Он пустота, призрак, он ничто.

Час Быка только миновал, и пик Цинцзин погрузился в ту особую тишину, что бывает только в преддверии глубокой ночи, когда даже ветер затихает, устав от собственного бега. Шэнь Цзю, завершив очередное занятие с учениками, шёл по бамбуковой аллее к своей резиденции, и каждый шаг давался ему с трудом. Не потому что он был слаб — нет, за годы практики он научился скрывать любую усталость за маской холодного безразличия. Но сегодня что-то было не так. Сегодня энергия в его меридианах текла неправильно, сбиваясь с ритма, как вода в пересохшем русле, и он чувствовал это каждой клеткой своего измождённого тела. Шэнь Цзю остановился, опершись ладонью о бамбук, и прикрыл глаза. В груди что-то сжалось — не боль, нет, скорее странная пустота, которая ширилась с каждым вдохом, заполняя собой лёгкие, поднимаясь к горлу, сжимая его в тисках. «Что за...», — мысленно начал он, но мысль оборвалась так же внезапно, как и возникла. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, не в силах удержать собственное тело. Бамбук, за который он держался, противно заскрипел, но не сломался, и Шэнь Цзю, падая, успел подумать: «Вот так и умирают великие мастера — не в бою, не от клинка врага, а от собственной дурацкой усталости, которая накапливается десятилетиями. Иронично. Очень иронично». Последним, что он почувствовал, был холод каменной дорожки под щекой и чей-то испуганный крик: «Учитель!» Ученики прибежали почти мгновенно — кто-то из них, должно быть, шёл неподалёку и видел, как их горный лорд падает без чувств. Шэнь Цзю ещё слышал их голоса — смутно, как сквозь толщу воды, — но уже не мог шевельнуть ни пальцем. «Учитель! Учитель, что с вами?!», «Бегите за шишу Му!», «Помогите поднять его!». Кто-то взял его за руку — холодные пальцы, дрожащие от страха. Кто-то поддерживал голову, и Шэнь Цзю чувствовал, как его волосы, всегда идеально уложенные, рассыпались по плечам, касаясь грязной земли. Это было унизительно. Это было невыносимо. Но он ничего не мог сделать. Он просто лежал, чувствуя, как сила покидает его тело, как его меридианы сжимаются в спазмах, как ци — его драгоценная, выстраданная годами ци — бьётся внутри, словно загнанный зверь в клетке. «Искажение ци, — успел подумать он, прежде чем сознание окончательно померкло. — Чёртово искажение ци. Всё, что я так тщательно скрывал, всё, что я так боялся показать — оно настигло меня. В самый неподходящий момент. Когда же я успел так ослабнуть?» Дальше были руки. Много рук. Кто-то подхватил его под мышки, кто-то взял за ноги, и его, бессознательного, бесчувственного, понесли в резиденцию. Шэнь Цзю не видел лиц, не различал голосов — он просто плыл в этой тёмной, липкой пустоте, чувствуя, как его тело, его гордость, его контроль ускользают от него, как песок сквозь пальцы. «Как же это глупо, — подумал он в последний раз, прежде чем тьма окончательно поглотила его. — Как же это глупо — умирать вот так. Не от меча. Не от яда. А от собственного тела, которое решило меня предать. Как глупо. Как нелепо. Как... обидно». Они уложили его на кровать — ту самую, где он спал каждую ночь, где он размышлял о своих планах, где он проклинал всех и вся. Кто-то снял с него верхние одежды, кто-то принёс воды, кто-то стоял у изголовья и тихо плакал — кажется, это была Нин Инъин. Шэнь Цзю слышал её всхлипы сквозь туман, и это раздражало его больше, чем сама боль в меридианах. «Перестань, — хотел он крикнуть. — Перестань плакать, глупая девчонка. Я не умер. Я просто... отдыхаю. Отдыхаю так, как не отдыхал никогда. Даже в смерти мне не дают покоя». Но голос не слушался. Он просто лежал, неподвижный, как камень, и чувствовал, как его ученики суетятся вокруг, как они шепчутся, как они боятся. И среди этого страха он уловил один голос — тихий, почти незаметный, но в нём не было тревоги. В нём была злорадная усмешка. Это был Мин Фань. «Мин Фань, — подумал Шэнь Цзю с холодной яростью. — Мой верный пёс, моя послушная тень. Ты радуешься, что я болен? Ты думаешь, что теперь ты станешь главным? Ты думаешь, что ты сможешь занять моё место? Наивный дурак. Ты — ничто. Ты всегда был ничем. И когда я встану, я заставлю тебя вспомнить, кто твой хозяин». Но он не встал. Он просто лежал, слушая, как ученики обсуждают, что делать, и чувствуя, как его силы утекают, как вода из разбитого кувшина. Пришёл Му Цинфан. Шэнь Цзю узнал его по лёгким шагам, по запаху лекарств, который всегда сопровождал этого лекаря. Он открыл глаза — или ему показалось, что открыл — и увидел склонившееся над ним лицо, спокойное, сосредоточенное, без тени осуждения или жалости. Му Цинфан взял его за запястье, и Шэнь Цзю