Сокровище океана

      Бухта Аль-Мармад была дикой, неприступной и прекрасной в своей суровой заброшенности. Крутые скалы из песчаника обступали её со всех сторон, создавая естественную чашу, где даже в полный штиль вода дышала тяжёлой, предгрозовой зыбью. Каменистое дно казалось шипастой спиной древнего левиафана, а волны, набегая на берег, разбивались с диким, почти звериным рёвом.       Но для Леона дель Абиссо это было идеальное убежище. Сын глубин из древнего рода хранителей Внутреннего моря, он редко позволял себе такую роскошь — плавать на поверхности, не опасаясь любопытных глаз. Но сегодня луна затянулась тучами, берег был пуст и он наслаждался.       Леон скользил сквозь изумрудные сумерки воды, как живая статуя, выточенная из мрамора и лунного света. Его тело было воплощением совершенства — широкие плечи переходили в мощную грудь, каждый мускул которой рельефно проступал под гладкой, слегка влажной кожей. Казалось, сам Пракситель лепил этот торс, чередуя игру света и тени на каждом изгибе. Лишь мягкий, едва заметный узор из мелких, жемчужно-синих чешуек покрывал рёбра и поясницу, словно древняя татуировка. На шее, чуть ниже линии челюсти, ритмично раскрывались и смыкались узкие, похожие на лепестки экзотического цветка, жабры — беззвучно, грациозно. Шевелюра Леона струилась в воде тяжёлой, живой волной. Волосы цвета червонного золота — того самого сплава меди и солнечного света, что ценят ювелиры Флоренции, — спадали ниже плеч, обрамляя лицо, которое могло бы принадлежать архангелу или морскому демону. То была красота острая, почти болезненная: высокие скулы, точёный подбородок, губы, изогнутые в спокойной, чуть надменной полуулыбке. Но главным его сокровищем были глаза. Аквамариновые, с тёмной каймой по краю радужки, они мерцали в зеленоватой толще воды, как два драгоценных камня, освещённых подводным солнцем. Ниже пояса начиналось чудо: длинный, мощный хвост, переливающийся всеми оттенками бирюзы и лазури. Чешуя его была крупной, гладкой, и каждый поворот хвоста рождал мерцающую волну света. По предплечьям, от локтя до запястья, тянулись острые, как бритва, плавники — сейчас они были прижаты к телу, спокойные и безмятежные, но стоило бы возникнуть угрозе, они бы раскрылись и превратились в грозные клинки.       Леон сделал глубокий вдох, перевернулся на спину и замер, глядя в затянутое тучами небо. Как же давно он не чувствовал себя так вольготно. Люди... глупые, суетливые создания. Они рыщут по побережьям с камерами, с сетями, с дурацкими байками о «морских людях». Если бы они знали, что настоящие русалы не поют дешёвых песен на камнях, а прячутся в самых гиблых местах, они бы, наверное, разочаровались.       Леон улыбнулся себе и нырнул, уходя в толщу воды. Перевернулся, описав изящную спираль и на мгновение замер в толще, глядя на пробивающиеся сверху лучи. Люди не знают о русалках. И не должны узнать. Он скрывался от них всю свою сознательную жизнь и эта бухта была одним из немногих мест, где он мог быть собой. Если бы его заметили, он мог бы превратиться в человека за несколько минут — дар крови, доставшийся от далеких предков, — но он предпочитал не рисковать. Лишние вопросы. Лишние взгляды.       Он лениво взмахнул хвостом, поднимаясь к поверхности. И тут пространство вокруг него резко изменилось.       Ветер, ещё минуту назад лениво игравший с гребнями волн, взвыл, как раненый зверь. Тяжёлая, свинцовая туча накрыла бухту, и первая молния рассекла небо. Леон нахмурился, чувствуя, как электричество заряжает воду. Шторм. Он прозевал его. Погружённый в свои мысли, он не заметил как изменился цвет горизонта. Проклятье! Дикая бухта, окружённая скалами, превращалась в ловушку. Волны вздыбились, достигая высоты в три его роста. Даже для русала это было серьёзным испытанием — такой силой стихии нельзя управлять, она просто ломает.       Леон выругался на древнем языке глубин и резко нырнул вниз, намереваясь укрыться на илистом дне, прижаться спиной к камням и переждать ярость Нептуна. Однако на полпути его чуткий слух уловил посторонний шум. Сквозь грохот волн пробивался низкий, мощный гул двигателей. Морской народ ошибался редко, и Леон понял: кто-то из людей осмелился зайти в эту западню.       