Грушевый сад

      Нам кажется, что мы нечто большее, чем есть на самом деле. Пытаемся стремиться к чему-то великому, познать, порою, непознаваемое и объять необъятное. Своего рода болезнь главного героя всего человечества. Homo sapiens, человек разумный, на протяжении долгих тысячелетий бросает вызов саму миру, что он не просто так вершина эволюции. Однако как бы человек не старался, добывая огонь или же создавая ядерное оружие для уничтожения друг друга, все же некоторые вещи для него были и остаются неподвластны. Если человек сопоставит воедино все, что наполняет этот мир, перед ним откроются такие ужасающие горизонты реальности, что либо он сойдет с ума, либо в бегстве от надвигающегося кошмара придет к самоуничтожению.       Несовершенство нашего разума, а кто-то может сказать, лень и деградация, как по мне, большая милость. Потому что, когда я был совсем еще юн, передо мной развернулись такие откровения, к которым мой мозг был попросту не готов. И я бы предпочел не знать даже той малой части истины, что открылась моему неокрепшему уму. Всю жизнь я гадал, почему судьба выбрала именно меня? Только спустя годы моего молчаливого свидетельства, я вдруг смог понять своих предков. И теперь настала моя очередь поделиться моими познаниями, чтобы будущие поколения смогли избежать тех ошибок, которые я допускал.       История начинается задолго до моего рождения, но, думаю, рассказ будет сухим и не столь интригующим. Поэтому я раскрою все события в том порядке, в каком они раскрывались непосредственно передо мной.       3 сентября 2003 года, Санкт-Петербург, Россия. Тогда на свет появился я — Александр Бессмертных. Уже не вспомню, что тогда происходило, да и мог ли я помнить? Мама рассказывала, что рос я спокойным и тихим ребенком. Проблем со мной почти не было. Но полное осознание того, что я существую, пришло ко мне года в два. Маленьким детям свойственно познавать окружающий мир, а так как умом я особо не отличался, изучал все весьма интересным способом. Так что с раннего детства я уже смог различать пару тройку слов от всего масштаба русского языка, это: «Саня!» И: «Выплюнь!». Да, абсолютно все, что, по моему мнению, лежало не на ровном месте, преодолевало веселую экскурсию по желудочно-кишечному тракту маленького ребенка. Спасибо сиделке, что могла предотвратить смерть непутевого меня.       Судьба выбрала меня, иначе как объяснить то, что я родился в полной семье, что я едиственный и желанный ребенок. У меня была огромная детская комната с кучей игрушек, в которой стоял свой телевизор с видеомагнитофоном и всевозможными мультиками на кассетах, а во дворе нашего большого дома находилась моя личная детская площадка. В моей голове рождались сотни сценариев того, как я проведу этот день, во что я буду играть и кем я буду сегодня: кровожадным пиратом, захватившим целую прачечную, или же первоклассным космонавтом на заднем дворе, что борется с монстром ядовитого плюща. Меня можно было назвать счастливым ребенком: любящие родители, внимательная сиделка, самая вкусная еда и много игрушек.       Кто-то мог бы назвать мое детство лучшим, идеальным, но оно не было таковым.       Не вспомню, когда это точно началось, однако с самого рождения я испытывал дискомфорт. Нечто вроде кислородного голодания. Учащенное дыхание, головная боль, давление в висках и сонливость — привычное для меня состояние. Однако в один момент я потерял сознание. Потом снова и снова. Я резко ощущал нарастающую слабость, после чего падал в обморок, задыхаясь, будто проваливался в глубокий омут из собственных воспоминаний. Иногда казалось, что они и вовсе мне не принадлежали. Просто сны.       Я называл это состояние приступами. Мама же считала это признаками нарколепсии. Гиперопека моей матери или я взаправду был таким полудохликом — черт его знает, но здоровье у меня действительно было незавидным. Еще в детстве я переболел вирусным артритом, впоследствии чего часто болели ноги, ломили суставы до такой степени, что мне было больно ходить. Одним утром я просто не смог подняться с кровати. Это было связано с тем, что все детские инфекции, которые блуждали с одного ребенка на другого в детском садике, я переносил в скрытной форме. По внешнему виду было трудно понять, что я болен. А к вечеру у меня резко поднималась температура до сорока градусов, а также отеазывали ноги. Родители не могли ее сбить, даже старые бабушкины методы не помогали. И нередко меня увозили на скорой в больницу.       