в башке, ажурные подушки, ароматические свечи, модные журналы, целый стеллаж с любовными романами, оформленный новогодней гирляндой, плакат с Рапунцель над кроватью и бессчетное количество грамот в рамках на стенах – все это смотрело на меня в легком изумлении и зарождало в груди навязчивое желание извиниться и выйти.       Выйти куда угодно, вообще без разницы – лишь бы не сидеть тут живым доказательством, что детство кончилось.       Я даже оглянулась на дверь, но тягостное предчувствие того, что находилось за ней, заставило меня перевести взгляд на зеркало рядом. Такое же высокое и вполне сравнимое в ширину, оно напомнило мне сказку про Алису в Зазеркалье и тот наполненный удивительными существами волшебный мир, который, по заверениям автора, должен был находиться по ту сторону.       Отчаянное желание шагнуть туда и провалиться в какие угодно приключения – веселые, страшные, опасные, невероятные – не такие тоскливые, как те, что следовали за мной неотступно уже больше месяца, побудило меня аккуратно прислониться подушечками пальцев к прохладной и гладкой поверхности зеркала. За секунду до этого сердце сладко екнуло глупой надеждой, но потом пальцы мои уперлись в собственное отражение – и развеяли наваждение.       Никакой, сука, магии. Даже в комнате почти диснеевской принцессы.       – Настен, мы чай собрались пить, – раздался приторно участливый мамин голос из-за двери. – Будешь с нами?       – Нет, – ответила я прохладно, безотрывно всматриваясь в отражение и вспоминая уже другие байки, про зловещего призрака кровавой женщины, что живет в зеркале и утаскивает особо любопытных к себе в кошмар.       Мама бросила что-то вроде «ладно» и отошла от моей двери.       – Мэри, Мэри, – вздохнула я, троекратно стуча костяшками по зеркалу. – Приди и забери меня отсюда нахуй.       Потом я долго валялась на кровати и смотрела в потолок, утешая себя мыслью, что сегодня большой мир меня больше не тронет. Отписалась Илье, сообщив, что разговор прошел сносно, особого скандала не было и под домашний арест меня не закрыли. Тот ответил, что очень рад за меня и напомнил про завтрашний хоккейный матч. Я жалобно застонала, зарываясь лицом в подушки и смиряясь с неизбежностью: еще одна нервотрепка впереди.       В последний раз Лизка была онлайн полчаса назад, значит, уже проснулась. А еще пребывала в счастливом неведении о последних новостях из моей личной жизни. Стоило ли ей вообще обо всем докладывать? Сама узнает как-нибудь потом… А сейчас мне и нужно было-то всего лишь аккуратненько отмазаться от похода в кино с ней, Борисовой, Рыжовой и Кондратьевой. Сложно разве?       Минут двадцать я потратила на то, чтобы так и эдак покрутить формулировку своих веских причин и слезных оправданий, но каждый раз получалась какая-то малоубедительная срань. В итоге я все стерла и, глубоко вздохнув, отправила подруге прямой удар в челюсть:       << Я переспала с Ильей.       Это должно было ее дезориентировать и на какое-то время лишить способности к критическому мышлению.       Когда-то давно я думала, что новость о том, что я потеряла девственность, Лизка узнает уже в течение первых десяти минут после события. Но теперь, учитывая все обстоятельства, вспоминать об этом было все равно что насмехаться над собой.       >> ЧТООООО?!!!!!       >> Бля… щас…       И тут же перезвонила. Призывая на помощь всю свою силу воли, я подняла трубку.       – Алло…       – ЧЕГО?!! – взвыла подруга на том конце. – Ты прикалываешься, что ли?!       – Нет.       – Когда? Как? В каком смысле?!       – Что значит, в каком смысле?       – В смысле… совсем?       Я выразительно закатила глаза:       – Нет, блядь, на полшишки! Как может быть «не совсем», Лиз?       – Но… нахрена?!       – Ты так и будешь тупые вопросы задавать?       На том конце повисла пауза. Потом что-то грохнуло, девушка выматерилась, бросила мне «погоди», а спустя минуту я услышала хлопок балконной двери и звук сигаретной затяжки.       – У тебя родители не дома, что ли? – удивилась я такой наглости.       – В «Ашан» укатили, – небрежно ответила та, и я почти увидела, как она дергает плечом и хмурит брови. – Рассказывай давай.       – Ну… когда мальчик встречает девочку…       – Насть!       – Ладно, ладно…       Я рассказала ей все с самого начала. С того момента, когда к моему подъезду подъехала черная тойота с мамой на пассажирском кресле, а закончила нынешней минутой. Лизка много охала, возмущалась, сетовала и бурчала на моментах про скандал и побег, но, слава богу, рассказ про секс слушала преимущественно молча, лишь изредка вставляя уточняющие вопросы. И несмотря на то что я очень сильно смягчила свои впечатления, чтобы вдруг не выставить Илью в плохом свете, упоминание о неприятности всего процесса, кажется, ее обеспокоило. Хотя возможно, она не столько за меня переживала, сколько проецировала мой рассказ на свой когда-нибудь будущий первый раз.       В завершении я отдельно подчеркнула, что Илья вел себя образцово-показательным образом, мы предохранялись, а еще с утра мне притащили круассаны и потом утешили.       – Я в ахуе, если честно. Причем даже не знаю, от чего больше, – подвела она итог, когда я замолчала. – Мне сложно осуждать твою маму, ведь она типа… твоя мама и все такое, но поступок ее дрянь. Но, наверное, еще больше у меня в голове не укладывается мысль, что вы типа теперь будете делать вид, будто ничего не было, и закрывать глаза на… всякое.       – Лизок, только не говори своей маме, ладно? Сама знаешь, что это неизбежно дойдет и до дяди Жени.       – Да знаю, – вздохнула подруга, судя по звукам, закуривая еще одну. – Не скажу. Про Казанцева тем более буду молчать как рыба. А то не дай бог еще и обо мне чего подумает… Слушай, мне кажется, тебе надо развеяться. Я очень сочувствую тебе и ужасно хочу обнять. Давай, может, сходим сегодня куда-нибудь?       – Нет, я… надеялась побыть сегодня дома, если честно. Хватит с меня впечатлений.       – Ну, значит, завтра, да? – она спросила это с такой надеждой в голосе, что я даже как-то растерялась и начала что-то невнятно блеять:       – Я… Лизок, не знаю, если честно… Я все еще не очень хорошо себя чувствую после всего… так что… Давай я тебе ближе к вечеру отпишусь, ок?       Подруга ответила спустя короткую, но очень напряженную паузу, за время которой я успела по привычке сунуть большой палец в рот и начать грызть кожу возле ногтя.       – Плохо себя чувствуешь? – протянула она подозрительно. – У тебя болит, что ли, до сих пор что-то?       – Нет, – замотала я головой, снова как нарочно вспомнив о тупых болезненных толчках в глубине живота. – Совсем нет. Просто… морально устала. Вообще без сил. Понимаешь? Я еще из комнаты толком не выходила после возвращения. А впереди совместный обед и ужин, так что… вот.       Снова пауза. Дольше предыдущей. В конце которой послышался протяжный, но как будто смиряющийся вздох:       – Я просто с тобой хотела побыть, Мэй Нюй, – призналась подруга. – Ты теперь постоянно со своим Ильей… а после того, что случилось, так вообще, наверное, не отлипнете друг от друга сто лет. А я соскучилась очень…       – Лизок, – мяукнула я, переполненная горьким коктейлем из жалости и чувства вины. – Ну не грусти. Ну… может, мне полегче станет, м? А нет, так потусишь с девчонками. Они ведь вроде классные?       – Классные.       – Ну вот видишь, – ободряюще улыбнулась я, хотя понимала, что Лизка этого не увидит. – Посмотрите фильм, сходите куда-нибудь поесть, поржете, хорошо проведете время. Мир же не сошелся на мне клином, так?       – Наверное…       Признаться, мне ужасно хотелось пойти с ней и провести время, как в старые добрые: слоняться по улицам, хохотать, беситься, курить в укромных местах, тратить карманные деньги на ерунду, накупить перед сеансом в кино столько снэков, что едва помещалось в сумку, потом все это есть, таская друг у дружки… Причем делать все это без каких-то там классных других девчонок, потому что нет никого более классного в мире, чем мы с Лизкой. Но, к сожалению, для Ильи завтрашнее мероприятие было важно, и я не могла сказать ему «нет».       