Антагонистка. Акт II

             Весь последний день перед возвращением в школу Илья хранил молчание. Я написала ему одно сообщение ближе к обеду, но тот его даже не прочитал. Впрочем, не сказать, что я прямо-таки рассчитывала на ответ, потому что как-то мы уже проходили подобное: на осенних каникулах, когда мы всем активом ходили в кино, Илье потребовались день или два, чтобы переварить обиду на мою неосторожную реплику о Любавиной и поводке, на котором та его якобы держала. В данный момент я не была уверена, насколько нынешняя ситуация похожа на ту, но, кажется, сейчас дело касалось не просто уязвленной гордости, а чего-то более глубокого и важного. И потому, имея в своем арсенале всего один контакт, с которым можно было обсудить нюансы мужской психологии, я написала Стронгу.       >> Ну… Понять в этой ситуации я могу и тебя, и его. Но в любом случае буду на твоей стороне, потому что мне твой парень никто и я его вообще не знаю, поэтому могу быть и буду необъективным.       << Но объяснить, что в его голове происходит, ты же можешь?       >> Только предположить.       << Предположи, пожалуйста 🥺       Стронг взял небольшую паузу, а потом принялся печатать.       >> Лично мне показалось, что его предъява выглядит очень по-детски. С другой стороны, ему семнадцать, и чего я, собственно, хочу 🤪 Однако именно этот детский взбрык говорит о том, что там внутри прям большие процессы происходят… Сейчас будет поток, если где-то начну ошибаться, поправляй.       >> Как я понял, раньше, до буллинга и вот этого всего, ты активно им интересовалась и много вкладывалась эмоционально, чтобы добиться ответного интереса. Его чувства, его реакции, его персона стояла во главе угла, а все твое отходило на задний план.       Стронг сделал еще одну паузу, но, не увидев от меня возражений, продолжил.       >> Потом, когда он ответил на твои чувства и тоже стал проявлять интерес, ты еще какое-то время занижала собственную значимость и таким образом подала ему сигнал, что вот так в ваших отношениях будет заведено. Его это устроило (тут оговорюсь, что это устроило бы подавляющее большинство людей на планете), но он, будучи, как ты его всегда называла, рыцарем, все же принялся давать тебе столько же, сколько и получал. За это чуваку респект, потому что далеко не каждый взрослый так умеет.       >> Но вот наступил момент X, ты влипла по уши, и фокус сместился полностью на тебя. Какое-то время он это принимал, потому что причина была уважительная, но потом, когда буря миновала, ты осталась единственно значимой фигурой в вашей паре.       << Я не считаю себя единственно значимой.       >> Внутренне – нет. Но со стороны выглядит так, будто теперь вкладывается и идет на уступки только он. А ты занимаешься лишь тем, что выставляешь границы и диктуешь правила. Для примера хотя бы ту ситуацию в радиорубке возьмем.       Мне стало не по себе. Не только от того, что Стронг осветил ситуацию с еще более неприятный стороны, чем я предположила в моменте, но и потому, что для чистоты эксперимента мне нужно было признаться, что секс все-таки случился. Однако, как теперь становилось все ясней, Илья и все его старания ради меня и наших отношений стоили того, чтобы говорить начистоту.       Набрав в грудь побольше воздуха, я рассказала все, как было. А несколько уточняющих вопросов спустя пришлось пояснить и ситуацию с маминой интрижкой и последующим скандалом. Стронг, разумеется, принялся сочувствовать и поддерживать, но мне не хотелось копаться в этих помоях дальше и потому я быстро вернула разговор к Илье.       >> Здесь… сложно говорить. С одной стороны, в его возрасте я бы просто радовался тому, что мне наконец-то перепало 🤪 Но с другой… если бы моя душевная организация оказалась посложнее табуретки, я бы почувствовал себя использованным. Типа… снова метнулся, снова спас, снова вложился, хотел как лучше, четко следовал указаниям, разве что нотариально согласие не заверив, а по голове опять не погладили. И снова важна только ты и твои чувства, а он, оказывается, должен был отрастить рецепторы, чтобы улавливать мелкие вибрации и понимать тебя и твои желания лучше тебя самой.       >> Котенок, извини, я тебя оч люблю, конечно, но чувака мне даже жаль становится. Он же совсем мелкий пиздюк еще, а ты его так мурыжишь.       << Кажется, кто-то перестал быть на моей стороне😐       >> Извини😓 Мужская солидарность дает о себе знать, походу. Исправлюсь.       Я вздохнула, потому что, вспомнив утро в квартире Ильи и то, как он старался быть джентльменом, не могла не согласиться с позицией Стронга.       << Забей. Суть я уловила. Я глупая, эгоистичная и все такое, но в свою защиту могу сказать, что после выписки с больничного была занята как раз тем, что вкладывалась в наши отношения. Просто… неявно для Ильи.       >> Это как? 🤔       << Там… блин, не знаю, как тебе объяснить. Если вкратце, то я решала проблему внешней угрозы, которая могла бы разрушить наши отношения.       >> 😳 У меня почему-то сейчас возникли ассоциации с криминальной драмой. Где ты в кафе, вся такая в солнечных очках и платке, передаешь сидящему напротив тебя киллеру с фотографией человека, которого нужно убрать… 🫣       << Ну, не прям так, но почти 😂       >> Подробности в студию!       << Эй, нет. Если расскажу, то окончательно угроблю свой образ в твоих глазах и ты точно начнешь желать Илье избавиться от меня как можно быстрее 😂 А мне бы этого не хотелось.       Стронг снова взял паузу, причем такую, что мне даже показалось, что он отвлекся. Это вызвало у меня досаду, потому что исчерпанным наш разговор я не считала. Да и косвенное упоминание событий с Любавиной лишний раз подчеркнуло, как далек Стронг от понимания ситуации во всей ее полноте и как оттого неточны его комментарии и прогнозы. Впрочем, вскоре он сам это отметил.       >> Мне кажется, если ты со мной нечестна, то и обращаться за советом бессмысленно, нет?       Но не успела я сформулировать ответ, как Стронг прислал еще одно сообщение, причем такое, от которого у меня неприятно свело в животе.       >> Даже больше скажу: сейчас уже Я чувствую себя использованным. Вероятно, ровно так, как чувствует себя Илья. Типа накопила всякого, пришла, рассказала только то, что посчитала нужным, и исключительно на своих условиях, эмоции слила, поддержку получила, а потом снова исчезла и продолжила жить свою увлекательную подростковую жизнь.       >> Извини, котенок, но если тот бедолага готов играть в эти игры, то я нет.       Сперва меня это очень уязвило и обидело. Но, перечитав последнее сообщение дважды, я вдруг почувствовала себя плохо в ином смысле: снова эгоистка, снова играю в одни ворота, снова тот, кто прежде вкладывался в меня искренне и исключительно по доброте душевной, заявляет, что пора бы высунуть голову из собственной задницы и, оглядевшись, наконец понять, что другие люди – тоже люди. Которые не подписывались быть мусорным ведром для утилизации моих эмоциональных отходов и только выиграют, если бросят меня разбираться со всем моим дерьмом в одиночку.       << Прости 😰 Я опять не подумала.       >> Ну вот воспользуйся шансом.       Осознание, что в сообщениях Стронга больше нет смайликов, заставило меня набирать сообщение вдвое быстрее.       << Я очень тебя ценю, Стронг. Пожалуйста, извини. Но я… понятия не имею, как вкладываться в тебя в ответ. Ты же взрослый, умный, независимый и все такое.       >> Да не надо в меня вкладываться, о чем речь вообще? Мне интересно наблюдать за твоей жизнью, я искренне тебе сочувствую и ничего не прошу взамен. Ни разу не было, чтобы я о чем-то тебя просил, так?       << Так.       >> Я всего лишь хочу, чтобы ты была со мной честна, вот и все. Это позволит мне не чувствовать себя идиотом хотя бы.       В его словах я увидела намек на возможность вернуть все, как было, и немедленно бросилась все исправлять.       << Ладно, я расскажу. И надеюсь, что ты спишешь многое на уже известные факты: я глупая, я эгоистка и дальше по списку.       Увидев, что Стронг печатает ответ, я нервно закусила губу.       >> Эй, ну я же обещал быть на твоей стороне, так?)       >> К тому же, даже если я угадал про киллера, ты все равно не знаешь, как я выгляжу и где живу, так что выкусите 😜       Обнадеженная вернувшимся смайликом, я приступила к исповеди, втайне надеясь, что не делаю только хуже и Стронг не соскочит после прочитанного с крючка.       >> Я в ахуе.       Это было первое, что он сказал, после целой серии сообщений о тех событиях, после которых Стронг едва ли когда-нибудь вновь осмелится сравнить меня с милым котеночком. Я поведала и про шантаж Антипенко, и про поцелуй с ним же, и про консультации у Огаркова, и про падение Любавиной, а еще про Зацепину, Макса Коваля и фотографии изрезанных бедер.       >> Простите за мой французский. Но других слов нет. Просто в ахуе.       << С чего именно? 😓       >> Со всего, Насть.       Вид собственного имени заставил меня поморщиться.       >> Ты не пробовала к психологу походить?       << Все-таки осуждаешь меня 😪 Так и знала.       Стронгу снова потребовалось время, чтобы осмыслить все, что он только что про меня узнал, но я уже была морально готова к тому, что меня пошлют. Потому что это правильно. На что я вообще рассчитывала, собственно? Но через пару минут, глядя на то, как он набирает очередное сообщение, я все же таила слабую надежду.       >> Я тебя точно не поддерживаю.       >> Твои поступки глупы и ужасны, это факт. Но я сейчас, наверное, больше в шоке с самого себя.       << Почему?       >> Потому что даже предположить не мог, что за этим красивым личиком может скрываться что-то… настолько…       << Мерзкое?       >> Закомплексованное 🤔       Я недоуменно моргнула.       << Что?       >> Да, прежде мне казалось, что ты просто попала в беду. Ну, там с буллингом и прочим, но в целом ты яркая, артистичная, светлая и жизнерадостная. Никогда бы не подумал, что кроличья нора настолько глубока.       Сложно было разобраться, хорошо все это или плохо, и какие выводы я должна была вообще сделать. Стронг все еще мой друг? Или уже нет? Считал ли он меня теперь отъявленной стервой? Или просто глупым, заблудившимся в себе ребенком? Какой вариант был для меня предпочтительнее и меньше уязвлял? Но самое главное, можно ли было проникнуться к такой, как я, состраданием, простить и принять?       << Что теперь ты намерен делать?       >> Не знаю. Дай мне подумать немного, ладно? Переварить. Я тебе попозже напишу.       И вышел из сети. А я в тот момент как никогда ясно поняла, что нет, Стронг мне больше не напишет. Это осознание затопило мою грудь сложным маятным чувством, сродни какому-то болезненному вдохновению, которое требовало немедленно выхода, и я открыла чат с Ильей.       Там по-прежнему висело мое непрочитанное сообщение «Обиделся? У нас все хорошо?», которое я немедленно принялась редактировать. Потому что вне зависимости от того, закончились наши со Стронгом отношения или нет, урок я извлекла.       << Не знаю, нужно ли тебе это, но я еще раз хочу извиниться. Обдумав все по новой, я пришла к выводу, что, наверное, слишком сильно перетянула на себя одеяло. Оправдываться сложным периодом не хочется, потому что после твоего возвращения со сборов и моей выписки сложным он быть перестал, а значит, мне стоило проявить к твоей жизни чуть больше интереса. Согласна, что из-за простого вопроса, чем в итоге закончились твои сборы, от меня бы не убыло, но я слишком зациклилась на себе, своих страданиях и других мелких трудностях. Все это было очень эгоистично с моей стороны. И вообще не показывало, что я люблю тебя так же сильно, как ты меня. Но я люблю. Я очень тебя люблю, Илья. А сейчас ты вообще центр моей вселенной и буквально все, что мне нужно от жизни. Прости еще раз, я исправлюсь и больше так не буду.       И чтобы его телефон тренькнул еще раз, напомнив о необходимости проверить входящие, вслед я отправила стикер с виновато утирающей сопли лисичкой. Это и правда сработало. Возможно, я просто попала в удачный момент или Илья вообще тапнул на превью не глядя, но буквально через полминуты возле моих сообщений высветились заветные две галочки.       А еще несколько секунд спустя появилось враз разогнавшее мне сердце «печатает…»       >> Привет, Насть. Извини, что вот так пропал и не ответил сразу. Все еще отходил после субботы. Даже не столько от нашей с тобой ссоры, сколько от того, что парни наговорили. Думал много. Мне… ну типа нужно было пространство, чтобы понять, что вообще сейчас происходит в моей жизни.        >> Насчет всего остального: давай просто сойдемся на том, что у тебя был очень сложный период. Я… честно, не хочу сейчас разбираться, кто прав, а кто виноват и как кому следовало себя вести. Потому что сам не знаю. Знаю, что мне не нравится быть с тобой в ссоре. Это неправильно. Давай будем ругаться поменьше, м? Или не будем вообще)       Я облегченно выдохнула и прижала экране телефона к губам, которые так и норовили расплываться в улыбке.       << Звучит как план) Я в деле.       Чувство невыразимого облегчения от того, что реальная ситуация оказалась лучше, чем я себе навоображала, захлестнуло меня с головой и потребовало перечитать сообщения Ильи еще раз – просто, чтобы порадовать себя еще разочек. Однако взгляд мой тормознул уже на первых строчках.       << А что именно происходит в твоей жизни?       Тапнув по кнопке «отправить», я даже кивнула сама себе: нужно исправлять ошибки, вкладываться наравне и интересоваться жизнью и чувствами Ильи. Только так получится построить счастливые и гармоничные отношения.       >> Ты) Ты происходишь в моей жизни, Насть)       Я чуть нахмурилась.       << Очень… многозначительно прозвучало.       >> Всеобъемлюще, я бы сказал) Если представить, что моя жизнь это… комната с мебелью, то хоккей – это пол, стены и потолок. Стол – школа. Шкаф – отношения с родителями. Тумбочка у кровати – друзья и всякие мелкие хобби.       Выдержав секундную паузу, я отправила очевидно напрашивающийся вопрос:       << А я?       >> А ты – воздух) Занимаешь все свободное место, которое не занято чем-то еще.        Звучало это так романтично и приятно, что мне бы, наверное, стоило умилиться и порадоваться, однако было во всем этом что-то неуловимо грустное. Возможно, сказывались скобочки, выставленные за улыбку вместо смайликов, или общий вайб сегодняшнего вечера, но в сообщениях Ильи я ощущала горьковатый привкус.       Может быть, проблема заключалась в чем-то еще? Не во мне, а в словах, которые наговорили сокомандники Ильи в тот вечер? Разглядывая меня безо всякого стеснения и с явственным налетом враждебности, они прямо в лицо называли меня искусительницей и даже не скрывали, что знают о прежних отношениях Ильи нечто такое, что глубоко отпечаталось даже на хоккейной команде.       Пару минут я тщетно пыталась подобрать слова, чтобы задать вопрос поделикатнее, но Илья в итоге меня опередил:       >> Поговорим обо всем завтра, ладно? Я… должен кое-что тебе рассказать. Не пугайся, ничего страшного. Просто в таких вещах бывает неловко признаваться. Но, думаю, время пришло.       << Ладно 👀       И несмотря на то что я честно хотела последовать совету Ильи не пугаться и не накручивать себя попусту, остаться спокойной у меня не получилось. В голову лезло разное, но преимущественно такое, что стало бы очередным препятствием между мной и Ильей, потому что подводило бы его к необходимости выбирать между личной жизнью и хоккеем. Я помнила, что он рассказывал о некой Кристине, но то были лишь смутные намеки, мол, все это было давно, сложно, оба виноваты и прочее. А еще помнила, что на тот момент Илья не чувствовал себя готовым обсуждать эту тему. Но почему теперь время пришло? Появились сходства? Или ситуация начала повторяться один в один? Значило ли это, что впереди нас неизбежно ждало расставание? О боже!       В общем, накрутив себя к следующем утру по полной, я вышла из трамвая на совершенно ватных ногах.       – Привет, – поздороваться получилось только одними губами, даже не голосом.       – Привет, – улыбнулся Илья, но улыбка эта выглядела как будто немного вымученной. – Как ты?       Я старалась разглядеть в его лице признаки надвигающейся катастрофы или величайшего облегчения, но ничего не получалось, так что я тяжело покачала головой:       – Не знаю…       – Все-таки надумала себе всякого, – сочувственно резюмировал он. – Иди сюда, переживашка ты моя.       Когда я покорно прильнула к его груди, Илья крепко меня обнял и поцеловал в лоб у самой границы зимней шапки. Губы у него были теплые, даже несмотря на промозглую февральскую погоду.        – Ну, я тут, видишь? Никуда не делся.       – Это хорошо. – Уточнять, останется ли так и в будущем, я не решилась. Ни к чему торопить события.       Мы постояли так еще с минутку, а потом Илья наконец отмер, и, привычно взяв меня за руку, повел к школе. Я молчала, зная, что он заговорит сам, когда будет готов, но на этот раз парню понадобилось времени больше обычного. И по итогу разговор, которого я ждала с внутренним содроганием, состоялся уже после того, как мы оставили верхнюю одежду в раздевалках.        – Я… полночи думал, как все это скажу. Пытался… слова подбирать и все такое, – признался Илья, усаживаясь на один из свободных подоконников. Я заняла местечко рядом. – Но в итоге понял только то, что надо быть честным и… не пытаться сглаживать углы.       Я кивнула, кажется, почти перестав дышать.        – Это… касается твоей бывшей, так?       