Ненавижу твой голос

Я скинула с себя колючий плед, окончательно прощаясь с теплом чужого тела, и поднялась на ноги. Ледяной бетонный пол тут же неприятно обжег босые ступни. То, что я лабаю на гитаре, вообще не делает из меня клишированную рок-звезду. Никаких обтягивающих кожаных штанов, шипов или узких маек. Я всегда гоняла исключительно в стрит-стайле — чтобы было широко, удобно и максимально похуй на чужое мнение. Я быстро натянула свои широченные, потертые джинсы-трубы. Застегнула до конца ту самую плотную оверсайз-рубашку, в которой спала, скрывая под ней топ. Влезла ногами в убитые, но любимые массивные скейтерские кроссы. Накинула на шею толстую цепь, распихала по карманам пачку сигарет с ключами — и всё, я готова ебашить в этот суровый мир. Максимально расслабленный, пацанский вайб. Лёха тоже не отставал. Он впрыгнул в свои неизменные широкие спортивки, натянул поверх мятое, безразмерное худи с капюшоном и в секунду превратился из гаражного Казановы в типичного ровного типа с района. Мы с ним собрались ровно за полторы минуты. А вот с нашими «дамами» начался полный, беспросветный пиздец. Найти их микроскопические клубные шмотки в этом мазутном царстве оказалось задачей со звездочкой. Вчера мы раздевались в такой темноте и в таком пьяном угаре, что вещи разлетелись по гаражу, словно тут пронесся ебаный торнадо. — Лёша, блять! Где мои колготки?! — истерично заныла Ксюха, ползая на коленках по дивану, всё ещё судорожно кутаясь в драповое пальто. — И топ! Я не пойду на улицу в одном лифчике! — Да откуда я знаю, Ксюх! — огрызнулся Цыпа, пиная какую-то пустую коробку. — Посмотри под канистрой, мы вроде там топтались. Ника сидела на нашем импровизированном матрасе из курток, натянув колючий плед до самого подбородка, и растерянно хлопала глазами с поплывшей тушью. — Даш… — позвала она меня тихо, явно стесняясь орать на весь гараж, как Ксюха. — А ты не видела мою юбку? Я обвела взглядом этот свинарник. Картина маслом: среди штабелей старых, воняющих резиной покрышек, пустых пивных банок и промасленных тряпок валялись элементы дорогого женского гардероба. Я подошла к верстаку, подцепила двумя пальцами кусок черной ткани, свисающий с тисков, и брезгливо подняла его в воздух. Это оказались кружевные стринги. Чьи именно — хуй его знает, но выглядело это комично. — Чьи трусы на верстаке загорают? — громко поинтересовалась я, болтая ими в воздухе. Ксюха с визгом подскочила, выхватила их у меня из рук и снова спряталась за Цыпу. Я хмыкнула и стала высматривать шмотки Ники. Её крошечная кожаная мини-юбка нашлась заваленной какими-то проводами в углу, а обтягивающий топ цвета металлик вообще валялся прямо на бетонном полу, в опасной близости от лужицы машинного масла. Я подняла её вещи, отряхнула от гаражной пыли и кинула ей на колени. — Одевайся, красавица, — усмехнулась я, глядя, как она, ежась от холода, пытается натянуть этот клубный эксклюзив, не скидывая с себя плед. — В следующий раз, когда поедешь со мной бухать, надевай спортивный костюм. Тут тебе не гримерка в клубе. Контраст между нами был просто охуительным. Я в своих безразмерных шмотках, в которых можно было пережить ядерную зиму, и эти две фифы, пытающиеся втиснуть свои шикарные, замерзшие задницы в куски ткани размером с носовой платок. Смотреть на это было уморительно, но мысль о том, что я хочу домой в душ, заставляла меня нервно постукивать кроссовком по бетону. Ника всё еще сидела на этих скомканных куртках, прижимая к груди свой металлический топ, и вдруг снова густо залилась краской. Её щеки полыхнули так, словно ей не двадцать лет, а пятнадцать. Она закусила