А Лизка… Она расстроится, конечно, но не смертельно же? Погорюет немножко и махнет рукой. В конце концов, невелика потеря: всего-то один раз не схожу с ней погулять.       Вечером я тянула до последнего, не говоря финального своего решения: трусила, стыдилась и хотела дождаться совсем позднего часа, чтобы Лизка уж точно не стала перезванивать и ворчать. Но она написала мне сама:       >> Ну так че? Ты решила, идешь или нет?       << Нет(( Давайте без меня.       К облегчению моему, на это подруга ничего не ответила – и просто вышла из сети.       Весь тот день и половину следующего дома царила фальшиво благостная обстановка. К завтраку мама испекла ватрушек, сварила на всех ароматного кофе, а потом долго и преувеличенно вздыхала, что забыла купить копченых ребрышек на солянку – и погнала меня в супермаркет. Я была рада вырваться из этого театра одного актера, тем более что наигранность момента, кажется, замечала только я. Отец принимал все как данность, и это навело меня на подозрение, а не была ли я такой же слепой и доверчивой всю свою жизнь до последних событий.       Илья написал, что задерживается с делами, поэтому скорее всего не успеет забрать меня из дома. Я предложила встретиться уже у Дворца спорта и, дождавшись согласия, начала неторопливо собираться.       И поскольку времени до матча было еще много, а душа уже рвалась покинуть стены комнаты и квартиры в целом, я сама не заметила, как уложила волосы сложнее обычного и накрасилась по полной выкладке: с легким контурингом, нюдовыми тенями, шикарными стрелками и даже блеском для губ. И как следствие, просто в джинсы и свитер впрыгнуть себе не позволила, пришлось соответствовать. Легкомысленное шифоновое платье, черные колготки, высокие плотные гольфы и теплая кофта крупной вязки – внутри все сладко сжималось от предвкушения восхищенного взгляда Ильи.       До Дворца спорта дошла пешком за всего-то полчаса, чтобы сэкономить жалкие остатки карманных денег и в понедельник купить себе новую «ашкудишку». К шести вечера сильно похолодало, так что я всю дорогу шлепала по замерзающим лужам и шмыгала потекшим на пробирающем ветре носом. Но бодрилась – впереди меня ждало не просто самое настоящее свидание, но и интересное событие, участвовать в котором мне прежде не доводилось.       Масштаб этого самого события стал очевиден мне еще примерно за две остановки до Дворца спорта – все общественные парковки, обочины, каждый свободный уголок был заставлен машинами, причем чем ближе я подходила к месту проведения мероприятия, тем агрессивнее люди боролись за каждый клочок земли. Казалось, полгорода съехалось на то, чтобы поглазеть на матч. А перед зданием Дворца толпилось столько народу, что я почувствовала себя не только одиноко, но еще и глупо.       Я замерла в центре площади и испуганно оглядывалась по сторонам, когда мимо меня прошла большая и очень громкая компания с сине-белыми шарфами, шапками и куртками команды «Торпедо». По диагонали им двигалась группа поменьше, с сине-красной атрибутикой и тоже что-то кричала. Я поняла, что это фанаты «СКА», а я стою прямо у них на пересечении, готовая хлопнуться в обморок от ужаса, но точно не сбежать, так как ужас этот буквально парализовал мне ноги.       – СКА с Невы вперед! – кричал один из сине-красной группы.       – Ла-ла-ла-ла-ла-а-а… – хором запели остальные.       – Нас победа ждет! – продолжил первый.       – Ла-ла-ла-ла-ла-а-а… – ответили ему.       Эти незатейливые стихи заставили торпедовцев среагировать.       – Бело-синий самый сильный! – крикнул один в мегафон и тем самым напрочь заглушил питерцев.       – Пиздец, – охнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги.       – Насть! – окликнул меня знакомый голос, и я еще не успела отловить взглядом источник звука, как уже оказалась в плену крепких объятий. – Я тебе звоню, звоню…       – Тут… кричат, – подняла я на Илью перепуганный взгляд.       Парень нахмурился, посмотрел на фанатов, потом снова на меня – и просиял улыбкой:       – Испугалась, что ли? Да ты не бойся, они мирные. Это не околофутбольщики. Смотри вон, видишь? Им плевать и на нас, и друг на друга.       