Он согласно качнул головой:       – Кристины, да. Мы… познакомились на осенних каникулах в прошлом году. Оба отдыхали с родителями в Тайланде, жили в одном отеле, и так совпало, что оба оказались из Нижнего. Она была старше меня на год, очень… – тут Илья сбился и бросил на меня неуверенный взгляд.       – Красивая? – предположила я.       – Я хотел сказать, активная и общительная, вообще-то, но да, твой вариант тоже имел место быть. Короче, она умудрилась познакомить наших мам, перетаскала нас, наверное, по всем шоу-программам Паттайи, вечно что-то придумывала, тайком от родителей доставала алкоголь и… Короче, завязалось все еще там, но официально встречаться мы начали уже по приезде.       Воображение мое живо рисовало картины знойной Паттайи с ее лазурными пляжами, развесистыми пальмами и белоснежными высотками отелей, похожими на сияющие утесы. А еще молодую пару, тайком от родителей распивающую припасенный алкоголь на пустующих шезлонгах под звездным небом – и сладкое, головокружительное влечением между ними. Образы эти прижигали мне внутренние органы раскаленным прутом.       – Ты был влюблен? – предположила я очевидное.       – По уши, – кивнул Илья, поморщившись. – В этом… и была главная проблема. – Он отвел взгляд, а я взяла его за руку, стараясь дать понять, что готова его выслушать что бы там ни было.        – А дальше?       – А что бывает дальше в таких случаях? Я… я тогда младше был и… куда хуже контролировал свои эмоции. Сейчас вспоминаю и такой кринж берет, аж рассказывать неловко, – Илья страдальчески поморщился. – В общем, меня тогда знатно накрыло, я ни о чем другом думать не мог. Ни о школе, ни о хоккее, ни даже о самом себе. Все из рук валилось, настроение прыгало… Даже мама заметила, что со мной что-то не так.        – А Кристина?       – Она… Сначала ее все устраивало. Думаю, ей очень… льстила мысль, что я готов буквально по щелчку пальцев сорваться ради нее на другой конец города. Что всегда рядом, что готов выслушать, утешить и вот это все, – он отмахнулся. – А потом, полагаю, я ее… утомил собой или вроде того. Она стала чаще отказываться от встреч, ссылаясь на какие-то дела. Отвечала на сообщения через раз или вообще не отвечала. А когда я что-то делал для нее – например, цветы дарил или типа того – воспринимала как должное. Я поначалу думал, что это период у нее такой. Ну, может, дома какие проблемы или просто устает в школе и ей не до меня. Пытался быть… понимающим и вот это все. А потом как-то раз она мне сказала, что плохо себя чувствует и поэтому не сможет со мной встретиться на выходных. Ну и… по закону жанра, в тот же вечер я увидел ее на тусовочных фотках в тг-канале одного общего знакомого.       Я охнула:       – Она не знала, что он их выложит, или просто решила не скрываться? – Версию о том, что Кристина банально оказалась тупой, я решила не озвучивать.       – Думаю, первое, – отозвался Илья. – В этом и была главная проблема. Я… несколько раз пытался с ней поговорить начистоту. Насть, ты ведь меня знаешь, я человек прямой. Но справедливый. Не рублю с плеча, сначала стараюсь разобраться в ситуации, чтобы не было этих… идиотских недопониманий, как в маминых любимых сериалах. Типа… кто-то кого-то с кем-то увидел и трагедия на десять серий, а там по факту вообще и близко никакой измены или вроде того не было. Вот и тогда я у нее спросил, мол, как провела выходные, а она…       – Дай угадаю, сказала, что болела и сидела дома?       Илья кивнул, и его губы болезненно дернулись.       – Но это было только начало. Узнав, что она врет мне в лицо, я… уже не мог доверять ей как раньше. И начал превращаться в параноика. Вот почему она сейчас не отвечает? Не видела мое сообщение? Или видела, но специально не стала открывать, чтобы две галочки не проставилось? Почему отказалась встретиться? Правда занята и устала или просто не хочет меня видеть? Ты не представляешь, сколько раз я задавал ей прямой вопрос: «Крис, у нас все хорошо?» Получал в ответ «да-да, все отлично», а потом снова либо игнор, либо детсадовские отмазки. Не знаю, может, я сам слишком сильно на нее давил, слишком многого хотел и требовал, но… Черт, если тебе тяжело и некомфортно: ну скажи ты, признайся, что эти отношения больше не приносят тебе радости. Зачем… зачем мне душу-то изматывать было? – Илья посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было столько искреннего и мучительного непонимания, словно он надеялся, что в самом деле прямо сейчас отвечу ему на этот вопрос.       – Я очень тебе сочувствую, – прошептала я, легонько погладив тыльную сторону его ладони большим пальцем. – Это ужасно несправедливо по отношению к любому человеку, а уж к тебе тем более. Ты всегда такой молодец и так стараешься, чтобы все было хорошо.       Илья благодарно мне улыбнулся, а потом, перехватив мою ладонь, на пару секунд прижался губами к запястью. По моей коже побежали привычные, но оттого не менее приятные мурашки.       – Но, Илья, я все равно не очень понимаю, что в этой истории постыдного для тебя? Какое углы нужно было сглаживать, если ты и есть жертва?       – Это еще не конец, – вздохнул он и переплелся со мной пальцами. – Я же говорю: я из-за этого всего превратился в настоящего параноика. В какой-то момент начал тщательно следить за ее соцсетями – и за общими друзьями тоже. Когда она говорила, что остается дома, находил способ это… проверить. Иногда какой-нибудь идиотский, типа… просил ее сфоткать небо из окна. Мол, у меня такое красивое сейчас, покажи свое. Иногда просто селфи просил, якобы соскучился. Я же говорю: кринж. Ты не представляешь, каким жалким я себе тогда казался. Говорил себе, мол, возьми себя в руки, Казанцев, ты не тряпка, ты мужик! Просто брось ее и все! Но я… не мог. Любил безумно. Поэтому и бегал за ней, как идиот, все пытался сам себе доказать, что нет, Крис хорошая, Крис тоже старается. А Крис в это время уже другого себе нашла. – Илья досадливо цыкнул и поморщился. – Но, видимо, я был слишком удобным и безотказным, когда дело доходило до каких-то ее проблем, чтобы честно мне сказать, что чувства прошли и теперь она хочет быть с другим.       – Погоди-погоди-погоди! Как это другого? Она что, изменяла тебе?!       – Ну, о самом факте я узнал уже после. А так она очень долго клялась, что ничего такого, это просто лайки, просто переписки, просто приколы, общая компания, вписки, ночевки, и вообще друг детства, с которым они на одном горшке сидели, так что как парня она его не воспринимает… – Илья тяжко выдохнул, мотнув головой, будто стряхивая с себя ту самую лапшу. – Короче. Я все не так понял, ревную, накручиваю, переиначиваю и вообще систематически галлюцинирую. И знаешь что? Я очень долго на это велся.       Возмущению моему не было предела. Ужасно захотелось разыскать ту мерзкую сучку, которая пользовалась чувствами этого чудесного человека и многие месяцы водила за нос, ни в чем себе не отказывая, и выцарапать ей глаза. А потом вернуться к Илье, крепко обнять и сказать, что все обидчики наказаны, а сама я никогда-никогда не поступлю с ним подобным образом. Да и как вообще это возможно? Это же Илья Казанцев, алло! Та идиотка вообще, что ли, слепая была?       – В итоге ты ее бросил? – предположила я, предвкушая то мстительное удовольствие, с которым выслушаю сейчас, как Илья дал гадине от ворот поворот, но тот лишь горько усмехнулся.       – Она меня.       – Что?! – не поверила я своим ушам. – Как это?!       – Вот так, – парень неопределенно повел плечом и уставился себе под ноги. – Понятия не имею, как так вышло, что я провисел на этом крючке до самого лета… Первая любовь, наверное, или отсутствие мозгов и опыта – не знаю. Но в итоге у нее все-таки хватило благородства меня с этого крючка снять. Я ведь… не маньяк какой-то. Она сказала, что больше меня не любит и не хочет быть со мной: я в тот же вечер удалил ее номер и больше никогда ей не писал и не звонил. Вот за это мне стыднее всего, наверное. Что я так долго ждал, терпел, верил, надеялся на что-то, и только когда меня уже официально послали к черту, смог-таки отыскать свою гордость и адекватность. Но самое главное не это. А то, что, как ты, наверное, уже догадалась, затяжная нервотрепка отразилась на моих тренировках, причем настолько, что меня вообще перестали на лед выпускать на матчах.       И тут меня осенило:       – Так вот что имели в виду Денис и Марк!       – Да, они неплохие ребята на самом деле, извини, если обидели чем-то. Просто я их интересую в первую очередь как надежный вратарь и член команды, а не как добрый приятель, у которого появилась девушка, и они теперь страшно за меня рады. Они… были непосредственными свидетелями того, что со мной тогда творилось. Я буквально льда не видел. Ничего не видел, и думать ни о чем не мог – только где она, с кем она, сказала ли правду, соврала ли, а что будет, если бросить все и приехать проверить? – он болезненно поморщился, и сердце мое сочувственно сжалось. – Мне нечем гордиться, Насть. И я искренне надеялся, что не придется всего этого тебе рассказывать, но обстоятельства вынудили.       