припухшую нижнюю губу, покосилась на Ксюху, которая всё ещё воевала с Лёхой на диване, пытаясь вырвать у него свои колготки, и тихо позвала: — Даш…. Я хмыкнула. Засунула руки в карманы своих широченных джинс-труб и вразвалочку, абсолютно расслабленной походкой подошла к ней. Наклонилась, упираясь одной рукой в бетонную стену прямо над её головой, нависая над ней. От неё всё ещё охуенно пахло сладкими духами, вчерашним алкоголем и моим собственным возбуждением. Я просто не могла отказать себе в удовольствии: скользнула носом по её щеке, зарылась в спутанные волосы и оставила влажный, дразнящий поцелуй («цём», блять, как выразилась бы моя мама) прямо на горячей, пульсирующей венке на шее. Ника судорожно выдохнула, её длинные ресницы дрогнули. Она чуть приподнялась навстречу мне и еле слышно, чтобы не спалиться перед орущей парочкой в углу, прошептала: — Даш… а где мои трусики? Мой взгляд автоматически скользнул ниже. Под колючим краем пледа, который она кое-как натянула на бедра, не было вообще нихуя. Она сидела абсолютно голая ниже пояса. Перед глазами тут же вспыхнули кадры того, как мои пальцы жадно скользили между этих самых ног, размазывая её липкую, горячую смазку. Внизу живота снова предательски, тяжело заныло. Господи, как же я хочу домой, сорвать с себя эти штаны и всадить в себя игрушку. Я медленно перевела взгляд обратно на её покрасневшее лицо, нагло ухмыльнулась и, наклонившись к самому уху, прошептала своим самым хриплым, блядским голосом: — Знаешь, красавица… Мне вообще-то пиздец как нравится, когда твоя голая пися ничем не прикрыта. Оставили бы так. Я бы с удовольствием смотрела, как ты идешь в своей микро-юбке, зная, что под ней пусто. Ника вспыхнула так ярко, что, казалось, сейчас осветит весь этот темный, провонявший мазутом гараж. Она смущенно пискнула и легонько стукнула меня кулачком в плечо. — Даша, блять! — зашипела она, отчаянно пытаясь скрыть шальную улыбку, которая всё-таки поползла по её зацелованным губам. — Я серьезно! Я же не могу сверкать всем подряд на улице, у меня юбка вообще ничего не скрывает! Ищи давай! — Ладно-ладно, не кипишуй, командир, — усмехнулась я, нехотя выпрямляясь. — Сейчас найдем твою броню. И я включила режим ебаного Шерлока Холмса. Нацепила на себя максимально серьезное, даже суровое ебло — словно мне поручили не кусок кружева найти, а, сука, разминировать ядерную бомбу. Я с каменным лицом начала пинать пустые пластиковые бутылки своими массивными скейтерскими кроссами, заглядывать за стопки воняющих резиной зимних шин и рыться в каких-то промасленных тряпках. Цыпа, увидев, с каким серьезным видом я ворошу кучу мусора в углу, перестал ржать над Ксюхой и непонимающе уставился на меня. — Ты че там ищешь с таким лицом? Клад моего деда? — спросил он, натягивая капюшон своего худи. — Заткнись и помогай, Леха. Мы ищем важный стратегический объект, — абсолютно серьезным тоном ответила я, заглядывая под старый домкрат. — Трусы пропали. Кружевные. Если не найдем, моя дама пойдет домой с голой жопой, а я этого не допущу. Ну, или допущу, но чисто из эстетических соображений. Лёша, услышав про «с голой жопой», тут же оживился. Его похмельный мозг мгновенно переварил информацию и выдал гениальную, блять, идею. Он сально заржал, скабрезно оглядывая Нику, которая всё ещё жалась под пледом. — О, заебись перспектива! — гыгыкнул этот придурок, почесывая щетину. — Кислая, а может, ну их нахуй, эти поиски? Пусть так идет, проветривает. Я бы с удовольствием заценил, какая там у твоей элитной фифы пилотка. Спорим, выбрита под ноль? Или, слышь, если я первый найду эти её кружева, дашь понюхать, чем