Я оглянулась на обе группы, которые, в самом деле, погорланили каждая свои кричалки и разошлись в разные стороны, занятые, кажется, исключительно внутренним настроением в коллективе. В тело мое вернулась жизнь.       – Давно стоишь? Замерзла небось, – снова привлек мое внимание Илья и потянулся к губам, но замер на полпути. – У тебя помада?       – Блеск.       – Жаль, – с досадой вздохнул он. – Я бы тебя поцеловал, но сейчас весь перемажусь и буду выглядеть как клоун. – После чего чмокнул в щеку, взял за руку и повел к одному из боковых входов.       Все время в очереди мы проболтали о последних новостях. Илья рассказывал, что большую часть дня просидел у репетиторов, потом ездил по делам отца, которые отняли слишком много времени. Затем подробно расспросил меня об обстановке дома, планах на воскресенье и все в таком духе. После того, как мы прошли рамку и досмотр сумок, проверку билетов и другие формальности, спустились в гардероб.       – Ты с ума, что ли, сошла? – обалдел Илья, бегая взглядом по моему короткому платью и полуголым ногам. – Насть, там же лед! Там холодно!       – Сильно? – спросила я, чувствуя себя не самой красивой и очаровательной, как планировала, а набитой дурой.       – Ну… Градусов пятнадцать. Может, семнадцать. Твою же ж мать… – он продолжал разглядывать меня, рассеянно ероша волосы у себя на затылке, и, видимо, соображал, что со всей этой красотой теперь делать.       – Извини…       – Да чего ты извиняешься-то, дело же не в этом, – огорченно цыкнул он. – Ты то без варежек, то с голыми коленками... Насть, я понимаю, что приятно, когда о тебе заботятся другие, но и самой тоже нужно иногда думать хоть на полшага вперед.       – Илья, я…       – Ладно, – отмахнулся он, смиряясь с чем-то внутри себя. – Мой косяк, должен был предупредить от дресс-коде и не надеяться, что ты сама догадаешься. Так что это ты извини. Я сейчас вернусь.       А потом ушел разговаривать с гардеробщицей, чтобы, как позже выяснилось, вернуть мой шарф.       Все это время я стояла, будто пыльным мешком огретая, и не смела шелохнуться. Вокруг люди и правда были одеты тепло. Некоторые сменили шарфы и шапки с повседневных на фанатские, но теперь я понимала, что это не просто мерч и дань уважения любимой команде, а своего рода даже необходимость. Некоторые пробегали скользящим взглядом по моим ногам, но воспринималось это мной не как комплимент, а как удивление или насмешка.       «Ничего себе, вырядилась», – практически слышала я их мысли и хотела провалиться сквозь землю.       – Иди сюда, – приказал подошедший Илья и принялся застегивать мне все пуговицы на кофте, а потом намотал сверху шарф. Сам он, кстати, тоже был одет довольно тепло, в джинсы и плотную толстовку из футера.       – Я просто подумала, – лепетала я, оправдываясь, – что раз это свидание… Мне стоит выглядеть соответствующе… красиво…       Рука парня замерла, и я подняла на него неуверенный взгляд. На лице того читалось неприкрытое удивление.       – Красиво? – уточнил Илья, обреченно покачал головой и взял мое лицо в ладони. – Ты очень красивая, малыш. Я уже говорил тебе сто раз об этом. Не надо было изобретать ничего. Я ценю – правда, ценю, но… это же время, усилия и вообще. Серьезно, я же тебе совсем недавно говорил: мне этого всего не нужно. – Тут он вдруг осекся, а потом с деланным подозрением уточнил: – Или у тебя тут с кем-то еще свидание?       – Нет, – замотала я головой тут же, перебивая его абсурдную мысль. – Для тебя.       Его теплеющий с каждой секундой взгляд был похож на восходящее над окоченевшей землей солнышко и согревал получше всех шарфов мира.       – Ну, значит, расслабься уже наконец и будь собой. Для меня гораздо лучше, если ты не разболеешься и в понедельник я увижу тебя в школе. Хорошо? – После того, как я согласно кивнула, он крепко обнял меня, слегка баюкая, и прижался губами ко лбу. – О тебе же забочусь, балда. Не дуйся на меня, пожалуйста.       