Призрачные тени

Вонь канализации была невыносимой. Она смешивалась с запахом гниющей органики, мокрой штукатурки и старой ржавчины, оседая на языке горьким, удушающим привкусом. Вода доходила до щиколоток, холодная, мутная, с плавающими в ней ошметками мусора. Гоуст двигался впереди, таща за собой бесчувственное тело «Куратора», и его тяжелые ботинки поднимали волны грязной жижи, которые окатывали ноги Рен. Рен шла следом, прижимаясь к стене, чтобы не поскользнуться на склизком бетоне. Ее пульс все еще бешено стучал в висках, а внизу живота гуляло тягучее, пульсирующее тепло, которое не проходило даже после оргазма, который он вырвал из нее в той тесной кладовке. Она проклинала себя за слабость. Проклинала его за то, что он умел так легко нажимать на ее кнопки. Но больше всего она проклинала войну, которая превращала их в животных, ищущих утешения в объятиях врага. Впереди замаячил слабый свет. Ржавая решетка, закрывающая выход к реке. Гоуст подошел к ней, сбросил «Куратора» на сухую площадку и ухватился за прутья. Металл жалобно заскрипел, когда он дернул его на себя. Замок был старым, проржавевшим, и поддался после второго мощного рывка. Свежий воздух хлынул в зловонный туннель. Ночной ветер, влажный и холодный, высушил пот на их лицах. Гоуст выбрался наружу, огляделся по сторонам, и махнул рукой Рен. — Чисто. Давай тащи этого толстого ублюдка. Они вытащили «Куратора» на берег мелкой, грязной речушки. Здесь пахло тиной и рыбой. Над ними нависали бетонные опоры старого моста, скрывая их от посторонних глаз. Рен встала на колени рядом с пленником, проверила пульс и похлопала его по щекам. — Эй, очнись, — сказала она по-русски, ее голос был стальным, безэмоциональным. — Хватит притворяться мертвым. Мужчина закашлялся, открыл глаза и тут же зажмурился от боли. Удар рукояткой пистолета оставил на его виске глубокую кровоточащую рану. Он что-то забормотал, пытаясь отползти, но Рен схватила его за воротник дешевого пиджака и приподняла. — Еще одно движение, и я сломаю тебе пальцы, — холодно произнесла она, вытаскивая тактический нож и проводя лезвием по щеке пленника. — Ты понял меня? Мужчина испуганно закивал. Его глаза бегали от лица Рен к застывшему позади нее Гоусту, и он явно не знал, кого бояться больше — эту хладнокровную женщину-убийцу или безмолвного призрака в черепе. — Хорошо, — кивнула Рен. Она выпрямилась, оглядываясь на Гоуста. — Нужно отойти подальше от города. Нас могут искать по камерам. Гоуст не ответил. Он просто стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нее. Смотрел так, как смотрел в той кладовке. Голодно. Собственнически. В темноте ночи его глаза под маской казались двумя раскаленными углями. — Чего уставился? — грубо спросила Рен, чувствуя, как от его взгляда у нее по коже бегут мурашки. — Любуюсь, — хрипло ответил он. — На тебя мокрую, грязную, с ножом в руке. Это охренительно сексуально, Рен. Ты даже не представляешь. Она закатила глаза, отворачиваясь, но он заметил, как дрогнула ее рука, сжимающая нож. — Не начинай, Райли. Нам нужно валить. — Я и не начинаю, — усмехнулся он, делая шаг вперед. — Я просто констатирую факт. — Он приблизился к ней и, игнорируя пленника, наклонился к ее уху. Его голос стал тихим, интимным, вибрирующим от скрытой страсти. — И я хочу закончить то, что начал в кладовке. Как только мы вернемся на базу. Рен резко отстранилась, в ее зеленых глазах заплясали опасные искры. — Иди к черту. — Я в аду, детка, — прошептал он. — И я вижу, что ты тоже здесь. Пленник, лежащий на земле, не понимал ни слова из их перепалки, но интуитивно чувствовал исходящую от них двоих угрозу. Он вжался лицом в мокрую землю, стараясь стать невидимым. Спустя час они вышли на заранее оговоренное место встречи. Прайс уже ждал их, стоя рядом с внедорожником. Газ и Соуп стояли поодаль, с автоматами наготове, окружив место периметром. — Долго, — только и сказал Прайс, бросив короткий взгляд на пленника. — Он жив? — Жив, — ответил Гоуст, бросая «Куратора» на землю перед Прайсом. — Немного помят, но языком ворочать