там пахнет? Ника аж задохнулась от возмущения. Она ещё сильнее натянула плед на свои голые бедра и вспыхнула так, что краска залила даже шею. — Лёша! — пискнула она, абсолютно шокированная такой откровенной гаражной быдлятиной. Я резко выпрямилась, перестав пинать старую канистру. Внутри моментально вспыхнула холодная, агрессивная злость. Да, Ника была для меня девчонкой на одну ночь, случайным трофеем из клуба, но прямо сейчас, в этом ебаном гараже, она была моей. А мои вещи и моих девочек всякие обсосы не обсуждают. — Цыпа, — процедила я низким, угрожающим тоном, делая медленный, тяжелый шаг в его сторону. — Тебе сейчас так с вертухи по ебалу прилетит, что ты свои зубы в этом мазуте неделю искать будешь. Рот закрой и ищи молча. Цыпа мгновенно сдулся. Мой тон он знал отлично — с ним лучше было не шутить. Он тут же поднял руки в примирительном жесте. — Понял, принял, осознал! Молчу, хули ты сразу быкуешь… Просто спросил, ёпт, — забормотал он, отступая на шаг. — И еще одно, — я ткнула в него пальцем, нависая всем своим пацанским авторитетом. — Если ты первый увидишь её трусы — руками своими грязными не трогай. Понял меня? Нашел, замер на месте, подал голос и позвал меня. Я сама заберу. Нехуй тебе свои слюни пускать на её белье. Лёха только глаза закатил, пробурчав себе под нос что-то про «ебанутых ревнивых лесбиянок», и поплелся в сторону стеллажей с инструментами, лениво вороша мусор своими кроссами. Ксюха на диване, к слову, вообще заткнулась, видимо, осознав, что со мной сегодня лучше не вступать в полемику. А моя «красавица» тем временем сидела на этих скомканных, проперженных куртках и покорно ждала. В этом полумраке, среди бензиновой вони и грязного бетона, она выглядела как дорогущая фарфоровая кукла, которую случайно выронили на помойке. Губы припухшие от моих жестких поцелуев, волосы растрепанные, взгляд всё ещё смущенный от Лёшиных сальных шуточек, но такой, блять, благодарный. Ей явно льстило, что я так бескомпромиссно заткнула Цыпу и отстаиваю её. Я перерыла этот ебаный гараж вдоль и поперек. Заглянула под каждую вонючую покрышку, обшарила все углы, даже под капот старой разобранной «девятки» заглянула. Ни-ху-я. Кружевные трусики Ники словно испарились, телепортировались в другое измерение или были сожраны гаражными крысами. Я пнула пустую банку из-под пива, которая со звоном улетела в стену, и, тяжело вздохнув, поплелась обратно к нашему импровизированному лежбищу. Ника сидела всё в той же позе, вцепившись тонкими пальцами в края колючего пледа. Заметив, что я возвращаюсь с пустыми руками, она как-то сразу поникла. — Короче, малышка, — я подошла к ней и с отчаянным вздохом развела руки в стороны. — Твоя броня пала смертью храбрых. Мы их не нашли. Её красивые глаза тут же наполнились влажным, расстроенным блеском, а губы предательски задрожали. — Блин, Даш… — она шмыгнула носом, опустив взгляд. — Ну как я так пойду? Там же улица, утро… У меня юбка еле жопу прикрывает. Если ветерок дунет, я же вообще всем всё покажу. Смотреть на то, как эта дерзкая ночная кошка превращается в расстроенного, нахохлившегося котенка, было невыносимо. У меня внутри аж что-то кольнуло от этого её беззащитного вида. И мозг выдал единственное логичное решение. Я молча потянулась к бляхе своего ремня. Металл звякнул в тишине гаража. — Значит так, — скомандовала я, расстегивая пуговицу на своих широченных джинсах-трубах. — Сейчас скидываешь свой плед и натягиваешь мои штаны. Они на тебе, конечно, будут висеть как мешок из-под картошки, но мы их на талии моим ремнем намертво затянем. Ничего не спадет, и пися твоя будет в полной безопасности. Ника