И я решила, что легче просто признать за собой косяк, смириться с ним, отпустить и ни в коем случае не дуться. В идеале бы еще, конечно, поцеловать Илью в знак примирения, но я, дура, зачем-то накрасила губы.       На трибуны мы поднимались медленно. Илья шел впереди, проталкиваясь среди толпы, и крепко держал меня за руку. Без своего защитника я бы здесь с ума сошла от панического приступа и страха быть раздавленной или, хуже того, растоптанной. Но с Ильей мне было море по колено. На фоне других людей он выглядел внушительно и надежно, но при этом не демонстрировал опасности. Пару раз, довольно грубо нарушив чужие границы, чтобы пройти и вывести меня из столпотворения побыстрее, парень извинился перед пострадавшими так вежливо и учтиво, с мягким, кротким, почти щенячьим взглядом, что даже ни разу не был послан нахуй, а наоборот – все понимающе кивали и уступали дорогу. Очень удобно.       – Сегодня будет громко, – с предвкушающей улыбкой сообщил Илья, когда мы наконец-то заняли трибуны.       – Почему? – оглядывала я лед ровно с того ракурса, с которого обычно видела трансляции по телевизору, и не замечала никаких предпосылок для ажиотажа.       – Фанатский сектор битком, – кивнул он в угол на противоположной стороне коробки. – У «Торпедо» очень клевые фанаты, настоящие черти, посмотришь.       Там в самом деле занималась какая-то суета. Приглядевшись, я различила людей, переговаривающихся по рации, все того же мужчину с мегафоном и даже барабаны.       Рядом на небольшой сцене разогревалась группа поддержки с помпонами, а на большом экране транслировались лица зрителей с самодельными плакатами, в мерче и с сине-белой раскраской на щеках. А потом крупным планом показали грузного дядечку в огромной перьевой шапке индейского вождя. Глядя на все это, я поняла, что нахожусь в эпицентре какого-то очень важного события, объединяющего нижегородцев, независимо от пола и возраста, и у них тут целая грандиозная тусовка, которая раньше проходила мимо меня. Наверное, в это можно было даже влюбиться. И взволнованный энтузиазм, который я читала в глазах Ильи, подтверждал мое предположение.       Когда на лед выехали команды, трибуны порвало в приветственном вопле, и я почувствовала, как внутри меня тоже зарождается что-то горячее и будоражащее, стремящееся слиться с остальными в бурном эмоциональном потоке.       Следить за первым периодом было несложно, тем более что он сложился крайне позитивно для «Торпедо». Две шайбы, оказавшиеся в воротах «СКА», запустили по трибунам несколько так называемых волн, участвовать в которых оказалось очень весело. Фанатский сектор бил в барабаны, мужчина с мегафоном грел болельщиков и инициировал кричалки без остановки, отдавая всего себя и замолкая только на время игры. Тем не менее, уровень его самоотдачи вызывал неприкрытый восторг. Я спросила Илью, не платят ли ему, ведь проделанная работа колоссальна. Парень ответил, что вряд ли: фанаты «Торпедо» и правда такие.       Ощущение праздника не покидало меня все время. В перерыве перед вторым периодом на трибунах шла лотерея, а по льду катались девочки из группы поддержки и стреляли за щиток из помповых ружей футболками с фирменным логотипом «Торпедо» – красным оленем.       Нам с Ильей, к сожалению, ничего не досталось, зато у меня появилось время, чтобы уточнить некоторые игровые моменты, которые я не понимала, но боялась навязываться с вопросами раньше, так как Илья был чрезвычайно увлечен происходящим на льду. По опыту со своим отцом я знала, что лезть в такой момент мужчине под руку лучше не стоит.       Во втором периоде «СКА» вышли агрессивнее, чем были, и уже за первые пять минут сравняли счет. Я настороженно глянула на Илью, тот чуть посерьезнел во взгляде, но расстроенным пока не выглядел.       – Мы можем проиграть? – тихонько предположила я, замечая те же настроения у людей вокруг.       Илья вздохнул, не отрывая взгляда ото льда:       – Конкретно со «СКА» мы можем сыграть вообще с любым счетом. Как-то выигрывали 8:3, а уже в следующую встречу продули 5:0. Поэтому такое шоу каждый раз.       – Понятно, – кивнула я, хотя понятным мне было лишь то, что вечер может закончиться совершенно непредсказуемым образом.       