На скалах

Глава 7

      Елизавета Кревицкая, бывшая главред одного из крупных модных журналов, бывшая жена бывшего петербурского сенатора, вела свой блог о светской жизни, писала мемуары и продвигала молодых дизайнеров. Лев специально для неё создал несколько платьев, повседневных и вечерних, и шикарное пальто, которым по праву гордился. Он экспериментировал с формой проймы для рукавов, отвел ее чуть назад, компенсировал натяжение вытачками так, что на спинке пальто оказались будто бы сложенные крылья. Кревицкая была из тех редких клиенток, кто соглашался на эксперименты. Она же привела к нему нескольких своих подруг и упоминала его имя в блоге. Ее поддержка была ощутимой. За это она выбрала его своей жертвой.       Кревицкая мечтала вернуться в большую моду. Собрала неплохой капитал и захотела вложить его в Leon Somoff Maison. Она дошла даже до того, что принесла ему распечатанный на плотном картоне красивый логотип, надеялась так подстегнуть его воображение. И каждая примерка — а Кревицкая заезжала нередко — превращалась в питчинг их будущего бизнеса. Она не скупясь расписывала блестящие перспективы и сулила огромный доход.       На этот раз Кревицкая приехала в ателье примерить двубортный жакет, который, по ее словам, хотела выгулять в начале светского сезона на первых осенних театральных премьерах и на домашних коктейльных вечеринках. Ее встретил Кир в ассиметричной блузе с разорванным бантом, спадавшей с плеча, и в брюках с высокой талией.       Лев уже начал шить пробники к «офицерской» коллекции, и Кир почти каждый день проводил в этой одежде. Лев понимал, где и что ему надо поправить, наблюдая за Киром в течение дня, и так приводил крой к абсолюту.       Кревицкая глухо ахнула, когда увидела Кира. В образе французского офицера он походил на произведение искусства, будто сошел с картины Делакруа.       Кир проводил её в ателье. Мотя уехал к портнихе и должен был вернуться только ближе к вечеру.       — Какая изысканная красота, — сказала Кревицкая, когда Кир вышел. Она уже надела жакет, Лев проверял посадку на плечах.       — Рад, что вам нравится. Но думаю, что рукава придется еще заузить, и карманы низко…       — Жакет само собой! — перебила его она. — Но я, если честно, вовсе не о жакете. Кто он, Лёва?       — Он? Кир.       Лев сосредоточенно размечал рукав. Другие клиентки тоже обращали на Кира внимание, но вот так прямо спросить могла только она. Он жалел, что позволил ей считать себя с ним на короткой ноге. Он не хотел ее вопросов, раздражало ее любопытство.       Впрочем, Кревицкая, чуткая к настроению собеседника, легко перевела тему разговора. А когда Кир зашел в ателье и спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить, так же легко взяла его в оборот.       — Благодарю вас, — сказала она с улыбкой. — Ничего не нужно. Вы так интересно одеты! Уж не Лёвино ли это творение?       — Лёвино, — сказал Кир, улыбаясь в ответ. — Из новой коллекции.       — В самом деле? — она приподняла бровь и обернулась к Лёве. — Как любопытно. А я ничего об этом не знаю! Что за коллекция?       Лев насупился и молчал. Знать Кревицкой ничего и не требовалось. Он хотел сказать: «Пока секрет», но Кир ответил лучше:       — Еще рано рассказывать, Лёва только начал работать.       — А вы, значит, модель?       — Да.       Кревицкая улыбнулась, пластмассово, сухо, как будто все поняла.       — Вы очень красивы, Кирилл. Думаю, вас ждет большое будущее в моде. В России особенно не хватает таких изящных типажей. И Льва, конечно, тоже ждёт большое будущее!       Лев аккуратно снял с нее жакет, примерка была окончена.       — Согласен. Лёва — большой талант.       Кревицкая оживилась, подобралась и сказала со сладостным придыханием:       — И я готова предоставить его таланту самый широкий простор для деятельности. Прошу вас, повлияйте на него! Где это видано, чтобы деньги предлагали буквально на коленях! А он отказывается. Ну разве это правильно?       