сможет. — Хорошо. Грузим. У нас есть безопасное место в двадцати километрах отсюда. Старый кирпичный завод. Там мы с ним и поговорим. Через двадцать минут они уже были на заводе. Место выглядело как декорация к постапокалиптическому фильму. Гигантские бетонные цеха с выбитыми окнами, ржавые краны и горы битого кирпича. Внутри было холодно, ветер гулял по пустым коридорам, завывая в щелях. Воздух пах сыростью и пылью, которая висела в воздухе, подсвеченная тусклым лунным светом, проникающим сквозь дырявую крышу. В центре одного из помещений, у костра, разведенного из старых поддонов, они устроили импровизированный штаб. Пленника привязали к сломанному стулу. Соуп стоял в дверях, Газ проверял свои магазины. Прайс сидел напротив «Куратора», спокойный, как удав. Рен отошла в тень, прислонившись к холодной бетонной колонне, и скрестила руки на груди. Она чувствовала, как от холода бетон пробирает даже сквозь плотную тактическую куртку. Ноги гудели от долгого бега и грязи. Гоуст подошел к ней, встал рядом, плечом к плечу, не касаясь, но вторгаясь в ее личное пространство своим весом и запахом. В воздухе висел запах горелого дерева и табака. Гоуст уже закурил свою сигарету, как только они вошли в цех, и сейчас струйка дыма вилась вверх, уносясь в разбитое окно. — Скажи мне, кто твой заказчик, — спокойно спросил Прайс, глядя на пленника. — И кто сливает нам информацию. — Я не знаю, о чем вы говорите, — прохрипел «Куратор». — Я простой бизнесмен. Прайс вздохнул. Он посмотрел на Гоуста. — Райли. Разбуди его. Гоуст медленно отлепился от колонны, бросил окурок на бетонный пол, раздавил его тяжелым ботинком, и подошел к пленнику. Рен видела, как Гоуст вытащил из кармана на поясе небольшую плоскую флягу, отвинтил крышку и плеснул мутную жидкость в лицо связанному мужчине. В нос ударил резкий запах дешевого виски. «Куратор» закашлялся, замотал головой, пытаясь прийти в себя. — Вот так-то лучше, — произнес Гоуст, хватая его за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. — Слышь, толстяк. У нас нет времени на церемонии. Ты скажешь нам всё, что знаешь, или я отрежу тебе уши и заставлю их съесть. Выбор за тобой. Его голос был тихим, почти ласковым, но от него веяло такой угрозой, что даже Соуп на мгновение напрягся. — Я… я торгую оружием, — заикаясь, начал пленник. — Мне платят за то, чтобы я организовывал встречи. Я не знаю, кто заказчик. Они всегда присылают курьеров. — А планшет? — вмешался Прайс. — Ты получил доступ к спутниковым снимкам. Кто дал тебе допуск? «Куратор» нервно сглотнул, его глаза забегали. — Есть… есть одна женщина. В штабе НАТО. Я не знаю ее настоящего имени. Она связывается со мной по закрытому каналу. Дает указания и координаты. Но она не одна. У нее есть… есть человек. Теневой агент. Тот, кто работает внутри «Призраков». — Что за человек? — резко спросила Рен, делая шаг вперед из тени. Ее голос звонким эхом разнесся по пустому цеху. — Я не знаю его имени! — в панике закричал пленник. — Клянусь! Я только знаю, что он тот, кто всегда знает, где вы находитесь! Он убил двух ваших людей сегодня! Это была засада, чтобы заставить вас выйти на меня! В цехе повисла звенящая тишина. Прайс медленно поднялся со своего ящика, его лицо стало каменным. Газ перестал чистить оружие. Соуп сжал автомат. В воздухе повисла угроза. — Ты лжешь, — тихо произнесла Рен. — «Призраки» слишком чисты для предательства. — Нет, не лгут! — выкрикнул пленник, глядя на Рен с мольбой. — Я не знаю, кто это! Но он есть! Его позывной… что-то связанное с… с «Пепел»! Или «Прах»! Я не уверен! Но он близок к командованию! «Пепел». Слово упало в тишину цеха, как камень в стоячую воду. Рен почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она посмотрела на Прайса. Прайс выглядел спокойным, как всегда, но его глаза стали жестче. Гоуст, стоявший над пленником, наклонился к нему, сжимая его горло одной рукой. — Ты уверен, что это «Пепел», толстяк? — прошептал он. — Или твоя гнилая башка выдумывает, чтобы спасти свою шкуру? — Я… я уверен! Он работает с той женщиной! Он дает