почувствовал, как его пульс, слабый и неровный, становится предметом изучения. «Искажение ци, — сказал Му Цинфан тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Не самое опасное, но достаточно серьёзное. Ему нужно отдыхать. Нужно принимать лекарства. Нужно...», — он запнулся, подбирая слова, и Шэнь Цзю мысленно усмехнулся. «Нужно, чтобы он перестал быть таким упрямым идиотом, который не умеет просить о помощи, — закончил он за лекаря. — Но этого уже не случится. Я никогда не прошу о помощи. Я просто... жду. Жду, когда всё пройдёт». Он снова закрыл глаза — на этот раз окончательно, погружаясь в ту тёмную, тёплую пустоту, которая была похожа на сон, но не была им. Пришёл Юэ Цинъюань. Шэнь Цзю знал, что он здесь, по тому, как изменился запах воздуха — появился лёгкий аромат сандала, который всегда сопровождал его шисюна. Юэ Цинъюань сел на край кровати, и Шэнь Цзю почувствовал, как его рука, тёплая и сухая, легла на его лоб. «Ты как всегда, — тихо сказал Юэ Цинъюань. — Ты никогда не говоришь, когда тебе плохо. Ты всегда пытаешься справиться сам. И когда ты падаешь, ты падаешь так, что все вокруг сходят с ума от страха. Почему ты такой, Цинцю? Почему ты не доверяешь мне?» Шэнь Цзю, даже в этом состоянии, даже в этой тёмной пустоте, услышал обиду в его голосе. И это вызвало в нём знакомую, острую злость. «Доверять тебе? — мысленно повторил он. — Ты просишь меня доверять тебе? Ты, который бросил меня в детстве? Ты, который оставил меня умирать в тех трущобах, когда я был никем, когда я был даже не человеком, а вещью? Ты не имеешь права просить о доверии. Никто не имеет права. Я выжил без тебя. Я выжил без всех вас. И я выживу снова. Я всегда выживаю». Но он не сказал этого вслух. Он просто лежал, притворяясь мёртвым, и чувствовал, как Юэ Цинъюань гладит его по голове, как старый слуга, который ухаживает за больным господином. Это было унизительно. Это было невыносимо. Но он терпел. Потому что он не мог не терпеть. Прошло несколько дней. Шэнь Цзю лежал в своей постели, чувствуя, как его тело медленно восстанавливается, как энергия возвращается в меридианы, как боль отступает. Он всё ещё был слаб — слишком слаб, чтобы встать, слишком слаб, чтобы говорить, — но он мог слышать. И то, что он слышал, заставляло его кровь кипеть от ярости. Ученики шептались. Они обсуждали его болезнь, его слабость, его падение. Кто-то боялся, кто-то переживал, кто-то — и этот кто-то был Мин Фань — радовался. «Учитель так долго болеет, — слышал Шэнь Цзю голос Мин Фаня, приглушённый стеной. — Может быть, он уже не встанет? Может быть, нам стоит подумать о том, кто займёт его место?» И Шэнь Цзю, услышав это, почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки — слабые, почти беспомощные, но сжимаются. «Ты пожалеешь, — подумал он. — Ты пожалеешь, что сказал это. Ты пожалеешь, что даже подумал об этом. Я встану. Я обязательно встану. И когда я встану, я заставлю тебя пожалеть о каждом твоём слове. Я — Шэнь Цзю. Я — злодей. И я не умираю так просто». Но дни шли, а он всё не вставал. И в какой-то момент, когда он лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном шумят ученики, он почувствовал, что что-то меняется. Что-то неуловимое, почти неосязаемое — как сквозняк в закрытой комнате. Его тело вдруг стало чужим. Нет, не чужим — оно стало кем-то другим. Он чувствовал, как его сознание отделяется от плоти, как его душа, его сущность, его «я» начинает вытесняться чем-то новым. «Что... что это? — подумал он в панике. — Что происходит? Кто... кто ты?» Он услышал ответ — не голос, а мысль, чужую и непонятную, но отчётливую, как удар колокола: «Глупый автор, глупый роман!» И Шэнь Цзю, услышав это, почувствовал, как его охватывает холодная, ледяная ярость. «Ты... ты занял моё место? — мысленно закричал он. — Ты выгнал меня из моего собственного тела? Ты — никто! Ты — ничто! Ты не имеешь права! Это моё тело! Моя жизнь! Моя смерть! Ты не имеешь права!» Но его крик остался без ответа. Он просто парил в этой тёмной, бесконечной пустоте, глядя на себя со стороны — на своё тело, которое теперь принадлежало кому-то другому. И он чувствовал, как его душа, его «я», его сущность начинает таять, исчезать, растворяться в этой пустоте. «Нет, — подумал он, чувствуя, как его охватывает отчаяние. — Нет. Я не умру. Я не исчезну. Я — Шэнь Цзю. Я — злодей. Я — тот, кто выжил. И я выживу снова. Я найду способ. Я обязательно найду способ вернуть своё тело. Вернуть свою жизнь. Вернуть себя». И он сжал невидимые кулаки, и он поклялся себе, что не сдастся. Что он будет ждать. Что он будет наблюдать. Что он будет планировать. Потому что он — Шэнь Цзю. И он никогда не сдаётся.