Он осторожно, одними глазами, высунул голову над поверхностью. В сотне ярдов от него, словно игрушка в руках великана, качалась огромная белоснежная яхта. Ослепительно дорогая, с полированными бортами и золотыми вензелями на корме. «Аль-Салихийя», — прочитал он. Корабль явно принадлежал одному из тех нефтяных шейхов, что скупают всё блестящее на свете. — Дураки, — прошипел Лоренцо. — Какие же дураки!       Он уже разворачивался, намереваясь оставить людей расхлёбывать кашу, которую они сами заварили, как вдруг увидел это. Огромная, словно водяная стена, волна ударила прямо в борт яхты. Судно жалобно скрипнуло, накренилось и с палубы, как кукла, сорвался человек. Мужчина в традиционной белой тобе, которая мгновенно вздулась пузырём и утянула его вниз.       Спасатели на яхте закричали, заметались, но их голоса тонули в шторме. Лоренцо сжал зубы до скрежета. Он видел, как человек отчаянно бьёт руками по воде, пытаясь удержаться на плаву. Тоба, намокнув, превратилась в удавку, тянущую на дно. — Выплывай, — одними губами сказал русал. — Выплывай сам.       Но волна швырнула тонущего в сторону, и он со всего размаха ударился головой о чёрный, торчащий из воды осколок скалы. Раздался глухой, страшный стук, который русал услышал даже сквозь шум воды. Тело мужчины обмякло и он пошёл ко дну, как камень.       Леон зажмурился на мгновение. В нём боролись две сущности: древний голос крови, который шептал, что вмешательство в дела смертных — верная смерть и другой — более человечный, что остался в нём от далёких предков. Он вздохнул, выпустив облачко пузырьков и одним движением хвоста рванул вниз.       Он догнал мужчину почти у самого дна. Тело уже начало синеть. Леон обхватил его за талию, притянув к себе. Человек был тяжёлым, плотным. Сквозь толщу воды Лоренцо видел его лицо — широкие скулы, густые брови, на переносице след от очков. Черты волевые, но сейчас — застывшие.       У русала было несколько секунд. Ещё миг — и лёгкие человека наполнятся смертью. Леон без колебаний коснулся своими губами губ утопающего. Это не было поцелуем — ни капли нежности или страсти. Это был древний рефлекс, дар морского народа. Он втянул солёную воду из лёгких человека, а затем выдохнул в него чистый, насыщенный кислородом воздух, который русалы умеют синтезировать в особых железах под языком. Лёгкие мужчины наполнились живительной силой, но он оставался без сознания.       Леон рванул вверх, держа спасённого одной рукой, а второй прокладывая путь сквозь кипящие волны. Удар хвостом — двадцать футов вперёд. Ещё удар — скала. Он уворачивался от обломков, от яростного моря, а человек в его руках вдруг приоткрыл глаза.       На несколько мгновений взгляды встретились. Взгляд человека был мутным, но таким цепким, таким осмысленным, что Леон почувствовал холодок. А потом веки сомкнулись. Человек обмяк.       Русал выбросил этот эпизод из головы. Он огибал острые рифы, уклонялся от водоворотов, работая телом так, как может работать только идеально тренированный атлет глубин. Каждое движение было выверенным и мощным. Через несколько минут он выбрался на песок небольшой, защищённой от ветра бухточки, скрытой за каменным выступом. Волны сюда почти не доставали.       Леон легко, словно пушинку, вынес тело на берег. Уложил мужчину на спину, поправил намокшую тобу на груди. Тот был жив — сердце билось ровно. Удар головой, похоже, ничего серьёзного не повредил — просто хорошая шишка. Русал замер на мгновение, вглядываясь в лицо незнакомца. Шейх. Сразу видно — порода, власть, деньги. На безымянном пальце — массивный перстень с чёрным сапфиром. Леон хмыкнул и бесшумно скользнул обратно в воду. — Дураки, — одними губами сказал он, уже уходя под волну.       Он не заметил, как человек, спасённый им, во второй раз приоткрыл мутные, но горящие решимостью глаза. Тот проводил взглядом золотоволосую тень, исчезающую в морской пене. Его забитое горло не могло произнести ни звука, но обещание, родившееся в глубине сознания, было громче любого крика. «Клянусь Всевышним, клянусь душой... я найду тебя».       А Леон дель Абиссо был уже далеко. Он уходил в пучину, в свой настоящий дом, мрачно размышляя о том, что двуногие никогда не научатся ценить стихию. Даже русалки не рискуют во время шторма. Даже русалки.