Так работала моя иммунная система — никто в этом не был виноват.       Ничего не предвещало опасности, а я все равно чувствовал, что не могу сделать и вдоха. Что-то скручивалось внутри меня раскаленным жгутом, стягивало легкие, и я больше не мог набрать грудью воздух. Наступало кислородное голодание, вследствие чего я падал в обморок. Дома. В школе. На улице. Самое унизительное в школе, и самое опасное на улице. Если в школе учитель знал, какие действия следует осуществить, чтобы я хотя бы не умер, то на улице мало кто мог мне помочь. После первого случая, когда я возвращался из школы и чуть не оказался в лакированном гробу, я больше не гулял один. Меня сопровождали везде, где бы я ни был. Мои родители слишком сильно пеклись обо мне. Я не виню их. Ведь я их единственный и любимый сын. Таким образом, больница заняла первое место в моей нелегкой жизни по посещаемости после школы.       Родители были озадачены моим здоровьем. Они не знали что делать, ведь сами никогда не страдали подобным, и никто в роду тоже. Диагноз не могли подтвердить, исключая самые тяжелые заболевания типа опухолей, только и говорили одно и тоже: «Легкие чистые, голова ясная, опухоли не найдено. Ваш ребенок здоров, просто небольшое недомогание». А на вопрос, почему я теряю сознание, родителям давали очередное направление к следующим специалистам.       Так продолжалось год. Два. Всю мою жизнь… Однажды, как я помню, меня сводили к психоаналитику. С детства не любил психологов, всегда они мне казались хитрыми и особенно высокомерными, будто знали обо мне больше, чем я сам. Задавали вопросы, которые меня раздражали. Давали решать задачи, которые я не любил. И слишком много лезли в мою и так хрупкую головушку, которая тоже не доставляла мне никакой радости. Но самый мой нелюбимый вопрос, который звучал на сеансах, был: «Саша, расскажи, что ты чувствуешь сейчас?». Усталость. Я чувствовал непомерную усталость, и не имел каких-либо сил и возможностей, чтобы чувствовать себя иначе.       Я был спокойным и счастливым ребенком, со мной не было проблем, идеальный в воспитании. Но я задыхался, и все вокруг до смерти утомляло. Как будто вся эта жизнь была не для меня. Как будто у меня была одна сплошная аллергия на вещество под названием «жизнь».       Мне пытались диагностировать депрессию, биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство и т.п. Но ничего из этого списка и близко не было к моей уверенности в том, что жизнь просто не предназначена для меня. Для кого-то другого, для моих родителей, одноклассников, но не для меня. Я не был готов к ней. У меня появлялись различного рода мысли, что мое существование и вовсе сплошная ошибка. Что меня не должно здесь быть.       Я был тихим и непроблемным ребенком. Потому что мое познание этого мира убивало меня. Чем больше я узнавал и взрослел, тем больше становилось сложнее разбираться со всем.       Не помню, чья была эта идея, может, «очередной врач» посоветовал, или соседка порекомендовала, но моим родителям понравилась эта идея отправить меня к бабушке и дедушке на Черное море, в деревню. Подумали, что морской воздух должен пойти мне на пользу, да и спокойный отдых от городской жизни мне бы не помешал. Я не сопротивлялся воле родителей, даже не потому, что был согласен с их решением, а всего-навсего испытывал невероятную лень, чтобы канючить или ныть перед ними с целью добиться своего. Тем более, я любил своих бабулю и дедулю, так что и мысли отпираться у меня не было. Кроме того, кто откажется провести летние каникулы вдали от родителей на Крымском полуострове?       Мои бабуля с дедулей владели небольшим отельным бизнесом на берегу Черного моря, в крохотном поселении городского типа, в нескольких часах от Ялты, где каждый житель знает друг друга буквально с пеленок. У них было два дома: один эллинг у самого берега, который они сдавали туристам под жилье, и второй для себя. Они жили на возвышении, почти у самых гор, уединенно расположившись на окраине поселка, откуда можно было наблюдать все поселение, а за их скромным домиком простиралась собственная земля в целый гектар. Бесценное наследие, как говорила мама.       