Ведь если «Торпедо» проиграет, Илья расстроится, так? Насколько близко к сердцу он это воспримет? Опять же, по опыту жизни с отцом, я знала, что проигранный матч может отравить жизнь всей семье на целый вечер, а то и дольше. И если такое произойдет, то на какой ноте мы расстанемся сегодня с Ильей? Можно ли будет считать, что свидание прошло плохо?       С этого момента я стала напряженнее следить за игрой, ощущая себя при этом совершенно беспомощной: судьба моего свидания зависела от того, с какой скоростью двигаются и как метко бьют те несколько человек, которых я даже в лицо не знала.       Конец второго периода выдался сложным. Вратаря «Торпедо» буквально расстреляли. Тяжелый и с виду неповоротливый, замурованный в амуницию наглухо, он демонстрировал чудеса проворности и буквально акробатической гибкости. Невольно проецируя ситуацию на Илью, я с ужасом наблюдала, как на чудовищной скорости вратаря сносят со своего места прямо с воротами, как его, беднягу, затаптывают острыми коньками и наваливаются гурьбой.       – С тобой тоже такое происходит? – охала я, цепляясь за рукав толстовки Ильи.       Тот лишь пожал плечами:       – Бывает.       – Кошмар какой! Это опасно!       – Не особо. Вообще-то, вратарь неприкосновенен. Игрокам дикие штрафы за него и его зону дают, если что не так. Защитники или нападающие в разы чаще травмы получают.       – Куда чаще? Его же убивают там!       Илья улыбнулся и прижал меня к себе за плечи:       – Нет, малыш. Никто его не трогает нарочно. Выгребает он, только если из зоны выходит. На общем поле он перестает быть царем и богом.       – Но ты же не выходишь обычно? – подняла я на него распахнутый взгляд.       – Очень редко. Я же рассказывал тебе, у меня другой стиль игры. Я…       – …стенка. Помню. Рискует у вас второй.       – Угу, – одобрительно кивнул Илья, видимо, гордясь, что я запомнила.       Я задумалась. С одной стороны, рискованный стиль игры был как будто полезнее для команды, пан или пропал, отобрал или тебя обвели и закинули шайбу в пустые ворота. С другой – лично мне не хотелось бы, чтобы Илья вел себя таким образом. Жертвовать здоровьем и красотой… ради чего? Одной шайбы? Бред какой-то.        Я вдруг подумала, как бы сама поступала, окажись на льду, во вратарской амуниции, один на один с нападающим – и… почему-то даже не засомневалась, что вышла бы из зоны и бросилась врагу наперерез. Сдохнуть, даже не попытавшись – вообще не мой стиль игры. Хотя с другой стороны, смотря кто нападает…       Во втором перерыве на трибунах мы не остались, так как я захотела в туалет, а Илья вызвался показать мне дорогу. А на обратном пути я попросила сфоткать себя с Ториком, чуваком в ростовой кукле оленя, сняв при этом шарф и расстегнув кофту. Хоть где-то удастся блеснуть неподобающим, но все же очень симпатичным луком.       – Какие люди и без охраны! – раздался вдалеке голос, когда я, дав прощальные «пять» Торику, забрала у Ильи свои вещи. – А мы все думали, придешь или не придешь.       Илья обернулся и изобразил подобие улыбки, что меня немало насторожило. Я так и замерла на месте, наблюдая, как он идет навстречу и здоровается за руку с двумя парнями нашего возраста.       Один был ростом практически с Илью и весьма хорош собой, возможно, шарма ему придавал озорной блеск в глазах и родинка над губой как у Мэрилин Монро; второй – поменьше, но шире в плечах, не цеплял взгляд вообще ничем.       – А это кто? – кивнул на меня тот, что с родинкой.       – Это… – выдохнул Илья, подзывая меня рукой. – Я тут не один, да. Это Настя… моя… девушка. Настя, это Денис и Марк, мои сокомандники.       Я послушно подошла, вежливо кивнула и даже слегка присела в подобии реверанса, одаривая новых знакомых улыбкой теплоты и радушия. Из-за того, что Илья встрече был явно не рад, я чувствовала ответственность момента и изо всех сил подавляла волнение, собираясь непременно понравиться. Ведь мама говорила, что нравиться друзьям и родителям своего парня – залог долгих и счастливых отношений, потому что в таком случае никто не станет капать ему на мозги и сеять сомнение в правильности его выбора.       – Настя? – вдруг переспросил парень с родинкой – видимо, Денис. – Ничего себе. Так ты из-за нее, получается, в Питере финал продул?       Я вздрогнула, будто его слова толкнули меня в грудь. Продул финал? Из-за меня? Почему я вообще первый раз об этом слышу?       – Не из-за нее, – покачал головой Илья, но явственно проступившее напряжение в его голосе мне совсем не понравилось. И, наверное, будь эти парни более сообразительными – или будь они, по крайней мере, его друзьями, – то поняли бы, что тему развивать не стоит. Однако эти ребята невербального предупреждения не расслышали – ну или же предпочли его проигнорировать.       – Да по-любому из-за нее, – укоряюще покачал головой второй парень, Марк, рассматривая меня с головы до ног, отчего мне захотелось срочно прижаться к Илье, но я не была уверена, что момент подходящий. – А то мы не знаем, как ты ведешь себя, когда у тебя башню из-за девушки срывает. Вообще нихрена не видишь и не слышишь, думаешь не о том и самые легкие шайбы пропускаешь.       – Как говорит наш тренер, кабаки и бабы доведут до цугундера, – обратился Денис исключительно ко мне. – Особенно в случае с Илюхой. Там если вдруг что в голове перемкнет, мозг вообще работать перестает. Нельзя ему девушек заводить, всегда это плохо заканчивалось. – И доверительно подмигнул.       Всегда? Что тут вообще происходит? Мозг мой кипел от переизбытка информации, выдавая случайные наборы ассоциаций и флэшбеков. В тот момент у меня вдруг появилось стойкое ощущение, что все это я уже слышала – может, не теми же самыми словами, но какими-то очень похожими. Илья, отношения, хоккей, бывшая… Но слепить все воедино не получалось – я слишком переживала, не понимала контекста ситуации, и мысли мои отказывались выстраиваться в единую стройную линию.       – А мы-то все голову ломали, чего Казанцев таким рассеянным стал, – тем временем хохотнул Марк. – А тут… вона чего. Теперь все понятно.       – Но ты знай, искусительница, – грозно погрозил мне пальцем Денис, не давая вставить Илье слова, – сгубишь одного вратаря – у нас второй есть. Всех не пере…       – Так, стоп! – обрубил их Илья наконец, да так строго, что оба в самом деле присмирели и лишь невинно заулыбались, а вот я расслышала в его тоне знакомые металлические нотки, которые не сулили ничего хорошего. – Чего набросились, стервятники?       Но ответом на его вопрос стал лишь красноречивый взгляд Дениса по моим полуголым ногам – такой нахальный, что мне захотелось прикрыться. Илья, видимо, тоже все понял, потому что после затянувшейся паузы, во время которой они как будто вели мысленный диалог, парень решительно завел меня к себе за спину.       – Не надо тренеру говорить, – попросил Илья в конце концов.       – Не скажем, – миролюбиво кивнул Марк. – Но Даньку новость точно понравится. – И улыбнулся так гаденько, будто перед ним самый настоящий враг стоял, но никак не сокомандник.       Даня. Тот самый второй вратарь, который должен был поехать в Питер, если бы не Илья. Тот самый опаснейший конкурент с рискованным стилем игры. Помню-помню. Чем лучше играешь, тем чаще стоишь в воротах – тем больше шанс, что тебя заметят и предложат контракт. А при чем тут я вообще?       – Моя личная жизнь никак не отразится на тренировках, – заявил Илья уверенно. – Тогда в Питере был… форс-мажор. Критическая ситуация. Уверен, окажись любой из вас в ней, тоже бы… башню снесло.       Но парни лишь многозначительно переглянулись, будто бы подавляя очевидную насмешку.       – Все будет нормально, – настоял Илья.       Марк тяжело вздохнул и посмотрел ему в глаза:       – Свежо предание, как говорится, да верится с трудом. – А потом пихнул Дениса в бок и жестом предложил уйти. – Давай, до понедельника.       Мы молча проводили ребят взглядом. Ко мне обратно Илья лицом так и не повернулся. Злился? На них? Или… на меня?       – В прошлый раз? – тихо спросила я, тщетно пытаясь разобраться в том, что тут только что произошло. – Что он имел в виду? Что было в прошлый раз?       – Не сейчас, Насть, – ответил Илья резче, чем обычно. – Я сейчас не в настроении это все обсуждать.       – Почему… почему ты не сказал мне про Питер? И про финал?       – Может, потому что ты не спрашивала? – Он наконец-то обернулся и поймал мой взгляд, и в его темных глазах я отчетливо видела обиду. Она хлестко ударила меня по нервам.       Судорожно припоминая, что именно тогда происходило и почему я так и не нашла повода поинтересоваться о результатах сборов Ильи, я вдруг поняла, что мне было банально наплевать. Буллинг, драка, сотрясение, больничный, потом примирение с Лизкой и возвращение в школу… Все то время Илья был настолько заботливым и внимательным, так часто извинялся за то, что бросил меня в сложный момент, что я радостно купалась во всем этом, как в заслуженной горячей ванне после изнурительного трудового дня. Воспринимала его внимание как должное и считала себя самой несчастной – буквально единственным человеком на всем белом свете, чьи чувства были важны. Вполне вероятно, Илья тоже так считал, и потому не стал нагружать меня еще и своими душевными тяготами. Но вот теперь мы оказались в этом самом моменте.       – Но у меня же… были причины, – попыталась оправдаться я. – Поэтому как-то даже не подумала…       – О чем именно? – изогнул бровь он.       «О том, что у тебя тоже могут быть проблемы», – пронеслось в моей голове стремительно, но мысль эта мне не понравилась: слишком стыдно было признавать очевидное и его озвучивать.       – Ты говорил, что вы в любом случае не выиграете, потому что в Питере своя молодежка, – уцепилась я за другое воспоминание, которое выставило бы меня менее эгоистичной сукой. – Не думала, что ваш проигрыш зависел от каких-то других причин. И ты… сам не выглядел расстроенным.       Если честно, я понятия не имела, выглядел ли Илья как-то еще, кроме как виноватым передо мной лично – просто не фокусировалась на этом в тот момент, а ловила лишь самое приятное.       – Знаешь, что самое забавное? – уже по одной только его интонации я поняла, что дальнейшее будет каким угодно, но точно не забавным. – Все спросили. Даже отец, которому обычно плевать. Даже Егор, хотя наши с ним отношения тогда уже заметно испортились. А вот моя собственная девушка – нет. И когда я спрашиваю ее почему, она говорит, что просто не подумала. У нее мысли не возникло спросить. – Он шумно и чуть с присвистом вздохнул, встряхивая головой, будто оглушенное животное. – Ладно, это все уже неважно. Дело прошлое.       – Илья… – мяукнула я, окончательно ломаясь под грузом вины и сожалений. – Прости я… Прости, пожалуйста, я очень глупая и думаю только о себе. Мне ужасно стыдно сейчас, ты… Боже, я страшно проебалась, Илья, прости.       Мы снова встретились глазами, и на мгновение мне показалось, что сейчас он, как и всегда, когда видит, что мне больно и плохо, отбросит все собственные эмоции, шагнет вперед, прижмет к себе и скажет, что все хорошо и сам он готов на все, лишь бы я не расстраивалась и не грустила.       – Я знаю, – вместо этого ответил Илья, так и не двинувшись с места. – Знаю, что стыдно. И что ты сожалеешь, тоже знаю. Я… Насть, я честно надеялся, что смогу как-то справиться с этой ерундой внутри себя и просто забить. И до этого вечера мне казалось, что у меня это получилось. Но, видимо, я себя переоценил. Я… не хочу тебя обвинять и не хочу делать этот разговор еще тяжелее для нас обоих. Дай мне время остыть, ладно? Обещаю, потом мы просто двинемся дальше и обо всем забудем. Но не прямо сейчас.       – Х…орошо, – неуверенно кивнула я, не зная, что еще могу и должна сделать, чтобы сгладить неприятный момент.       Ни одной хоть сколько-нибудь годной идеи ко мне не пришло, ни когда Илья крепко и немного болезненно взял меня за руку и повел к лестницам на трибуны, ни во время всего третьего периода, ни тем более после.       И даже несмотря на то что «Торпедо» с его рискованным вратарем выиграли в тот день со счетом 6:4, настроение Илье это уже не подняло. А может быть, даже еще сильнее испортило.