Она говорила страстно, прижимала костлявую, унизанную кольцами ладонь к груди. Кир молчал, смотрел на нее с легким изумлением. Выразительность Кревицкой граничила с карикатурой: глаза на выкате, впалые щёки, алая помада, соломенное гнездо на голове. Льву нравился этот ее абсурдный кэмп, так могли позволить себе выглядеть только женщины, которые многое поняли и никого не простили. Она в конце концов взяла сумочку, подошла к Киру и все с тем же страстным придыханием произнесла:       — Я говорю о сотнях миллионах рублей, Кирилл. О Льве узнает весь мир. Деньги потекут рекой. Только представьте, какое достойное обрамление вашей красоте обеспечит наше сотрудничество. Роскошь станет для вас обыденностью.       Кир кивнул и бросил на Льва быстрый взгляд.       — Я провожу вас?       Лев шумно выдохнул. Захотелось проветрить помещение. После Кревицкой необходим был свежий воздух. Требовалось изгнать затхлый дух мещанства и прогорклый аромат «Опиума».       Через мгновение Кир вернулся, изо всех сил сжимая губы, щеки порозовели. Он прислонился к двери, посмотрел на Льва, и они одновременно, что было сил, расхохотались.       Ближе к вечеру переместились на террасу. Недавно прошел дождь, оставил после себя свежий воздух, легкую прохладу и запах мокрой пыли. Кир закончил работать, и Лев нарядил его в шинель, которую успел доделать к вечеру. Оба сидели на скамейках, Лев с бутылкой пива, а Кир с сигаретой, подтянув под себя ноги.       — «Роскошь станет для вас обыденностью», — он все еще переживал утренние впечатления от гостьи и очень веселился.       — Никто не устоит перед таким предложением.       — Никто так не разговаривает! — Кир рассмеялся.       — Двадцать лет назад так разговаривали в глянцевых журналах. Поверь старику, я это говнище читал.       Кир вопросительно приподнял брови и затянулся сигареткой.       — Да. Если бы не они, я бы не увлекся тряпками. — Лев глотнул пива и покосился на Кира.       — Расскажи!       — Да что рассказывать. Мама как-то раз взяла у подруги почитать, типа в электричку, в дорогу. Сама она такое обычно не читала. Учительница литературы, понимаешь. Мне было тринадцать лет, журнал валялся на пуфике в коридоре. Там две девчонки в обнимку стояли на обложке, светленькая и темненькая. Смотрели так на меня, типа: «Ну чё? Слабак!» Я раз прошел мимо, другой. А потом схватил и спрятал. Мама его даже не искала. А я наизусть выучил. И перерисовал оттуда всю одежду. Трудно представить… маленький городок, военные. Никто там не думал об одежде. Я до этого момента даже не догадывался, что люди такое делают, так могут выглядеть.       — Красиво?       — Да, красиво. Отец тогда мне много задвигал про присягу, верность, долг и так далее. Были у нас с ним такие разговоры. И я помню, что буквально присягнул, честь по чести присягнул на журнальчике, — Лев усмехнулся.       — Присягнул красоте?       Лев задумчиво кивнул, вспомнил детство, какой он тогда был доверчивый, наивный, прямо как Кир сейчас.       — А расскажи, для кого ты сшил первое платье? Какое оно было? — Кир уютнее устроился в кресле, шинель обнимала его, как кокон. Лев проследил взглядом за прихотливым изгибом острого белого плеча, с трудом отвернулся, посмотрел в начавшее темнеть небо за ним.       — Для маминой сестры, для тети Кати, на свадьбу. Это хорошая история. Она меня здорово поддержала. Она студенткой тогда была, училась в Питере, и муж будущий тоже студент: врачи, ординаторы, денег у них совсем не было, жили в общежитии. Мы с мамой поехали к ней помогать выбрать платье, помню, как раз были весенние каникулы, мама мне заодно все на свете Эрмитажи и Петергофы хотела показать… Короче, в магазинах продавали ужас, особенно за наш бюджет, безвкусица. Мне было пятнадцать, я уже много чего пробовал шить, но, конечно, не свадебные платья. И вот, сидим мы с тетей Катей в какой-то столовой, устали после этих магазинов, голодные, дождь идет. Она расстроенная такая, грустная. А я смотрю на нее: высокая, стройная, но с формами. Мягкая, плавная, классическая красота, длинная шея, покатые плечи, прямые каштановые волосы. И понимаю, что передо мной Наталья Гончарова. У меня впервые так в голове все сложилось. Я понял, как придумывать, как связывать вместе прошлое, будущее, героиню, историю. Как работает форма и контекст. Тут же и нарисовал эскиз, со спущенным плечом, рукавами-фонарик, но от талии а-силуэт по косой. Мне до сих пор то платье нравится. И тетя Катя посмотрела и расплакалась. Понимаешь?.. Я просто что-то нарисовал, а женщина заплакала. Поразительно. Я спрашиваю: что такое? Испугался. А она мне отвечает: «Это настоящий талант, встретить такое — счастье и чудо».       — Счастье и чудо… — повторил Кир. — Так и есть, я так же чувствую.       Лев смутился и от своей откровенности, и от слов Кира. Он всегда так слушал, будто весь растворялся, и Льва несло на всех парусах. Он никому не рассказывал столько подробностей о своей жизни, чувствах, прошлом, ни с кем не болтал так много и так откровенно.       — Тетя Катя меня и потом поддерживала, даже деньгами первое время, комнату мне оплачивала, пока я не поступил и не зачислился. Она чудесная, лучшая женщина из всех, что я встречал.       — Я бы хотел посмотреть на то платье… — Кир потянулся к пепельнице, лежавшей на столе, шинель упала с плеч, он придержал ее рукой.       — Не шевелись, — вдруг приказал Лев. Кир послушно замер. Лев понял, как сделать переход от нарядов офицера к нарядам невесты. Коллекция делилась на две части, нужен был мост между ними. Шинель надо спустить на лиф, полностью открыть руки. — Встань.       Кир встал, прошел туда и обратно вдоль бетонной ограды террасы. Лев задумчиво приблизился к нему и туго перехватил поясом шинель у Кира на груди. Хмурясь, пристально соображал, что надо будет изменить в крое, и как бы сделать еще два образа с этой идеей. На это нет ни ткани, ни времени, ни денег. А идея отличная…       — Здрасьте! Мы с Мотей вас разыскиваем. — На террасу вальяжно зашел Юра и широко расселся на скамейке. — Работаете? Мы с Мотькой в «Чаче» пересеклись. Он меня позвал на пиццку, если чё.       — Ок, помолчи пока, — бросил Лев и собрал рукой шинель у Кира на талии. — Можешь здесь подержать? И наклонись.       Лев отошел подальше, в упор глядя на получающийся силуэт. Кир слегка согнул прямую спину, поднял вверх голову и чуть вперед вывел левую ногу, создавая шириной шага контраст для талии. У него было врожденное чувство формы. Лев уже не понимал, как он справлялся без Кира раньше.       — Ну и работенка у вас, ребята, — сказал Юра, качая головой. — До чего ж странно со стороны глядеть.       Кир тихо посмеялся, не меняя позы. А Лев думал о композиции, о том, что должно быть сверху (рубашка у офицера и голые плечи у невесты), и обходил Кира по кругу, неотрывно глядя на него.       На террасу влетел запыхавшийся Мотя, который чем больше уставал, тем суетливей и рассеянней становился. Столкнулся со Львом.       — Моть, ты кабан, — буркнул Лев недовольно и тут же продолжил совершенно другим тоном: — Кир, теперь отпусти талию, пожалуйста. Снова придержи сверху.       Кир повиновался. Фарфор тонких рук красиво контрастировал с пыльным виридианом шинели.       Мотя недовольно посмотрел на них и произнес чуть визгливо:       — Юр, спустись, забери у консьержа пиццу. Курьера опять не пропускают! Заканчивайте быстрее! Ужин!       — Идите отсюда. Оба, — бросил Лев, напряженно думая о новой затее с платьем-шинелью.       Они вышли, Мотя быстро, а Юра не торопясь, еще и подмигнул Киру, стервец.       Тяжелая ткань словно сама по себе размечала форму будущего бюстье. Для офицера прямо и короче, для невесты офицера изогнуть и отправить в пол шлейфом. Лёва наклонял голову то в одну, то в другую сторону. Если бы так всегда делать одежду. Если бы Кир был с ним всегда. Этот нежный мальчик, податливый, как масло, исключительный, как красный алмаз.       — Спасибо. Все сложилось. Можно сфотографирую тебя? Не взял альбом.       — Конечно.       Лев сделал несколько кадров. Камера Кира любила. В его лице была правильная порция неприкаянности, необходимая для высокой моды. Льву пришла в голову мысль.       — А ты снимешься для лукбука?.. Я думал невестой позвать Эльзу. Она блондинка, вы хорошо монтируетесь. У тебя какой рост?       — Сто восемьдесят шесть.       — У нее сто семьдесят девять. Порядок. Ну как?       Кир пожал плечами.       — Снимусь. — Он облокотился о парапет и любовался кремовой Москвой. Бесконечный летний вечер.       Лев встал рядом.       — Ты как будто без восторга. Не хочешь, скажи — я пойму.       — Все нормально, снимусь, раз нужно.       — Тебе раньше никто не предлагал? — Льва занимал этот вопрос уже какое-то время. Возможно, он был слишком погружен в мир моды, но ему сложно было представить, чтобы мальчика с такими данными не заметил ни один фотограф или модельный агент.       — Предлагал.       — А что не соглашался? — спросил Лев, но хотелось, конечно, узнать подробности: «Кто? Как? Когда? Как посмели?»       — Да это все была какая-то ерунда, — Кир усмехнулся. — Типа конкурса красоты институтского, или жилетки маминой подруги в инсте рекламировать.       — Стыд, короче?       — Ну такое, да. Я вообще не особо люблю, когда на меня все смотрят. Ну, знаешь… Это бывает странно.       Лев кивнул, задумался. Ему Кир был согласен позировать. Лев обрадовался этой мысли, с рассеянной улыбкой засмотрелся на ручейки машин и крохотных человечков внизу и услышал только конец фразы Кира:       — … хочешь уехать?       — А? Что, прости? Куда хочу уехать?       — В Париж.       — Потому что тут тухляк. Вся российская мода местечковая и вторичная.       — Ты можешь все изменить.       — Я хочу делать то, что я люблю. Настолько хорошо, как могу. И главное — свободно.       — А здесь не свободно?       Они оба смотрели поверх крыш, далеко к горизонту, на запад.       — Нет. Здесь я не считаюсь человеком.       Но на террасу заглянул Юра и громко сообщил, что пицца остывает, а Кир обернулся к нему и сказал: «Уже идем». Ответа Лёвы никто не расслышал.       — Если б не Лёвка, я бы до сих пор ишачил на этого мудозвона, простите мой французский, — сказал Юра и откусил большой кусок пиццы.       — Дело было в контракте? Что-то мелкими буквами? — спросил Кир.       — Да просто я тупопёрдый был, третьекурсник. Думал, что работу типа стабильную нашел, большой заказ. Там все крупными буквами было написано, да я читал жопой, понимаешь? И оказался должен рисовать бесконечно, и все картинки у меня забирали, права на иллюстрации я все передавал. Навсегда. Четыре года так отпахал, думал — рехнусь. Эти картинки теперь везде, и на стоках, и в рекламе, а мне с них шиш с маслом.       Кир потрясенно качал головой.       — Хорошо, что Лев помог.       — Не я помог, а толковый юрист Тарика, — сказал Лев. Он сидел чуть в стороне с блокнотом и набрасывал эскизы двух новых переходных образов.       — Ну ты ж меня с ним свел. И задарма! Сейчас-то я знаю, сколько такие юристы стоят.       — Ты теперь, должно быть, хорошо разбираешься в этих вопросах, — заметил Кир.       — Я как раз хотел рассказать, что уже парочку ребят проконсультировал, — Юра довольно улыбнулся, — одного даже за бабки! Не хочу, чтобы другие попадали, как я.       — Десять процентов Лёве, — вставил Мотя, усаживаясь за стол. Он на террасе оставил краситься ткань и ходил проверять, как идет дело.       — Да прекрати, — отмахнулся Лев, не отрываясь от блокнота.       — Я Лёвке по гроб жизни, я ему уже сказал. Тем более земляк!       — Ты тоже из Балашова? — спросил Кир. А Лев удивился, что он запомнил название.       — С Саратова!       — А ты откуда? — вдруг спросил Мотя у Кира, непринужденно обмакивая корочку в соус.       — Я из Москвы.       — Так я и думал, — усмехнулся Мотя.       — По мне видно?       — Юра, как, видно по Кирюше? — Мотя со сладкой улыбкой повернулся к Юре.       Лев отчетливо услышал издевку, отложил карандаш, нахмурился.       — Не знаю, — сказал Юра с растерянным смешком. — Что должно быть видно?       — Видно, когда человек хорошо живет. Когда нет проблем, это сразу видно.       Лев резко подался вперед. Кир движением пальцев остановил его и спросил:       — По-твоему, это плохо?       — Нет, почему? — Мотя пожал плечами, покосился на Льва с горькой усмешкой. — Это очень хорошо. Прекрасный принц должен жить как в сказке. А мы, кабаны, уж как-нибудь…       — Мотя, — прошипел Лев с угрозой.       Мотя вытер рот салфеткой и поднялся:       — Пойду шить. У нас еще двадцать позиций, Лёвушка, а ты вон, снова что-то рисуешь. Кабан твой так загнется. — Уже около двери обернулся и сказал: — Да и хрен бы с ним, да?       — Чё с Мотькой? Белены объелся? — Юра непонимающе вращал головой. Ему никто не ответил.