Все свое свободное время бабуля с дедулей занимались садом. Бабуля вставала с восходом солнца и пропадала на своих грядках до самого заката, порхая как бабочка над прмидорами. Она много чего выращивала, тогда я не сильно интересовался этим. Однако больше всего мне нравилась ее клубника — всегда была такой большой и сладкой, что я не мог ею насытиться. Однажды я остался один в саду и так обожрался этой клубники, что потом у меня началась аллергия и на нее. Я покрылся красными пятнами по всему телу, словил лихорадку и слег в красноречивом обмороке прямо перед дедулей. Помогла мне в тот день скорая и добрая порция антигистаминных препаратов. С тех пор в саду клубника не росла.       Чем же занимался дедуля? У него были занятия почти неотличимые от бабулиных. Грушевый сад — ответ на тот самый вопрос, зачем двум пожилым людям гектар земли. Прямо за бабулиными грядками располагался грушевый сад дедули. Если бы мне предложили выбрать один фрукт из всех возможных, я бы в самую последнюю очередь выбрал грушу. Меня не отталкивал ее вкус, но и не привлекал, даже внешний ее вид был вполне обыкновенным, в отличие от того же волосатого киви, например. Вместо груши я бы предпочел сочный персик или сладкое яблоко, или вязкий на вкус банан, или привлекательно кислый мандарин, даже ту самую клубнику, которая чуть не убила меня. Но не груша. Этот фрукт мне всегда казался скучным. Он не обладал ярким вкусом, от которого хотелось есть еще, не выделялся интересными способами приготовления, даже по цвету и форме груша оставалась обычным фруктом.       Сколько себя помню, всегда задавался одним и тем же вопросом, ведь, согласитесь, каждый второй выращивает в этих краях виноград, а мой многоуважаемый дедуля выбрал грушеводство. На мой вопрос, почему дедуля стал выращивать именно груши, тот искренне удивлялся тому, что я в целом задаюсь подобными вопросами. Дескать, «это же очевидно, Шурик».       Вероятно, я буду до неприличного много раз использовать слово «груша» в мвоем рассказе, так как грушевый сад занимал далеко не последнее место в нем. В отличие от меня, дедуля обожал свои груши. Он их ел в первозданном виде, запеченными, делал из них сок, пюре, варенье — как он только не измывался над бедным фруктом. И ему это не надоедало. Он живет здесь с самого рождения, и за все это время дедуля так и не насытился. Его неутолимый фанатизм доходил до того, что дедуля не мог дождаться сезона урожайности, поэтому частенько срывал еще кислые, совсем недозревшие груши и грыз их, то ли морщась, то ли так наслаждаясь их вяжущим вкусом. Бабуле нравились груши, но без этой одержимости, хотя… Впрочем, они стояли друг друга. Бабуля просто была забывчивой и в силу возраста слегка рассеянной. Могла выйти во двор и подолгу смотреть на сад, словно увидела призрака, а после резко опомниться и снова пойти по делам. Если учитывать их преклонный возраст, все было в рамках нормального.       Однако одно мне все-таки казалось странным: имея при себе возможность и средства завести личного садовода, а я считал, что нанять себе в сад кого-тоиз местных мальчишек трудности не составляло, дедуля всегда ухаживал за садом самостоятельно. Он лично перед наступлением весны обрабатывал деревья, срезал мешающие ветки, следил за тем, чтобы не было паразитов. И сам собирал урожай! А сад был немаленьким. Его можно было назвать целым полем.       Тогда мне было восемь лет, я впервые уехал куда-то один без родителей на такой длинный срок. Окончание второго класса, я, маленький несмышленыш, исследую мир Крымского полуострова. Крым тогда был тихим для жизни местом. Не было ни туристов, ни городской суеты, ни каких-либо разногласий — только ты и природа вокруг скалистых гор.       Городок, в котором жили бабуля с дедулей, был таким же тихим. Здесь жили и доживали свое люди, чьи предки столетиями рождались и умирали в этих землях. Можно считать это место историческим, национальным достоянием крымчан, в котором, казалось, никогда не умрет культура их мирной жизни. Старые укромные избушки, которые, сомневаюсь, что кто-то запирал по ночам, узкие улочки, заросшие виноградным плющом, многовековой пирс и древнейший маяк, скрывающийся за утесом. Интернет в двухтысячные был слабо распространен, поэтому все гуляли на улице. Особенно в таком городке. Поэтому ребятня моего возраста брала в руки палку с камнем и развлекалась как могла. И я был не исключением, точнее будет сказать, моя любимая бабуля считала, что такого рода развлечения мне придутся по душе.       