Картина происходящего наконец-то окончательно вырисовывалась, причины и следствия расставлялись по местам, бессмысленные для меня ранее чужие фразы обретали контекст и прояснялись во всей своей неприглядности. Друзья Ильи отнеслись ко мне предвзято, потому что прекрасно помнили, чем обернулись для команды его прошлые отношения. И хуже всего было то, что Илья разделял их опасения, раз взял паузу на «хорошенько подумать»…       Холодная волна мурашек прокатилась по моей спине: а что если весь этот рассказ был ничем иным, как обоснованием к предложению расстаться?!       – У нас все будет иначе! – выпалила я, дергая Илью за локоть и поворачивая его к себе лицом. – Ты же знаешь? Знаешь, что я никогда бы так с тобой не поступила? Все это ужасно, бесчеловечно, отвратительно! Мне очень, очень жаль, что подобное произошло с тобой, но я другая! Честно, любимый, я не такая!       Парень тепло улыбнулся и поправил на моей груди косу, которую я заплела сегодня в качестве своеобразного манифеста естественной красоте и вот этого всего, что так нравилось Илье. Не накрасилась я сегодня за этим же: подлизаться.       – Я знаю, малыш. Ты… тоже очень яркая и дружелюбная, поэтому меня к тебе и притянуло. – И провел большим пальцем по моей нижней губе, как бы говоря тем самым, что заметил мой жест в пользу естественности и оценил его. –  Но вы с Крис совсем разные. Я это понимаю и не собираюсь винить тебя за ее ошибки. Просто… дай мне немного форы, ладно? Иногда меня клинит и… в общем, обжегшись на молоке, теперь дую на воду. Но я хочу верить, что повзрослел и горький опыт научил меня контролировать чувства, чтобы они не мешали всему остальному. – Тут он вдруг нахмурился и уточнил необыкновенно серьезно: – Я же… не слишком на тебя давлю? Не многого требую? Насть, скажи честно: у нас с тобой все хорошо? Я… ничего не успел испортить?       – Нет конечно, – замотала я головой. – Я все понимаю, ни на что не обижаюсь и очень тебя люблю.       Илья наклонился ко мне и поцеловал нестерпимо нежно, будто таким образом выражал всю степень своей благодарности за то, что чувства его взаимны, а я доверчиво и смело подарила ему не только сердце, но вообще всю себя целиком и переживать ему больше не о чем. Поцелуй этот был похож на обещание, что все теперь будет хорошо.       – Об одном прошу тебя, малыш, – произнес Илья сипло, отрываясь от моих губ. – Никогда не ври мне, ладно? Я все пойму, всегда тебя поддержу и… всегда буду рядом. Просто будь честной со мной.       – Хорошо, – кивнула я тут же, согласная вообще на все, лишь бы поцелуй продолжился.       Разлучить нас смог только звонок на урок. Понедельник. Мацкевич. Опоздание карается расстрелом. Да и у Ильи первой в расписании стояла математика у Колтуновой, так что бежали мы в разные концы коридора четвертого этажа галопом.       Мегера, к несчастью, была на месте.       – Я уж думала идти к трудовику и просить растворитель, – проворчала она недовольно при моем появлении. – Думала, вас с Казанцевым суперклеем слепило.       По классу прокатились гаденькие смешки. Все гиены в сборе.       – Не помогло бы, – буркнула я, плюхаясь на свое место, и обменялась традиционными чмоками с Лизкой.       – Это любовь, Ольга Юрьевна, – красноречиво вздохнул Давыдкин. – У трудовика нет средств от любви, – а потом хохотнул. – И двух пальцев тоже нет. Какой-то он… бесполезный.       – А зачем тебе пальцы трудовика? – раздался позади меня заинтригованный голос Огаркова, на который Давыдкин обернулся и многозначительно поиграл бровями:       – А это уже наш с ним маленький секретик.       Под всеобщий гогот и протяжное «фу» я посмотрела на Лизку, которая подпирала кулаком щеку, что-то рисуя в тетради, и выглядела крайне скучающей.       – У тебя все в порядке? – спросила я аккуратно.       – Да, вполне, – кивнула та, насилу приободряясь. – Не выспалась просто. А… у тебя? С мамой.       – Не разговариваю с ней. Нормально. А чего не выспалась?       Та загадочно улыбнулась, и я поняла, что дело в Антипенко.       – Переписывались до трех ночи.       – Фига вы. По поводу?       К несчастью, разузнать подробностей не получилось, так как Мацкевич уже восстановила тишину в классе и нашу болтовню бы заметили. Поэтому я решила докопаться до подруги на первой же перемене, предварительно написав Илье сообщение, что так, мол, и так, у Лизки багаж сплетен, которые мне срочно нужно выяснить, проведу время с ней. Договорившись, что встретимся мы с ним еще через урок, я принялась ждать звонка.       Багаж, впрочем, оказался не слишком большим. Я бы даже сказала, ручная кладь. Зачитав некоторые отрывки из их полуночного бдения, пришла к выводу, что рыжий по-прежнему не настроен на романтический лад, а относится к Лизке даже не как к подруге, а, скорее, как к братану. Но та будто бы и этому была рада, так что я ее сердечно поддержала.       – А в кино с девками как сходили? – спросила я, делая затяжку от ее «глошки», когда женский туалет наконец-то покинули все зассыхи рекреации третьего этажа.       – Нормально, – пожала плечами Лизка. – Фильм говно, но зато проржали весь сеанс. И роллы вкусные потом были.       Досада, оттого что я пропустила это мероприятие, ощутимо кольнула мне грудь, и скрыть ее в голосе не удалось:       – Будете теперь лучшими подружками?       Та изумленно моргнула и выпустила полупрозрачный дым в приоткрытое окно:       – Я тебя звала, но ты отказалась, Насть.       – Я вроде не об этом спросила.       – Ты глупость спросила. Лучшая подруга у меня одна, но подруга эта недавно сама мне сказала, что свет клином на ней не сошелся. Или ты уже передумала?       – Нет, просто… – И осеклась.       В сущности, я и сама не знала, чего требовала от Лизки. Ни с кем не дружить? Преданно сидеть у окошка и ждать, когда я разберусь со своими проблемами и личной жизнью, чтобы наконец-то уделить время ей? Или, может, всей честной компанией под меня подстраиваться? Бред, конечно.       Так что я покачала головой, сбрасывая с себя наваждение, и постаралась улыбнуться:       – Просто теперь мне намного лучше, и я жалею, что не пошла с вами. Извини, что огрызнулась.       Та понимающе подражала губы:       – Нормально все, наверстаем. Мы и в следующие выходные планировали затусить. Пойдем?       – Я… мне, наверное, стоит сначала уточнить у Ильи, нет ли…       Я видела, как внезапно Лизка растеряла всю доброжелательность с лица, и забыла закончить фразу.       – Лизок, ты чего?       – Да ничего, – скривилась та. – Все понятно, опять Илья. Выходные с Казанцевым одной левой уделают любые девичьи посиделки.       – Какая муха тебя укусила?       – Не, не, – подняла она ладони в пораженческом жесте, перебивая меня. – Базара ноль. – И выбросив потухший стик, засобиралась уходить. Очевидно, разговор наш она посчитала исчерпанным. – Я все понимаю, правда. Но ты все же уточни, да, можно ли тебе с подругой погулять сходить.       Ну что за чертова ревность? Когда это уже закончится? Я же не виновата, что теперь в отношениях! И что за формулировки такие вообще?       – Я не на привязи, Лиз! И вообще он ничего мне не запрещает, – возмущалась я, следуя за ней из туалета. – Не перевирай! Сама знаешь, что у нас с ним только по выходным есть возможность… Ай, ладно… – И перешла к беспроигрышному аргументу, который всегда переманивал Лизку на мою сторону: – Как будто, если бы Егор…       – Прекрати тыкать меня Егором! – внезапно развернулась подруга с выражением крайнего раздражения на лице. – Никуда он меня гулять не зовет! И не позовет никогда!       Я даже растерялась от такой импульсивности. Какая муха ее укусила?       – Но вы же общаетесь...       Девушка выразительно вздохнула, как вздыхают те, кому приходится объяснять очевидное непроходимому тупице:       – Переписываемся, обмениваемся мемасами, видимся в школе – все! – рассекла та воздух ладонью. – Ему этого вполне достаточно! Так что хватит каждый раз пинать меня в больное!       В глазах ее плескалось столько озлобленной боли, что даже у меня во рту стало горько. Может быть, Лизка и была счастлива стать к Антипенко наконец-то ближе, но, кажется, приливная волна эйфории уже сошла, и берег стал снова сохнуть, местами твердея и трескаясь под палящим солнцем неумолимой реальности. Она хотела большего. А он нет.       – Прости, Лизок, – проскулила я жалостливо, протягивая руки к ней, чтобы обнять. Девушка была холодная и каменная, как столб, но позволила мне обхватить ее за талию и крепко прижаться. – Я такая дура, Лиз. Вообще нихрена не понимаю, что говорю. Конечно, конечно, тебе неприятна эта тема, ведь ты столько для него делаешь, а он…       – Брось, Мэй Нюй, – раздалось над моей головой чуть сипло, будто подруга говорила сквозь огромный ком в горле. – Не хватало еще сопли тут начать на кулак наматывать.       – Но ты же…       – Что нас не убивает, то нас не убивает, – возразила та всем будущим доводам, бережно хлопая меня по спине, будто это она меня утешала, а не я ее. – Звонок сейчас будет, пойдем.       Не оставалось никаких сомнений, тема эта была для нее настолько болезненной, что одно неаккуратное прикосновение угрожало прорвать дамбу старательно подавленных эмоций. И за бодрящимися словами подруги я слышала отчаянную мольбу не трогать. И хоть, на мой взгляд, намного полезнее для нее было бы выговориться и пореветь от души, школьный коридор в преддверии звонка и правда был не лучшим местом и временем. Пришлось согласиться.       Как ни странно, в следующий урок Лизка включилась гораздо быстрее меня, в очередной раз доказав, насколько она сильная и дисциплинированная – способная буквально взять, отложить проблему в сторону и заняться насущным. Наверное, такие люди, как она, умеют не чесать комариные укусы и сдерживать себя от дурацкого желания еще раз потрогать языком больной зуб.       А я тем временем прикидывала в голове расписание ее курсов, чтобы выкроить вечерок среди недели, когда можно будет погулять или завалиться к ней домой и всласть наболтаться.       – Ты сейчас к Казанцеву? – спросила Лизка, натягивая сумку на плечо после следующего звонка на перемену.       – Угу, – подтвердила я, чувствуя теперь себя немного виноватой. – А что?       – Ничего, – пожала она плечами и молча двинулась в сторону Борисовой, Кондратьевой и Рыжовой, которые как будто бы только ее и дожидались.       «Все хорошо, – убеждала я себя, бредя по коридору. – Ей нужна компания, когда меня нет. В такой сложный период жизни, с такой черной бездной в душе – ей нужен кто-нибудь рядом. Жаль, что это не могу быть я. Но мы обязательно погуляем на неделе. В среду или четверг…»       На подходе к кабинету, в котором у класса Ильи должен был быть следующий урок, я увидела гогочущую компанию во главе с Антипенко. Тот, как обычно, что-то громогласно и запальчиво вещал, вызывая взрывы хохота у стоявших вокруг одноклассников, и я чуть замедлилась, взглядом выискивая среди них Илью. Увидела Заура, Любавину, еще каких-то парней и девок из десятого «а», но не его.        Может, занят чем-то? Или учитель отвлек? Я успела прикинуть еще парочку вариантов, пока, подойдя ближе, не увидела Илью у соседнего окна. Тот стоял вполоборота к своим бывшим друзьям, даже не глядя в их сторону, и что-то неторопливо и без особо энтузиазма листал у себя в телефоне. Это показалось мне странным, но довести мысль до конца я толком не успела: увидев меня, Илья просветлел в лице и поспешил навстречу, убрав телефон в карман.       – О чем так глубоко задумалась? – уточнил он, прижавшись улыбающимися губами к моей щеке. – Задачку в уме решаешь?       – Типа того, – расплылась я в ответной улыбке, позволяя утащить себя к давно облюбованному нами окну. – Как твой день?       – Уже намного лучше, – искренне отозвался тот и, опустившись на подоконник, привлек меня к себе, а потом поцеловал, вдумчиво и неторопливо, будто исследуя что-то или пробуя на вкус. – Вот тут и стой.       Я смешливо фыркнула и, обняв его за плечи, потерлась кончиком носа о его нос. Все тревоги сердца в этих теплых объятиях таяли, как оставленное на солнце мороженое. Было в Илье что-то такое, крепкое, уверенное, надежное, что делало его очень похожим на крепость или убежище, в чьих стенах можно было потеряться и спастись от всего на свете. Ну, или почти от всего.       – Мне в бок что-то страшно вибрирует, и я теряюсь в среди вариантов, как пошутить на тему, – поделился Илья, смеясь мне в макушку.       – А, да? – спохватилась я, оторвавшись от его груди, и полезла в сумку, на дне которой светился экран телефона.       >> mystrongpassword123: В общем, я тут подумал и решил, что, наверное, перегнул палку в своей реакции на твое чистосердечное. Ты там не обижаешься на меня? А если обижаешься, то простишь?🥺       Рука у меня дрогнула, еще когда я только увидела превью мессенджера, но ни спрятать его, ни погасить экран не успела – взгляд Ильи, рассеянно скользнувший к моему телефону, когда я его достала, совершенно точно успел выцепить самое главное: ник написавшего.       Оставалось лишь надеяться, что Илья уже забыл о том разговоре.       – Это тот твой… загадочный аноним из интернета? – совершенно ровным и ничего не выражающим голосом уточнил он.       Не забыл.       – Эм… да, – растерялась я, чувствуя, как предательски дрожит голос и холодеют конечности. – Пишет мне все еще иногда.       – Вы общаетесь?       – Нет, почти нет. – Под прицелом пристального взгляда Ильи я сглотнула ком.       Блядь, ну Стронг, серьезно! Не раньше и не позже? Прям вот сейчас приспичило поделиться своими выводами? Не мог подумать еще хотя бы денек, когда разговор с Ильей на тему неверной подружки еще из воздуха выветриться не успел толком?!       – Если он тебя достает, то скажи мне, – предложил меж тем Илья, по счастью, все еще спокойно.       Я тут же замотала головой, пряча телефон обратно в сумку, и постаралась улыбнуться.       – Нет-нет, все нормально. Он не достает и не напрягает. Просто иногда отвечаю ему, когда делать нечего…       – Хочешь сказать, ты до сих пор не знаешь, кто это? – вопросительно поднял брови Илья. – Раз вы почти не общаетесь? Или как это работает?       Я окончательно стушевалась и заговорила тихо-тихо:       – Ну, я знаю, что он из Москвы, поэтому не вижу особой необходимости выведывать детали. – Но сама осознав, насколько тупо и наивно это звучит, поспешила запутать следы: – Тем более что ничего особенного я о себе не рассказываю. Фотки не отправляю, геолокацию не скидываю. Он даже не знает, в какой школе я учусь.       «Никогда не ври мне», – тут же зазвучало в моих ушах воспоминание, и те вспыхнули.       – А… что он знает? – Илья продолжал следить за мной все с тем же нечитаемым выражением лица. – О чем вы с ним говорите? О погоде и любимых книжках?       Я буквально кожей чувствовала этот сквозящий в подтексте вопрос: «О чем вообще можно столько времени общаться с незнакомым человеком?» И в целом была согласна с ним, потому что в аналогичной ситуации спросила бы то же самое. Ведь как бы редко ни случались эти беседы, в какой-то момент смолтолки обязаны были перерасти во что-то более конструктивное.       – Ну, примерно да. Сериал тут недавно советовал, я посмотрела, поделилась впечатлениями и все такое. Илья, пожалуйста, не заставляй меня оправдываться.       Последнее было сказано, скорее, как мольба окончательно загнанного в угол и признавшего свое поражение человека, но по тому, как внезапно изменилось выражение лица Ильи, я поняла, что неосознанно ткнула его в больное.       – Черт, да не в этом же…       Он не закончил, потому что в этот самый момент его слова оказались перебиты громогласным заявлением Антипенко:       – И вообще всех приглашаю, кто осмелится! – крикнул это он не просто так, разумеется, а запрыгнув на банкетку и картинно сложив руки вокруг рта в импровизированный мегафон.       – Придурок, – засмеялась Любавина.       – Куда приглашаешь-то? – окликнул его с другого конца коридора какой-то одиннадцатиклассник.       – К себе на хату! – с готовностью отозвался Егор. – Предки сваливают на все выходные, а это значит, что моя берлога снова принимает всех желающих.       – О, ништяк! – воскликнул какой-то проходящий мимо шестиклассник. – Куда идем, пацаны?       – Лично ты к мамке своей идешь, кашу доедать, – выписал ему пенделя Заур, что повергло друганов мелкого выпендрежника в дикий хохот.       – К твоей мамке лучше схожу, – не остался в долгу пацан. – Все советуют.       Новая волна смеха прокатилась по коридору и, судя по лицу Заура, залилась тому прямо за шиворот.        – Я тебе сейчас жопу оторву за такие слова, – зарычал он, сделав вид, что собирается погнаться за языкастым наглецом, но того с его компашкой уже след простыл.       Переведя взгляд с возмущенного Заура на Илью, я аккуратно поинтересовалась:       – А тебя он приглашал? Как у вас дела вообще?       Лицо парня поскучнело.       – Никак, – пожал плечами он. – И нет, меня он не звал.       – Так ты поэтому тут один… – Я не договорила, мотнула головой и обняла его покрепче. – Ну и хрен с ним, да? Нам и без них замечательно.       Секунду помедлив, Илья все же кивнул и уткнулся носом в мою макушку.       – Я выбираю тебя, а ты выбираешь меня, – прошептал он. – Вот что самое главное.       Но несмотря на вроде бы жизнеутверждающие смыслы, слова Ильи отдавали сожалением и обидой. Я не смогла не обратить на это внимание, так как прекрасно понимала, что главным камнем преткновения в их дружбе была я сама. Мне захотелось как-то исправить эту ситуацию, но я пока не представляла как.       – А если бы пригласил, ты бы пошел? Тебе хочется вообще?       – Ну, он же не пригласил, так что… теперь-то какая разница?       И хотя прямо на мой вопрос Илья не ответил, все стало понятно и так. Конечно, пошел бы. И, возможно, использовал бы этот шанс, чтобы помириться с другом. Не удивлюсь, если ему так же не хватало Егора, как мне не хватало Лизки. Только вот если в моем случае я сама выбирала провести время не с ней, то вот Илье и выбора-то никто не оставил.       – Все будет хорошо, любимый, – пообещала я ему, крепче обнимая, но совсем не была уверена в своих словах.       – Листочки двойные достаем, – будто гранатой бросилась в наш класс этим заявлением Колтунова, чем тут же вызвала взрыв негодования. – Достаем, достаем, гуманитарии!       – Вы не предупреждали! – жалобно взвыл Давыдкин.       – Как это? – искренне удивилась та и, спустив очки со лба на глаза, уставилась в электронный журнал. – А, да. Не написала вам в домашнем задании… Ну ничего. Тему-то мы прошли? Прошли. В планировании у меня контрольная стоит? Стоит. А это значит что?       – Это значит, что вы проебались, Наталья Дмитриевна, – пробурчал Саша так тихо и невнятно, что разобрать смогли бы только мы с Лизкой, да его соседка, Оля Яковлева.       Вслух же бастовать против учительского произвола никто не осмелился. Все как один принялись потрошить нутро своих рабочих тетрадей на листки.       Зашумел принтер и, спустя какое-то время, выплюнул из себя девять распечаток, которые математика разрезала пополам и, как обычно, отдала Чухрай и Овчинниковой, который сидели к ней ближе всех. Варианта в этот раз у Колтуновой для нас было всего два, так что народ вскоре приободрился.       Еще через полминуты перед глазами моими предстали задачки по логарифмическим функциям. Пять штук. Будто как раз по баллу на «пятерку». Легкотня! Еще время останется в Тик-Токе позалипать.       Лизка тоже, задумчиво почесывая бровь, несколько секунд разглядывала предложенные задачи, а потом ринулась в бой, что меня чрезвычайно обрадовало. Все-таки не всю свою успеваемость она похерила, делая уроки за Антипенко. Может быть, даже та «двойка» по истории взбодрила ее и напомнила, где на самом деле простирается территория ее интересов.       Я уже заканчивала вторую задачу, когда почувствовала неприятный тычок в спину, будто от обратной стороны шариковой ручки.       – Шилова, – прошипел Огарков сзади. – Насть…       Неожиданный поворот событий заставил меня сначала вытаращить глаза и похолодеть, а потом напрячься. Это еще что такое?       – М? – опасливо обернулась я, низко пригибаясь к парте и смотря поверх своего плеча.       – Дай списать, – почти беззвучно попросил парень, а последнее слово произнес вообще одними губами. – Пожалуйста.       Причем в глазах его было столько мольбы и отчаяния, что мне даже захотелось достать телефон и запечатлеть этот самый момент, прорвавшийся в мою реальность из какой-то параллельной вселенной.       – Насть, – снова повторил Огарков, приподнимая брови в каком-то совершенно умилительном, почти щенячьем выражении, и мне всерьез захотелось протереть глаза или похлопать себя по лицу, потому что ничем, кроме как галлюцинацией, все происходящее объяснить было нельзя.       – Я еще не все решила, – ответила я ему так же тихо.       – Скинь, что есть, пока.       Глубоко втянув носом и подняв взгляд на математичку, дабы удостовериться, что та по-прежнему проверяет пачку контрольных какого-то другого класса, я все же полезла за телефоном. А потом, наскоро дописав ответ второй задачи, сфоткала и отправила Огаркову в телегу.       – Спасибо, – донеслось мне тихое в спину, вызывая улыбку.       Лучше утону, чем приму твою руку помощи, ага-ага. Сам попросил! Как не лопнул-то вообще от усилия? Как гордость великая позволила? Пф, тоже мне.       Впрочем, успеваемость его по-прежнему оставляла желать лучшего. Первое полугодие он хоть каким-то чудом и вывез, гоняя к Колтуновой все новогодние каникулы и январь, но к сегодняшнему дню, насколько мне было известно, ничего, кроме «двоек», у Огаркова среди оценок по математике так и не завелось. Бедолага. Может, немножко его побаловать «троечкой»? Как раз еще один пример решу – и наскребет.       Третью задачку я решила еще минут за семь и сама повернулась к однокласснику:       – Дальше нужно?       – Да, – активно закивал тот, переписывая на листок предыдущий пример с коленки, на которой, очевидно, держал телефон.       – Шилова!!! – рявкнула Колтунова и тем самым оборвала мне сердце. Я практически слышала, как то влажно шмякнулось на пол. – Это еще что за благотворительность?!       – Я… ничего, – проблеяла я, рефлекторно сгребая свои листки поближе, чтобы, если та вздумает отобрать их, то только из моих хладных рук.       – Огарков! – в сердцах хлопнула ладонью по столу математичка, вставая из-за стола. – Всю душу ты мне вымотал, паразит! На дополнительные занятия не ходишь! Репетитора не нанимаешь! На уроках ворон считаешь! Пальцем о палец не ударил, чтобы как-то честно исправить свое положение! Я устала с бубном и песнями вокруг тебя танцевать! А теперь списывать решил? Не позволю!!!       В классе воцарилась могильная тишина. Все, вытаращив глаза, смотрели на бурю обычно спокойно-саркастичной математички и явно только сейчас осознавали, насколько глубоко в печенках сидели у нее непроходимые упрямство и тупость Огаркова.       – Шилова, – обратилась она ко мне вновь, переходя на угрожающее шипение, – если так сильно хочешь вытащить из болота этого бегемота, взяла бы его за шкибон, ткнула носом в формулы и объяснила тему, а не списывать давала! Медвежью услугу же оказываешь! Не помогаешь, а топишь его!       – Не нужна мне ничья…       – Рот закрыл! – замахнулась та на парня стиснутой в пальцах ручкой, но, конечно же, не бросила. – И листок мне сдал, если сам больше ничего решить не сможешь! Окончен бал, гасите свечи!       На несколько мгновений все стихло. Народ переводил любопытные взгляды с одного упрямого лица на другое, но в конце концов Огарков демонстративно глубоко вздохнул и, загремев стулом, поднялся со своего места. А потом прошелся между рядами и шлепнул обгрызенным одинарным листочком по столу математички. Та же, мельком окинув взглядом принесенные каракули, горько усмехнулась и снова плюхнулась в свое кресло. Больше она ни на кого не смотрела и, вернув себе невозмутимый вид, взялась за предыдущую работу, хотя я была готова поклясться, что видела дым над ее головой.       Огарков тоже с напускным равнодушием достал из кармана телефон, выложил его на парту и, подперев щеку кулаком, залип. Блеск. Ровно то, чем и нужно было заняться после заваленной контрольной. Не учебник открыть, не формулы перечитать – а в телефончик уставиться. Кретин.       Оставшиеся пару примеров я решила задолго до звонка, потом, как и планировала, открыла Тик-Ток, чтобы скоротать время, но головы моей произошедший конфликт так и не покинул. Найти хоть одну вескую причину, почему мне не плевать, не удалось, однако ж душа моя была не на месте.       Вот влипла же. Не дай боже еще на моей оценке все это отразиться. Чего я вообще полезла помогать Огаркову? Разве это мое дело? Нет, конечно, Колтунова права, и помощь тому нужна была обстоятельная, а не в виде ситуативных подачек, которые никак не решали основную проблему. Но не от меня же! Почему нимфа Хакобян или новая подружка Любавина не помогут? Одна отличница, вторая вообще на физмате учится и должна все эти логарифмы как орешки щелкать. Мне больше всех надо, что ли? Или я меньше всех от него натерпелась?       Но не успела я сама себе ответить на этот вопрос, как в голову тут же пришла мысль: вот уж кто точно будет на вечеринке у Антипенко и вот уж кто точно сможет похлопотать перед ним за Илью! Он ведь теперь в компании им же ненавистных мажорчиков буквально как влитой. Будто всю жизнь там и был – а всего-то полгода усиленного социального роста. Как ему это удалось?       Впрочем, насколько бы грандиозный сюжет ни разворачивался за кадром моей истории, небольшой кроссовер делу не помешает. Одна маленькая просьба ради Ильи. Услуга за услугу. Отличная сделка ведь, нет? И не буду я лезть в те интриги, которые, безо всяких сомнений, плетет этот хитрожопый мошенник за спинам всех, кто считает его классным парнем. Не помешаю я его хладнокровному плану, в котором он до конца одиннадцатого класса одну за другой снимет голову каждого своего обидчика.       Мне внезапно представился мрачный фильм в жанре нуар, черно-белый с нескончаемым дождем и обязательной полоской света на глазах героя, замыслившего месть.       «Пять лет, грязные ублюдки, – цедя зажатую в зубах сигарету, ходил Огарков вдоль нестройного ряда связанных и испуганно мычащих выпускников. Одет он был в черное пальто и шляпу, а в руках держал пулемет Томпсона. – Пять долгих лет я ждал этой минуты. Когда смогу наконец-то нашпиговать ваши вонючие туши свинцом за то, что смеялись над моими брекетами и дразнились Обносковым и Объедковым. Но теперь ваша песенка спета. И вот ее последний аккорд. Тра-та-та-та-та!!!»       Но в конце расстрелянного ряда внезапно проявилась рыдающая я, совершенно одна и самая последняя. В черном платье-футляре, с потекшими голливудскими стрелками и размазанной алой помадой.       «А ты, злодейка, – гадко усмехался Огарков, перезаряжая пулемет и приставляя раскалившееся дуло к моему лбу, – ты была особенно плохой девочкой. И заслуживаешь отдельной порции. Муа-ха-ха-ха!..»       – Насть, звонок, – пихнула меня в бок Лизка. – Чего сидишь.       – А, да? – отозвалась я, промаргиваясь и фокусируясь на реальности. – Да, сейчас. Я… ты иди, Лизок. Мне тут кое-что еще надо.       Огаркова, который пулей вылетел из кабинета вместе со звонком, я догнала уже на подходе к кабинету Мацкевич, которая была у нас последним уроком. Сердце взволнованно прыгало до самого момента, пока я не схватила парня за руку и он оглянулся и посмотрела на меня – а потом остановилось:       – Чего тебе? – буркнул он, отцепляя мои пальцы со своего предплечья.       – Хотела предложить помощь, – запыхавшись, проговорила я и улыбнулась. Возможно, вышло немного кривовато, так внезапный финал глупой фантазии оставил неприятное послевкусие, но все же это была улыбка. – По математике.       Брови Огаркова поползли вверх:       – В плане?       – Ну, тебе же сейчас «двойку» поставят. Пойдешь на пересдачу, значит. Давай объясню тему?       Тот окинул меня недоверчивым взглядом и, развернувшись, прошел в кабинет. Я, однако, каким-то шестым чувством поняла, что разговор наш на этом не закончился, так что последовала за ним. Огарков о чем-то размышлял вплоть до того момента, пока мы оба не заняли свои места в кабинете класснухи. Но потом все-таки поднял на меня глаза и спросил:       – С чего бы такая самоотверженность, Шилова?       – Шилова? – возмутилась я. – То есть, как списывать просить, я Настя, а как больше ничего не надо – Шилова?       Тот со вздохом закатил глаза и повторил, придав голосу язвительных ноток:       – С чего бы такая самоотверженность, Настя?       – Просто, – неопределенно повела я плечом, удовлетворившись и этим, – подумала, что Колтунова права. Хочу помочь ближнему. Разве не ты все это время твердил мне, что нужно быть добрее к окружающим и тем самым спасать свою грешную душу?       – А, – усмехнувшись, закивал он, – решила-таки стать настоящей диснеевской принцессой? Причинять людям добро, подвергать их ласке и наносить любовь?       – Почему нет? – без тени иронии ответила я: ну и отлично, если хочет так считать, то пусть считает.       Он улыбнулся шире:       – Синички на пальчик еще не садились?       – Боже, да в чем твоя проблема? Я же просто предлагаю помощь. Бесплатно к тому же!       – Еще и бесплатно? – округлил глаза тот. – Срочно созывайте лесных зверят! Это не учебная тревога! – И заржал.       – Огарков! – надулась я и тяжело нахмурила брови.       А тот, через несколько секунд отсмеявшись, все же по-деловому сложил руки на груди и кивнул:       – Ладно. Что мне за это будет?       Несмотря на озорной взгляд, говорил он как будто серьезно, и в пятой точке моей начало жечь.       – Ты совсем, что ли, охерел? Что тебе будет?! Оценки исправишь, материал поймешь, ЕГЭ сдашь! Нет? Недостаточно щедрый фидбэк?!       Он снова прыснул:       – Ладно, злодейка, не подгорай. Я согласен. Но только если сразу после уроков и не дольше часа-полутора максимум.       Я кивнула, решив, что навязывать свою волю прямо сейчас будет лишним, раз уже совсем скоро я планировала попросить об услуге.       – Окей. А потом ты занят?       – Нет. Дальше я устану.       Я ушам и глазам своим не верила. Огарков выглядел так, будто является хозяином положения. Словно я ему впариваю какую-то ненужную побрякушку, а он тут кривляется и решает, покупать ее или нет. Условия какие-то ставит, спрашивает о выгоде. Вообще не в адеквате, что ли?       – Я не пойму, это кому больше надо, тебе или мне?       Парень сверкнул глазами и расплылся в хитрющей улыбочке:       – А я вот, Шилова, даже не знаю, кому. Сама как думаешь?       Я открыла рот с четким намерением огрызнуться и послать его куда подальше, но его пронзительный взгляд, который, как всегда, будто голову мне насквозь прожег и прочитал все корыстные мотивы. Так и я и не нашлась, чем ответить, а потом пришла Лизка и не отвлекла меня на себя.       До конца урока злость на этого самодовольного засранца из меня так и не выветрилась. Даже более того, я четко для себя решила хрен положить на свою затею и пойти после уроков домой, а придумать, как помочь Илье, уже потом. Тем более что Самоделкина уже начинала приставать со сценарием к Восьмому марта, вот и займусь им лучше, пока Илья на тренировке. Не мать же сторожить, когда она там ушла из дома, когда вернулась…       Однако после команды «свободны» в исполнении Мацкевич Огарков остановил меня сам.       – Ну так что там? Когда начнем?       Я постаралась вложить в свою мимику столько изумления, сколько могла, но тот даже ухом не повел и в улыбке не померк.       – Ты все-таки за урок нашел ответ на собственный вопрос и понял, кому из нас это больше нужно?       – Вроде того, – хмыкнул тот. – Ну так когда ты сможешь?       Я обвела взглядом стремительно пустеющий класс, проводила Лизку, присоединившуюся к своей компашке, и пожала плечами:       – Сейчас?       – Окей. – Он обратился к Мацкевич: – Ольга Юрьевна, вы кабинет запираете?       – А что? – помолчав, переспросила та.       – Шилова мне с математикой жаждет помочь. Думал, может, получится остаться тут у вас? Чтоб по коридорам не шляться.       – С математикой? – удивилась та, оглядывая нас поверх очков. – Шилова?       – Сам в шоке. Но дареному коню, как говорится… Ай! – шипя, Огарков схватился за ребра, в которые я только что зарядила локтем. – Очень непедагогично, Настасья… эм…       – Петровна, – подсказала я.       – Настасья Петровна? Как Коробочка у Гоголя? Мрак какой.       – Ладно, – вздохнула Мацкевич, прерывая этот цирк. А потом открыла сумку и выложила ключ на край своего стола. – Так. Закроете, вернете на вахту.       И уже через минуту мы остались одни. Друг напротив друга, чуть замявшиеся, будто Мацкевич унесла в своей сумке всю непринужденность и колкости, которыми мы спасались минутой ранее – и осталась только эта неловкая тишина.       – Ладно, – первым нарушил ее Огарков. – Давай приступим, что ли.       – Угу, – поспешно кивнула я, отмерев и схватившись за телефон. – Я только… только Илье сейчас напишу, чтобы он не ждал меня.       – Давай.       Коротко отчитавшись, что вынуждена задержаться, я дождалась одобрительного ответа и убрала мобильник в карман. А потом села рядом с уже расположившимся на своем обычном месте Огарковым.       С его парты класс выглядел немного иначе. Почти незаметно, но все-таки непривычно, и я принялась оглядываться, будто вообще все это место видела впервые. А потом посмотрела на свой родной стул и поразилась, насколько, оказывается, близко он стоял. Каждый раз облокачиваясь на спинку я почти наверняка Огаркову волосами парту подметала! Мысль об этом вызвала во мне какие-то совсем уж неясные чувства.       – Долго тебя ждать-то? – снова привлек мое внимание парень и пододвинул учебник по математике.       Я глубоко вдохнула носом и постаралась собраться с мыслями.       – Ну… давай сначала ты расскажешь, что именно тебе непонятно.       Тот растекся по парте, подперев ладонью голову, и смотрел на меня с большим любопытством:       – Если бы я знал, где кроется корень проблемы, то давно бы уже его… извлек, – И сам себе усмехнулся.       Каламбур я не оценила.       – Ладно. Давай тогда на конкретном примере попробуем. – И открыла учебник в самом начале темы логарифмических уравнений. – Сможешь решить вот этот пример? Он в домашке как-то был.       Огарков несколько секунд пялился на уравнение с такой тоской, будто я ему показала видосик про грязного больного котенка, и увиденное причинило ему невыносимые душевные страдания.       – Хорошо, – вздохнула я. – Что такое логарифм? Это степень, в которую нужно возвести число А, чтобы получить Б. У логарифма есть основание, это А, в нашем случае это «два». То есть нам нужно возвести «два» в некую степень, чтобы получить «пять икс минус четыре». И эта же степень у нас равна другому логарифму по основанию четыре с аргументом «икс плюс восемь». – Я заметила, что глаза Огаркова неумолимо стекленеют с каждым новым произнесенным словом. – Чтобы это сделать, нам нужно перво-наперво определить ОДЗ. Знаешь, что это?       