округлила глаза, глядя, как я спускаю джинсы по бедрам. Её щеки мгновенно залил такой густой, пунцовый румянец, что казалось, от неё сейчас пар пойдет. Сама мысль о том, чтобы натянуть мои пропахшие сигаретами пацанские штаны на свое голое, беззащитное тело, явно ввела её в какой-то дикий ступор и смущение. Но не успела я стащить джинсы до колен, оставшись в одних только черных трусах, как в процесс бесцеремонно вклинился Цыпа. — Э, э, э! Тормози! — рявкнул он с другого конца гаража, бросая свою куртку на диван. — Ты че удумала, дура?! Он в три широких шага оказался рядом, стянул с себя спортивки, остался в одних трусах. — На, держи, — он безапелляционно швырнул их прямо мне в лицо. — Лёх, да мне нормально, я и в трусах до дома дойду — начала было я, отбрасывая его штаны в сторону. Меня перспектива идти в белье вообще не пугала. Мне было насрать. — Я сказал — одевай. — голос Цыпы вдруг стал низким, тяжелым и абсолютно серьезным. Весь его образ придурковатого шута слетел в одну секунду. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах читалась та самая железобетонная пацанская забота, за которую я, собственно, и считала его своим братом. Он шагнул ближе, нависая надо мной, и ткнул пальцем мне в плечо. — Я тебя в одних трусах на улицу не выпущу, поняла меня? — отчеканил он зло. — Я своим хуем всех выебу, кто хоть глаз на тебя скосить посмеет, но пялиться на мою подругу в таком виде никто не будет. Так что, натягивай мои треники и не спорь. Я на секунду замерла, глядя на его серьезное лицо. Спорить с Лёхой, когда он включал режим «старшего брата», было бесполезно — он скорее бы меня вырубил и насильно одел, чем отпустил бы сверкать задницей по району. — Ладно, защитник, — я усмехнулась, подняла с пола его спортивки и влезла в них. Они оказались мне широковаты, но в целом сидели нормально. Я подобрала свои джинсы, вытащила из шлевок ремень и протянула всё это Нике. — Давай, солнце. Твой выход, — я ободряюще подмигнула ей. Ника, всё ещё красная как помидор, неуверенно скинула плед, сверкнув голыми бедрами, и послушно влезла в мои джинсы. Зрелище было просто охуительным. На её шикарной, крутой заднице мои трубы смотрелись комично, но чертовски сексуально. Я перехватила ремень, обхватила её за узкую талию и туго затянула кожу, фиксируя штаны. Мои пальцы скользнули по её животу, и она прерывисто выдохнула, снова краснея. — Ну всё, — я хлопнула её по карману, чувствуя, как под грубой джинсой пружинит её мягкая плоть. — Теперь ты выглядишь как нормальный человек. С горем пополам, но наш балаган наконец-то приобрел более-менее одетый вид. Ксюха тоже собрала свой пазл из мятых клубных шмоток. Она кое-как натянула свои капроновые колготки с поехавшей на коленке стрелкой, влезла в узкий топ и теперь стояла, кутаясь в драповое пальто. Выглядела она, честно говоря, как типичная, карикатурная дешевая давалка с трассы: размазанная штукатурка, гнездо из пережженных волос на голове и этот вызывающий, дешевый вайб. Но Цыпа пялился на неё так, будто выиграл в лотерею. Он крутился рядом, по-хозяйски поправляя ей воротник, и что-то довольно хмыкал, явно гордясь своим ночным уловом. Каждому своё, блять. Я перевела взгляд на Нику. Она стояла чуть поодаль, смешно переминаясь с ноги на ногу в моих безразмерных джинсах, туго перетянутых ремнем на её тонкой талии. В щели между тяжелыми металлическими воротами гаража пробивался тусклый, серый свет — на улице явно стояла та самая мерзкая, пасмурная срань, от которой кости ломит еще до того, как выйдешь наружу. Внутрь задувал ледяной сквозняк. Ника зябко обхватила себя за плечи голыми руками