В тот жаркий июньский день, когда я лежал на озаренной солнцем веранде, не зная чем себя занять, слушал шум прибрежного ветерка, шелест листьев грушевого сада, и наслаждался единением с природой, бабуля вновь хотела отправить меня гулять. — Шурик! — меня окликнул добрый старческий голос.       Я нехотя перевернулся набок, чтобы посмотреть на нее: руки были по локоть в земле, ровно как и колени, испарина на лбу и запыхавшиеся дряблые щеки — она снова работала на грядках. — Да, бабуленька? — Сходил бы, с ребятишками поиграл бы, — советовала мне она. — Я не хочу, — перевернулся я обратно на спину, изображая из себя пятидесятилетнего мыслителя. — Почему это? — спросила она меня с явным удивлением, будто такой ребенок, как я, просто не может не хотеть «играть с ребятишками». Не в свои восемь лет. — Я устал, — выдохнул я похуже моего дедули. — Устал? Чем же ты таким занимался, что уже устал? — она не умела сердиться на меня, хоть в ее гллосе и звучала нотка возмущения. Естественно, она с петухами просыпается и все время пашет в своем огороде. — Я лежал… — заговорил я таинственным голосом, прищуриваясь. — Лежал, значит, — кивнула бабуля. — И думал… — добавил я незначительно. — Шурик, знаешь, в сторону Красной площади отлично думается! Ты бы сходил да прогулялся, — бабуля всячески пыталась меня вытурить из дома.       Тогда мне казалось, что я ей всего-навсего надоел. Тогда я даже не задумывался о том, что бабуля пыталась помочь мне обзавестись друзьями. Своими способами, правда. — Там есть что-то интересное? — Да… Ну не знаю, — бабуля растерялась, будто сама понимала, что в их далекой от жизни поселке вряд ли можно найти что-нибудь интересное для типичного городского, как я. А затем приобрела оживленную окраску и полезла в карман. — Вот, держи.       Я машинально протянул руку, как в мою ладошку упало несколько купюр. Я с вопросом взглянул на бабулю. — Что-то купить? — Саш, прогуляйся до магазина, купи себе мороженое. Чего ты здесь будешь сидеть и булки мять. Давай. — С-спасибо, бабуленька, — я засмущался. Всегда ощущал неловкость, когда родственники дарили мне деньги, даже эти 100 рублей на мороженое.       Я неуверенно поднялся на носочки, чтобы поцеловать бабулю в пухлую щечку. На босые ноги напялил свои черевички, надел на голову панамку и уже был готов пойти, как обернулся к бабуле. Деньги-то у меня уже были, но самый страшный вопрос заключался в том, как мне одному дойти до магазина, когда даже в родном городе родители меня одного никуда не пускали? — Бабуль? — Чего? — бабуля уже сидела на краю веранды, где я некогда ловил внутренний дзен. — А где магазин-то находится? — Выходи на проселочную дорогу, там начнется каменная ограда, и спускайся вниз, не сворачивая. Так ты придешь к Красной площади. — Хорошо, бабуль. Я скоро вернусь.       Вероятно, моя бабушка совсем не переживала за меня, раз спокойно отпустила со ста рублями одного в неизвестном для меня поселке. В отличие от меня, она была уверена в том, что я найду дорогу назад.       Зайдя за забор, я несколько растерялся. Один посреди пустынной улицы, я был предоставлен самому себе. И если кого-то такая свобода опьеняла, то меня скорее пугала. Несколько минут я и вовсе размышлял, как пойти гулять, не выходя из дома. А потом подумал, что в таком небольшом поселке вряд ли я смогу потеряться, да и возвращаться домой к бабушке только из чувства страха было стыдно.       Я пошел по проселочной дороге, как бабуленька и наказала мне, вдоль каменистой ограды. Она медленно тянулась вперед, и чем глубже уходила в поселок, тем больше мне открывался вид на темно-синее море, а позади от меня возвышались горы, усыпанные зелеными деревьями, будто охраняли деревню. Как верховные правители этой земли.       Красная площадь встретила меня гулом и непрекращающейся суматохой. Разумеется, ведь здесь находился рынок. Люди с улыбками на лице двигали все нажитое добро, между делом общались с односельчанами и наслаждались тихой деревенской жизнью. Рынок, как мне всегда казалось, место шумное. Но тот рынок был удивительно уютным, даже родным в какой-то степени. Люди как будто жили этим. Я понимал, взглянув на их внешний вид, что они не самые обеспеченные люди, однако их бедность не обнадеживала. Наоборот, они казались радостными, в сотни тысяч раз счастливее людей с полными кошельками. Эти люди любили свою работу, свою родину. Они жили своей любимой деревенской жизнью.       