Кажется, ему потребовалось время, чтобы понять суть вопроса:       – Область допустимых значений?       – Молодец! Да, область допустимых значений. По правилам, аргумент всегда должен быть больше нуля, а основание больше нуля и не равно единице. Поэтому, чтобы найти ОДЗ для «икс», чертим числовую прямую…       Еще через пару минут уравнение было решено.       – Видишь? Все просто! – радостная, обернулась я на Огаркова, но тот был чрезвычайно хмур, поэтому и моя улыбка поползла вниз. – Тебе… непонятно?       – Не очень, – кисло скривился тот.       – Ладно, а… в каком именно моменте?       Выражение лица его было сложным, будто парень с чем-то боролся внутри себя, но к быстрому исходу конфликта прийти не получалось. Очевидно, противник был слишком силен. Я попробовала вызнать, в чем дело.       – Ты понимаешь, почему я скинула логарифмы? – Огарков молчал, так что я ответила сама. – Потому что существует десять свойств, которые помогают перейти от логарифма к простому уравнению. В нашем случае было совсем простое «пять икс минус четыре равно икс плюс восемь».       – Зачем они тогда вообще нужны, если их можно скинуть? – в голосе его звучало недовольство.       – Эм… – округлила я глаза от неожиданности. – Я… вообще-то, никогда об этом не задумывалась. Но, наверное, зачем-то нужны. Мы же только базовую математику проходим. А там, за нашими границами, еще целый мир… Просто… Почему ты вообще об этом спрашиваешь?       Он обреченно вздохнул и отмахнулся от меня:       – Забей.       – Но зато, – спохватилась я, решив затронуть тему попроще, – я знаю, что показательные функции, которые мы проходили до этого, очень важны! Например, по ним считают распределение радиоактивного распада. Или… распространение какой-нибудь бактерии. Их-то ты умеешь решать?       Удовольствия от того, что мне удалось блеснуть перед Огарковым знаниями, не было никакого, так как весь возможный кайф наглухо перебивало растущее между нами тягостное напряжение. Парень напружинивался с каждой секундой, угрожая в любой момент стрельнуть, а я понятия не имела, почему и что с этим делать.       – Они… решаются как квадратные уравнения или… вообще линейные, – я снова предприняла попытку понизить планку и, придвинув к себе черновик, наскоро написала на нем простейшее квадратное уравнение. – Сможешь решить? – И придвинула к нему листок.       Огарков лишь мельком глянул на строчку примера, а потом поднял на меня все тот же тоскливый взгляд, и я охнула:       – Кирилл, это программа восьмого класса…       Он противно ухмыльнулся:       – Ну что ж, – и поднялся с места, явно собираясь уйти, – вот настолько я тупой. Пойду забьюсь в угол и поплачу. Но спасибо, что потратила на меня время.       Окончательно сбитая с толку, я смотрела на то, как он огибает стул и направляется к двери, но не видела перед собой взрослого человека, самоуверенного и трезвомыслящего – я видела до соплей обиженного ребенка, который сбегал от проблемы, стыдясь одного факта ее существования. И это приоткрыло для меня в характере Огаркова нечто такое, что не заставило покрутить у виска и бросить бесперспективную затею, а умилиться.       – Ты не умеешь признавать свои слабости, да? – бросилась я единственно очевидной догадкой ему в спину.       Парень резко затормозил, будто фраза моя была вполне физическим объектом и попала в цель. А потом оглянулся:       – Умею. Все знают, что я ноль в математике, Шилова, – яд надменности сочился в его голосе.       – Нет, не умеешь, – спокойно ответила я, едва сдерживая улыбку. – Все знают, что ты ноль, но никто не в курсе, насколько. Кроме Колтуновой, наверное. Ты поэтому ни у кого помощи не просишь?       – Помощи я не прошу, – продолжил он в том же духе, складывая руки на груди, – потому что помочь мне некому. На репетиторов денег нет, а математичка, что бы ни говорила, на самом деле вечно занята своими «ашками».       – А Соня? Или Любавина? – перешла я на, если честно, сильно интересующую меня тему.       Но, к несчастью, любопытство мое парень удовлетворять не стал. Прям как чувствовал.       – Там все сложно. Долго объяснять, но поверь, тоже не вариант. Слушай, я правда признателен, что ты попробовала. Но ничего не выйдет. Разберусь как-нибудь сам. – И снова засобирался уйти. Прямо вместе с моей возможностью попросить за Илью!       Эй, как так можно вообще?! Что за пораженческий настрой?       – Не разберешься! – вскочила я со своего места, всплеснув руками. – Сам сказал, помочь тебе некому! А курс за десятый класс тем временем полностью в пролете. Видимо, потому что в том же пролете находятся девятый и восьмой классы. А это мы еще глубже не копали! Но все эти темы нужны для ЕГЭ! Или ты не собираешься его сдавать? В универ поступать не планируешь?       – Планирую.       – Ох, да неужели? И в какой? Тот, где не нужна математика? Институт имени Н.И. Такуси? Факультет любителей книг и черно-белого кино?       Тот фыркнул и ответил почти серьезно:       – Именно. Из вступительных там только синие волосы, небинарная идентичность и тяга уродовать слова феминитивами. Как раз работаю над всем этим.       Сохранить суровый вид и не заулыбаться этому бреду было сложно, но я справилась. Интонация, правда, дрогнула и смягчилась.       – Сядь на место, Кирилл. Пожалуйста. Я помогу, правда. У меня куча свободного времени и… обещаю быть нежной с твоим безразмерным эго. Начнем с азов?       Парень какое-то время колебался, разглядывая меня с такой внимательностью, что я всерьез забеспокоилась, а не рассекретит ли он подвох? Но, что любопытно, впечатление складывалось такое, будто он и сам хотел остаться, иначе бы его уже давно здесь не было. Мне это польстило.       В конце концов, он сказал «ладно», но при этом так задрал нос, что мне искренне захотелось дать ему в лоб. Поразительно, насколько сильна в человеке потребность выставлять ситуацию так, будто это он делает одолжение, а не ему. Детский сад, варежки на резинках.       Над учебником мы в итоге просидели часа два. Я вела Огаркова сквозь цифры и формулы буквально за руку, то и дело перепроверяя, понимает ли он мой, очевидно, иностранный для себя язык. Говорила медленно, членораздельно, показывала пальцем в те места, о которых рассказывала, и старалась вертеть формулировки на случай, если в предложении оказывалось больше двух терминов за раз. Новая манера повествования позволила Огаркову собраться и прочно удерживать нить моей мысли.       Мы говорили о довольно примитивных, на мой взгляд, вещах, поэтому несколько раз я инстинктивно похвалила Кирилла за понимание в чрезмерно материнской интонации, за которую тот тут же мне высказал. Похвалу он, как выяснилось, вообще не переваривал, потому что она его смущала буквально до состояния острого дискомфорта. А вот критику воспринимал нормально, если в ней не сквозило насмехательство.       Постепенно парень вообще перестал быть высокомерным мудаком в обороне, даже откупорил баночку с добродушной иронией, и мне стало совсем уютно. А может быть, не только мне.       Он как раз дорешивал последнее задание, когда сосредоточенную, но теплую тишину прервала вибрация мобильника. Достав из сумки телефон, я увидела, что звонил Илья.       – Алло?       – Привет, Настен, ты уже дома? – раздалось на том конце бодро.       – Эм… нет, я... еще в школе. – В груди моей снова поднялась тревога.       Я перевела взгляд на Огаркова, затем на часы, потом снова вернулась к нему – и заледенела: что ответить, если Илья спросит, с кем я?       – До сих пор? – удивился тот, когда я, будто ошпарившись, вскочила со своего стула и отошла от нашей парты подальше. – Ты чего там делаешь? Насчет концерта, что ли?       Душа моя окончательно ушла в пятки:       – Я… – в голове снова прокрутилось «никогда не ври мне, никогда не ври мне» в исполнении Ильи, сбивая с толку. – Нет, я помогаю с математикой, – «никогда не ври мне». – Однаклассни… це.       – Ясно, – вздохнул тот, принимая мой ответ. – Твоя доброта тебя погубит. Давай недолго, ладно? И напиши мне, когда дома будешь.       – Хорошо.       – Ладно, мне бежать пора. Урвал минутку в перерыве, чтобы услышать твой голос.       – Это… очень мило, – вымученно улыбнулась я, чувствуя себя чудовищной преступницей.       – Все, давай. Целую.       – Пока.       – Одноклассни… ца? – хохотнул Огарков, когда я положила трубку, и заговорил высоким, якобы женским голосом: – Неужели что-то сгнило в Датском королевстве?       Но с ответом я не нашлась, потому что… ну, как ему было объяснить, что все это ничего не значит, и вообще не совсем ложь, просто Илье не обязательно знать о том, что я сижу тут наедине с другим парнем. При его-то бэкграунде с лживой изменщицей. И вообще меня личная жизнь Огаркова не касалось от слова совсем.       – Давай показывай свои каракули, умник.       – Чего сразу каракули…