и мелко, судорожно поежилась, пытаясь согреться в своем блестящем топике. Смотреть, как она трясётся от холода, было выше моих сил. Я молча шагнула к ней и на ходу начала расстегивать пуговицы своей плотной оверсайз-рубашки. — Эй, красавица, — позвала я, скидывая рубашку с плеч. Я осталась стоять перед ней в одном черном, плотном спортивном топе, который жестко стягивал мою грудь и оставлял открытым живот и татуированные руки. Холодный воздух гаража тут же лизнул разгоряченную кожу, но мне было вообще по барабану — я к таким температурам привыкшая. Ника округлила глаза, её взгляд мгновенно скользнул по моим ключицам, прессу и задержался на спортивном топе. Она сглотнула, снова заливаясь этим своим очаровательным румянцем, от которого я уже начала ловить кайф. Я шагнула вплотную, накинула теплую, пропахшую моим парфюмом и сигаретами рубашку ей на плечи и одним движением запахнула края у неё на груди. — Одевай, — безапелляционно скомандовала я, глядя прямо в её растерянные глаза. — И рукава закатай, а то утонешь. Не хватало еще, чтобы ты мне тут воспаление легких подхватила. — А ты? — Ника робко просунула руки в широкие рукава, тут же утопая в плотной ткани, которая доходила ей почти до колен, делая её похожей на уютного, домашнего подростка. — Ты же замерзнешь, Даш. — Я не мерзну, — усмехнулась я, легонько щелкнув её по носу. — Во мне дурной крови столько, что она меня изнутри греет. Главное, чтобы ты не стучала зубами. Цыпа, стоя у ворот и гремя ключами, обернулся и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по моему топу, но он благоразумно промолчал, пока что. — Ну че, дамы, — громко объявил он, вставляя тяжелый ключ в заржавевшую замочную скважину ворот. — Готовы к выходу в суровую реальность? Мы всё ещё стояли в этом пропахшем мазутом, холодном бетонном склепе, слушая, как со скрежетом проворачивается механизм замка, и морально готовясь шагнуть в это серое утро. Тяжелые металлические ворота со скрежетом и грохотом поддались, когда Цыпа рывком потянул их на себя. В гараж мгновенно ворвался сырой, ледяной утренний воздух вместе с тусклым серым светом пасмурного дня. Девочки поежились и первыми шагнули за порог. Я достала из кармана телефон, щелкнула экраном и показала Нике. — Записывай, малышка, — сказала я, продиктовав свой ник в ТГ. — Будем на связи. А то мои джинсы с рубашкой мне еще вообще-то понадобятся. Ника быстро набрала контакты в своем айфоне, подставила галочку и спрятала трубу в карман моих же широченных штанов. А потом подняла на меня взгляд, шагнула вплотную и, вообще не стесняясь стоящих рядом Цыпы и Ксюхи, обхватила меня за шею, полностью утопая в длинных рукавах моей рубашки. Я привычно перехватила её за талию, чувствуя жесткий кожаный ремень под пальцами, наклонилась и накрыла её губы своими. Поцелуй получился глубоким, влажным и горячим — контраст с ледяным ветром на улице был просто охуительным. — Напиши, как доберешься дома, — тихо сказала я, нехотя отрываясь от её мягких губ. — Обязательно, — прошептала Ника, снова очаровательно краснея, и натянула края моей рубашки плотнее на грудь. Сзади в этот момент раздался характерный, чавкающий звук — Цыпа с Ксюхой тоже вовсю прощались. Лёха напоследок сочно оттрахал её губы и шлепнул девчонку по заднице прямо через пальто. Ксюха привычно наигранно ойкнула, но явно осталась довольна таким вниманием. Девчонки наконец развернулись и побрели по разбитой асфальтовой дорожке между серыми коробками гаражей. Зрелище было еще то: Ника, смешно утопая в моих пацанских шмотках и придерживая рукой тяжелый ремень, и Ксюха, неуклюже переставляющая ноги на каблуках.