Мне удалось купить себе мороженое — ванильное в стаканчике. На оставшиеся деньги я купил и бабуленьке. И пока я возвращался домой с подарком, я лакомился прохладным в этот знойный день угощением. Мне казалось, что никто меня не видит, и я тут уверенным шагом гуляю по поселку, уплетаю невообразимо сладкое мороженое и думаю о том, что жизнь не такая уж и неприятная штука. Я шел вдоль каменной ограды словно призрак, тень прошлого, и ничто не способно было меня обнаружить.       Ничто не могло помешать моему внутреннему дзену теперь, ведь я и впрямь чувствовал себя невидимкой в чужом мне поселке. Как мне казалось.       Мне было свойственно не замечать многое вокруг себя, когда я глубоко уходил в свои навязчивые, еще детские мысли. Уже в восемь лет я строил из себя великого человека с невообразимым запасом знаний об этом мире. Но все это было глупой детской игрой в главного героя. Мне хотелось казаться умным и оригинальным. Я хотел быть главным героем целого фильма, чтобы история крутилась вокруг меня одного. Никто ведь не может увидеть этот мир так, как смотрю на него только я, не правда ли? Так что, увлеченный мыслями о своем превосходстве, я и не заметил, как за мной увязалась маленькая девчонка. Она все шла и шла за мной. Как вдруг появилась из ниоткуда и накинулась на меня с громким: — Привет!       От такого ошеломляющего приветствия я чуть не выронил свое мороженое. — П-привет, — смог я едва ли вытянуть из себя слова, изучая внешний вид девчонки. Курносая, с короткими до плеч волосами. На ней был забавный сарафанчик розового цвета, из-за чего она походила на маленькую феечку. А из-под юбки смешно выглядывали белые легинсы — ох уже эта мода двухтысячных. — Меня Мария зовут. Все меня Мари называают, но можешь называть просто — Маша, — она протянула мне маленькую ручку, и я незамедлительно пожал ее в ответ. Но начинать дружить я не торопился. — А тебя как зовут? — спросила она с прытким любопытством. — Я Саша, — чего скрывать. — Очень приятно, Саша! Я смотрю, ты не отсюда. Раньше тебя не встречала. — Да, — протянул я неуверенно. В детстве я стеснялся общаться с незнакомыми мне людьми, даже если это были ребята моего возраста, в особенности с девочками. А эта девчонка вела себя так непринужденно, как будто каждый день ей доводилось встречать незнакомых мальчишек, с которыми ей было просто необходимо познакомиться. А я очень сомневался в том, что в их поселке можно было каждый день находить приезжих с материка мальчиков. — Откуда ты? — Что? Я? От бабушки с дедушкой… — я не сразу ее понял, ведь Мари после моего ответа по-доброму рассмеялась. — Нет! Я про то, из какого города ты приехал? — А-а-а, — протянул я также скованно, вытягивая слова тоненьким дрожащим голоском. — Санкт-Петербург. — Ого! Из такого большого города? И как тебе у нас, в поселке? — Неплохо, — я слегка улыбнулся и облизнул уже таявшее на тридцатиградусной жаре мороженое. — А это ты кому? — курносая указала на второе мороженое, которое я нес в руке. Она не казалась мне надоедливой, может, чересчур любознательной для первой встречи. Но очень милой и радушной. — А, это… — я посмотрел в ее глаза и увидел, с какой жадностью она смотрела на меня и на второе мороженое, предназначенное бабуленьке. Что ж, бабуль, в другой раз. — Хочешь? — предложил я ей, вытянув руку с мороженым. — О-о-о, давай! — она забрала из моих рук мороженое и стала с большим аппетитом поедать лакомство. — Ты такой щедрый! Спасибо тебе большое!       Мы вместе пошли по дороге, покрайней мере я возвращался домой, а Мари… Она шла со мной и не перкставая трещала под ухом, рассказывая про каких-то мальчиков со двора. Я слушал ее левым ухом, а сам чувствовал вину за то, что бабуленьке ничего не купил. Но испытывал небывалую гордость, что угостил голодную девчонку. Чувства были противоречивы. — Нет, ты прикинь! Он взял лягушку и надул ее через трубочку, прям как в «Шреке»! Я думала, что лягушка взлетит, но ее разорвало на части. Родители потом заметили разлетевшиеся внутренности лягушки и сильно отругали Мишку. Они сказали, что нельзя так обращаться с живыми существами. А нам ведь было всего лишь интересно…       Вдруг Мари замолчала. Она встала