ей координаты «Призраков»! — Пленник задыхался, его лицо начало синеть. — Хватит, — резко оборвал Прайс. — Райли, отпусти его. Нам нужно подумать. Соуп, Газ — поставьте его в угол и сторожите. Не давайте ему умереть. Он нужен нам живым, пока мы не выясним, кто этот чертов «Пепел». Соуп оттащил пленника в темный угол цеха. Газ пошел за ними. Прайс еще раз посмотрел на Рен и Гоуста, затем подошел к выходу, достал спутниковый телефон и начал кому-то звонить. Его низкий голос эхом разнесся по пустому зданию, но слов было не разобрать. Цех опустел. Остались только они двое. Рен и Гоуст. Тишину нарушал лишь треск догорающего костра и завывание ветра за окном. Снаружи начинался мелкий, колючий дождь, который барабанил по листам ржавого железа на крыше. Гоуст повернулся к ней. Он стоял, расставив ноги, обхватив руками пояс тактической разгрузки. Его глаза, скрытые за черепом, неотрывно смотрели на нее. Смотрели так, как в кладовке. Голодно. Властно. — «Пепел», — медленно произнес он, смакуя это слово. — Звучит почти как название моей новой любимой сигареты. Или как мое прозвище для тебя. Как думаешь, Рен? Ты мой пепел? — Прекрати паясничать, — резко ответила она, отходя от колонны. — Это серьезно. В отряде предатель. Ты понимаешь, что это значит? — Это значит, что мы никому не можем доверять, — спокойно ответил он, делая шаг к ней. — Кроме друг друга. — Не неси чушь. Мы даже не друзья, — выплюнула она, отступая на шаг. — Нет, — согласился он, приближаясь с каждым ее шагом. — Мы — два хищника в одной клетке. И в клетке у нас есть только один выбор — сражаться или трахаться. Он сделал резкий выпад вперед. В мгновение ока он прижал ее к холодной бетонной колонне, вдавливая своим телом. На этот раз его руки не просто легли на стену. Одна рука грубо схватила ее за горло, сжимая, но не перекрывая дыхание. А вторая, жесткая и мозолистая, легла на ее бедро, сжимая его через плотную ткань тактических штанов. — Не шути со мной, Рен, — прошептал он, прижимаясь к ней, так что она чувствовала его возбуждение через одежду. — Ты чувствуешь это? Я хочу тебя. Не как солдата. Не как партнера. Я хочу трахнуть тебя так, чтобы ты забыла о «Пепле». Чтобы ты забыла о войне. — Ты… — она попыталась вырваться, но он держал ее крепко, прижимая бедром к колонне. — Молчи, — приказал он, наклоняя голову и прижимаясь губами к ее уху. Его голос был низким, хриплым, пропитанным желанием и табачным дымом. — Я знаю, что ты тоже этого хочешь. Я видел твои глаза в кладовке. Ты кончила на мою руку, а хотела моего члена. Так? Его слова, его близость — все это разрывало ее защиту на части. Она ненавидела его за правду. За то, что он говорил вслух то, что она пыталась похоронить внутри себя. — Заткнись, — прошипела она, впиваясь ногтями в его предплечье через одежду. — Не заткнусь, — прошептал он, кусая ее мочку уха сквозь ткань балаклавы. — Я хочу, чтобы ты это признала. Скажи мне. Скажи, что хочешь меня. Его рука, лежащая на ее бедре, скользнула вверх, нащупывая застежку на ее тактической куртке. Он сжал ее грудь сквозь слой ткани, грубо, собственнически. — Скажи, — настаивал он, сжимая пальцами ее сосок, заставляя ее вздрогнуть. Рен задохнулась. Внутри нее бушевал пожар. Она смотрела прямо в его глаза, скрытые за черепом, и видела в них не маску, а человека. Человека, который был так же сломлен войной, как и она. Человека, который искал в ней спасения. — Да, — выдохнула она, наконец, сдаваясь. — Да, я хочу тебя. Это слово стало спусковым крючком. Гоуст зарычал, как дикий зверь. Он грубо сорвал с нее тактическую куртку, швырнув ее на пол, а затем дернул за край ее майки. Ткань затрещала, обнажая ее грудь. Он наклонился, захватывая ртом (все еще через ткань балаклавы) ее напряженный сосок, посасывая и покусывая его, пока Рен не выгнулась дугой. — Я хочу, чтобы ты была мокрой, — прошептал он, спускаясь ниже, целуя и кусая ее живот через ткань. — Я хочу, чтобы твоя киска жаждала меня. Он опустился на колени, провел грубой ладонью по ее внутренней стороне бедра, заставляя ее раздвинуть ноги. Он