на месте и помахала кому-то впереди. Я пытался разглядеть, кому же она так рьяно махала рукой, а после заметил, как постепенно к нам приближалось трое мальчишек на велосипедах. Они были старше меня, с крутыми великами, оснащенными новомодными звонками и специальной сидушкой на заднем колесе, где у каждого что-то было да прикреплено: у кого-то флаг или странная пацанская побрякушка в виде брелока, а у кого-то и вовсе держалась на веревке корзинка с продуктами. Даже одежда у них казалась по-особенному взрослой и стильной. Один из них был выше остальных где-то на голову, в зеленой футболке и с виднеющимися усиками над верхней губой. Он выглядел старше всех нас. Второй был чуть помладше, в белой майке и легких бриджах. Внешность у него стандартного островитянина, ничем не примечательная, разве что чересчур загорелый. И третий… Пока не приблизился, я думал, что это парень, просто очень странный парень. Однако только они остановились напротив Мари, я понял, что это на самом деле девчонка с короткой стрижкой. Помимо того, что велик у нее был потрепанным, как будто разбила ее напрочь и снова залезла на него, сама казалась какой-топомятой. Не аккуратная и совсем не миленькая, как эта любознательная Мари. Дерганная, сутулилась, несуразная в общем. Сразу видно, не от мира сего.       Ребята остановились в метре от меня и девчонки. — Привет, Мари. Ты чего тут делаешь? — спросил самый старший мальчишка в зеленой футболке. — Да вот, с новым другом прогуливаюсь. Поселок показываю, — Мари лучезарно улыбнулась мальчуганам, то и дело смотря на меня. — А звать-то как твоего нового друга? — поинтересовался обычный мальчуган, красноречиво глядя мне в глаза. — Меня Саша зовут, — ответил я робко, но твердо. Гордиться я мог разве что своим именем, как маленькому мальчишке с тающим мороженым в руке. — О, привет, Саша! — поприветствовал в белой майке. — Я Миша, — представился он. Так вот, как выглядит парень, надувший и разорвавший на части ту бедную лягушечку. — Очень приятно, — ответил я сдержанно, стараясь не выдавать своего удивления. Или же это другой Мишка? Я запутался. — Когда ты приехал? — задал вопрос Миша. — Да недавно… — я не успел договорить, как меня нагло и резко перебили. — Ребят, ну поехали. Долго мы еще тут болтать будем? — наконец отозвалась та девчонка, которую я перепутал изначально с мальчишкой. Вся чумазая, с гнездом на голове, штаны на коленках все в дырках, да и взгляд у нее придурковатый.       Я сразу понял, что она тут самая странная. — Ладно, Мари, мы поехали. Нам нужно успеть до вечера, — сказал старший. — Да, завтра еще встретимся! — весело махнула рукой девчонка.       Непутевая уехала вперед, а оставшиеся мальчишки крутанули педали велосипедов и помчались за ней. Только Миша крикнул вдогонку Мари: — Тебя папа искал! Возвращайся домой! — Хорошо! — крикнула она, для большей громкости прижав ладошку ко рту.       Они знали друг друга не первый день. Разумеется, они родились и выросли здесь. Кажется, все они отлично ладили друг с другом. На секунду я почувствовал ужасную зависть, ведь такими отношениями я не мог похвастаться. У меня были друзья дома, но я не был с ними близок. Мы развлекались, звали друг друга на дни рождения, но все это происходило больше по инициативе наших богатых родителей, друживших между собой, а не потому, что мы, их дети, были хорошими друг другу друзьями.       Дружба — это химия, а в восемь лет я не знал ни того, ни другого. — Слушай, мне домой надо. Давай завтра погуляем? Ты ведь на лето сюда приехал? — обратилась ко мне Мари. — Да, ага, — все также сконфуженно ответил я. — Вот и отлично. Завтра я тебя со всеми познакомлю. Где ты живешь? — Может, ты знаешь грушевый сад, там на склоне… — начал я объяснять месторасположение своего дома, я ведь не знал названий их улиц и домов. Но судя по глазам Мари, она прекрасно поняла, что я имею в виду. — А, эт я знаю. Я приду к тебе утром! — она махнула рукой и побежала впереди меня, давая понять, что на сегодня наш разговор окончен. — Хорошо, — негромко произнес я.       Я смотрел на удаляющийся от меня силуэт девочки, чувствовал стекающие капли мороженого по руке и вдыхал морской воздух. Тогда я еще не знал, что именно с этой Мари и начнется мое знакомство с полуостровом. Но осознание того, что завтра ко мне в гости кто-то придет, мне уже невероятно нравилось.