не снимал с нее штаны, он просто спустил их вместе с бельем до колен, открывая ее, обнажая перед холодным воздухом и своим горячим взглядом. Затем он завел руку за голову. Пальцы нащупали шов на неопреновой ткани. Раздался едва слышный звук расстегиваемой молнии. Он приподнял нижний край маски, стягивая её до самого подбородка. Он не открыл лицо полностью — верхняя часть, закрывающая глаза, осталась на месте. В тусклом свете костра она увидела лишь его губы. Обветренные, грубые, с заживающей трещиной на нижней губе, и жесткую линию подбородка, покрытого легкой щетиной. Это был первый раз, когда она увидела часть его настоящего лица, скрытого за черепом. Без маски он выглядел ещё более опасным. Более живым. Более мужским. — Я хочу чувствовать тебя, — выдохнул он, и его голос, лишенный глушителя ткани, звучал хрипло, низко, вибрируя от похоти. Он не стал ждать. Он наклонился вперед, и его горячее дыхание коснулось её лона. Рен почувствовала, как его губы — настоящие, горячие, грубые — накрыли её. Это было не сравнимо с тем, что было в кладовке. Это был настоящий вкус. Его язык, жесткий и требовательный, широко скользнул по её влажным складкам, проникая внутрь, дразня и пробуя на вкус смесь её смазки, пота и пороха. — Ты... черт возьми... — выдохнул он, прижимаясь ртом к её клитору и втягивая его в себя. — Ты невероятная. Твой вкус... он заставляет меня хотеть убить любого, кто посмотрит на тебя. Он слизывал её, вжимая языком в неё, жестко, ритмично. Грубые, короткие толчки языком чередовались с тем, как он прикусывал её напряженный бугорок, заставляя её содрогаться. Рен вцепилась в его волосы, намотанные на кулак, сжимая их, прижимая его лицо ближе к себе, теряя контроль над собственным телом. Без верхней части маски она видела его напряженную челюсть, слышала его тяжелое, хриплое дыхание, чувствовала, как его жесткие щетинистые усы трутся о нежную кожу её внутренних бедер, оставляя красные дорожки раздражения. — Тише, детка, — приказал он, отрываясь от неё на секунду. Его губы были влажными, блестящими в свете костра. Он смотрел на неё снизу вверх, тяжело дыша. — Не смей кричать. Ты хочешь, чтобы они знали, что я ем тебя прямо здесь, на холодном бетоне? Чтобы они услышали, как ты кончаешь мне в рот? Он снова накрыл её ртом, усиливая натиск. На этот раз он ввел в неё два пальца, жестко и глубоко, одновременно работая языком по клитору. Он вбивал в неё пальцы с такой грубой, мужской силой, что она чувствовала каждый миллиметр, каждый изгиб. Двойное проникновение, жар его губ и жесткая, почти агрессивная стимуляция отправили её за край всего за несколько секунд. Она кончила с глухим, сдавленным стоном, вцепившись в его плечи, прижимаясь к нему, пока её тело содрогалось в сильных спазмах. Она сжималась вокруг его пальцев, заливая его язык своей влагой. Он не остановился. Он продолжал вылизывать её, доводя до экстаза, пока она не обмякла в его руках, тяжело дыша. Он медленно вытащил пальцы, поднес их к своим обнаженным губам и демонстративно слизал с них её соки, глядя ей прямо в глаза. Этот жест был настолько интимным, настолько порочным, что у Рен перехватило дыхание. Затем он потянул балаклаву обратно на место, снова скрывая своё лицо за безмолвным черепом, и поднялся на ноги. Он грубо схватил её за подбородок через перчатку, притягивая к себе, и поцеловал её в губы сквозь ткань, давая ей почувствовать на её губах вкус её же самой. — Ты моя, Рен, — прошептал он, тяжело дыша. — Даже если мы умрём завтра, ты будешь моей сегодня. Запомни это. Затем он шагнул назад, Возвращая маску на место. Холодный и собранный, словно ничего не произошло. — Приведи себя в порядок. Прайс скоро вернется. У нас есть работа. Он развернулся и пошёл в темноту цеха, оставляя её прислоненной к холодной бетонной колонне, дрожащую, мокрую и опустошенную. Вкус его губ, запах табака и пороха всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого костра. Война продолжалась. Но она знала, что этой ночью она потеряла нечто большее, чем свою гордость. Она потеряла контроль.