Меренсет

Воздух стал густым, как старая кровь. Клео чувствовала, как он оседает на языке, на глазах, на коже — липкий, тяжёлый, почти осязаемый. Мужчина нависал над ней, и его дыхание было тёплым и мерзким, как болотная жижа. Она не могла смотреть на него — на его лицо, на его руки, на то, что он так бесстыдно обнажил. Она закрыла глаза. И тогда слова полились из неё сами. Без мысли. Без воли. Те самые, что она шептала каждой ночью, как талисман, как колыбельную, как заклинание, которого сама не понимала. Она выдохнула их быстро, почти беззвучно, но в тишине ночи они прозвучали как удар барабана: — Ты могуч, и ты опасен, Бурь песчаных, гнева бог. Лик твой знают, то цвет красный, Войн, погибели пророк. Сильный, страстный, властный царь, Вся склоняется земля. Я навеки, я навеки Богу Сету отдана! — Что ты там бормочешь? — прохрипел он, наклоняясь ближе, и его пальцы уже скользнули по её плечу, сжимая ткань. Но Клео не ответила. Потому что воздух вокруг неё сгустился. Стал плотным, как вода перед бурей. Запахло медью и жжёным камнем. И она почувствовала, как за её спиной кто-то есть. Кто-то огромный. Древний. Голодный. Она открыла глаза. Фигура выросла из самой темноты — не человек, не зверь, а нечто среднее, что не вписывалось в привычные очертания мира. Она была огромной. Не толстой и не накачанной — просто большой, как скала, как сама пустыня, принявшая форму. Кожа её лоснилась в лунном свете, а голова — она с трудом разглядела в темноте — была головой осла. Длинные уши, вытянутая морда, и два глаза, горящих алым, как раскалённые угли. Они смотрели на неё. Или сквозь неё. Или в неё. Мужчина не успел даже вскрикнуть. Две огромные ладони сомкнулись на его шее — легко, почти нежно, как если бы он поднял не взрослого мужчину, а пустой кувшин. Тело дёрнулось, ноги беспомощно забились в воздухе, и раздался хруст. Сухой. Отчётливый. Как ломается сухая ветка акации. Тишина. А потом — смех. Он шёл откуда-то из глубины этой фигуры, низкий, рокочущий, как камнепад в горах. Божество держало тело за волосы, и в следующее мгновение Клео увидела, как кожа на лице мертвеца поползла вниз, съезжая с черепа, как мокрая тряпка. Шея порвалась с влажным, чавкающим звуком, и голова отделилась от плеч. Тело рухнуло на песок, бессмысленное и пустое, как тень. Клео не могла дышать. Не могла отвести взгляд. Она видела смерть вблизи так много раз — но никогда вот так. Не в упор. Не руками того, кто выглядел как бог. Сет — она поняла это мгновенно, хотя никто не произнёс имени, — засмеялся снова и откинул голову куда-то в темноту. Та описала дугу и исчезла за кустами, оставив только звук глухого удара. А потом он посмотрел на неё. Красные глаза сузились, и голос прозвучал в её голове — гулкий, басовитый, от которого завибрировали кости: — Пророчество исполнено. Я возвращаюсь в последний момент, Меренсет. И исчез. Просто — растворился в ночи. Будто его и не было. Остался только труп на песке, ещё тёплый, ещё не остывший, и запах меди, и её собственное дрожащее тело, прижатое к холодной стене. Клео стояла, глядя на пустоту. В горле пересохло. Ноги не держали. А в голове билась одна мысль: Меренсет... Кто такая Меренсет? И почему он назвал меня этим именем? Где-то за поворотом послышались шаги. Быстрые. Привычные. — Клео! — голос Али, взволнованный, встревоженный. — Я слышал... что это был за звук? Что случилось?! Он выбежал на тропу и замер. Увидел тело. Увидел её — бледную, дрожащую, с пустыми глазами. И маску, валяющуюся в стороне. — Исфет! Уходим! — голос Али прорвался сквозь вату, которая забила уши. Он схватил её за подмышки, попытался приподнять, но Клео осела, как мешок с мокрым песком. Ноги не держали, живот скрутило от спазма, и её вырвало прямо на песок — горько, сухо, до рези в горле. Слёзы лились сами, без спроса, застилая мир мутной пеленой. — Да что же это… — выдохнул Али, оглядываясь на тёмные силуэты домов. — Вот возьми и вставай, пожалуйста! Если нас увидят обоих — казнят! Он подхватил маску с песка, стряхнул с неё пыль и сунул ей в руки. Дерево было тёплым, будто живым, и она чуть не выронила его от неожиданности. — Я.. я.. — заплеталась Клео, пытаясь собрать слова в предложения. Но в горле стоял ком, а перед глазами всё ещё плясали красные точки — два глаза, два угля, два проклятия. — Не смотри туда, — резко сказал Али, загораживая ей обзор своим плечом. — Потом расскажешь. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Он подхватил её под руку, почти понёс, и они заковыляли прочь — быстрым, рваным шагом, спотыкаясь о камни и корни. Клео чувствовала, как песок набивается в сандалии, как ветер холодит мокрые щёки, как маска тяжелеет с каждым шагом. Али не отпускал её, сжимал плечо так крепко, что оставались синяки, но она была благодарна за эту боль — она помогала не упасть в пустоту. Когда селение скрылось за дюнами, и только звёзды смотрели на них с холодного неба, Али остановился. Он перевёл дух, опустил Клео на песок и сам рухнул рядом, тяжело дыша. Повисла тишина. Только ветер шелестел сухими травами да где-то далеко плескалась вода. Клео сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Она всё ещё сжимала маску, прижимая её к груди, и внутри неё что-то надломилось. Что-то, что она не умела назвать. Али молчал. Ждал. Он всегда умел ждать, когда она была готова говорить. И сейчас он просто сидел рядом, смотрел на неё и ждал. Время шло, и Клео больше никогда не произносила те слова. Ни вслух, ни шёпотом, ни даже мысленно перед сном. Она вытравила их из памяти, как выжигают сорняк на поле, — до корня, до пепла, до пустоты. Каждую ночь, когда в голове всплывали первые слоги, она сжимала зубы и заставляла себя думать о чём-то другом — о завтрашнем дне, о хлебе, о том, как пахнет Нил после дождя. Стихотворение превратилось в туман, в обрывок сна, в который она боялась заглядывать. И вскоре она почти убедила себя, что его никогда не было. Что та ночь — просто кошмар, навеянный голодом и страхом. Али не спрашивал. Он видел, как она вздрагивала по ночам, как иногда смотрела в пустоту остановившимся взглядом, но никогда не давил. Он просто был рядом. Всегда. И этого было достаточно. Они росли. И мир вокруг них не становился добрее. В Фивах, в Мемфисе, в каждом городе вдоль Нила дети улиц были товаром — дешёвым, расходным, легко ловимым, чтобы запрячь в рабский труд. Поэтому они научились быть невидимыми. Прикинулись теми, кем не были. Али нанялся помощником к торговцу деревом — таскал доски, строгал, сколачивал ящики. Руки его огрубели, плечи раздались, и он уже не выглядел тем щуплым мальчишкой, который показывал язык страже. Он стал крепким, надёжным, с открытой улыбкой и быстрыми глазами, которые всё замечали. Клео взяла ремесло полегче — плела корзины и помогала старой Фатиме разбирать травы. Это позволяло ей оставаться в тени, не привлекать внимания и иметь время для того, что никто не должен был знать. Маска, которую они украли в ту ночь, никогда не покидала её. Она лежала на дне старого мешка, завернутая в выцветшую ткань, и по ночам, когда город затихал, Клео доставала её. Садилась при свете масляной лампы и училась слышать. Онейромантия приходила к ней во снах — сначала неясными образами, потом отчётливыми голосами тех, кто лежал в земле. Некромантия была сложнее: нужно было дождаться, пока тело ещё не прошло бальзамирование, пока душа ещё не ушла в поля Иару. В первые дни после смерти мёртвые были говорливы. Они цеплялись за жизнь, за тепло, за последние мгновения. И Клео научилась их слушать. Она брала плату — тихо, без свидетелей. К ней приходили те, кому было что спросить у ушедших. Где спрятал золото отец? Кто отравил мужа? Что шепнула на ухо любимая перед смертью? Она отвечала, а они платили — хлебом, монетами, защитой. Шезму — искусство тёмной магии, которое она постигала по крохам, — давалось ей удивительно легко. Словно кто-то внутри неё уже знал все ответы. Словно она просто вспоминала то, что знала всегда. Али знал. Видел. Иногда помогал — стоял на страже, отвлекал прохожих, приносил ей еду, когда она слишком долго сидела над телом. Он не боялся её. Он не осуждал. Он просто смотрел на неё с той же смесью уважения и привязанности, что и много лет назад, когда она украла ту самую лепёшку. — Ты как сестра мне, — сказал он однажды, когда они сидели на крыше и смотрели на закат. — А ты мне — брат, — ответила она, и это было правдой. Они были рука об руку. Не кровные, но крепче. Две тени, две души, один путь. Никто не мог их разлучить — ни жрецы, ни стража, ни сами боги. Клео шла вдоль Нила, прижимая к груди небольшой узелок с закусками — свежие финики, лепёшка, ещё тёплая, и горсть солёных орешков, которые Али любил больше всего. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в цвет расплавленной меди. Внизу, у причала, она уже видела знакомый силуэт: Али сидел на старом ящике, болтал ногами и что-то насвистывал. Она улыбнулась и прибавила шаг. Но в узком переулке, где стены были особенно высокими и тенями особенно густыми, путь ей преградила она. Кошка. Худая, почти прозрачная, с облезлой серой шерстью, которая обтягивала торчащие рёбра. Одно ухо было надорвано, хвост — обломан. Она сидела прямо на середине тропы, смотрела жёлтыми глазами с вертикальными зрачками и не собиралась уступать дорогу. — Эй, уйди с дороги, — улыбнулась Клео, переложив узелок в одну руку. — Я спешу к своему другу, у нас не так много времени. Эй, ты слышишь меня, лысое создание? Кошка моргнула. И даже не шевельнулась. Только хвост чуть дёрнулся — раз, другой, как маятник. Клео закатила глаза, но внутри что-то кольнуло. Эта кошка была похожа не неё саму — такую же худую, оборванную, такую же упрямую. Она вздохнула и полезла в узелок. — Ладно, держи пару кусочков. Она бросила вяленое мясо. Кусок шлёпнулся о пыль, и кошка, наконец, соизволила спуститься на землю. Но она не подошла к еде сразу. Сначала она посмотрела на Клео — долго, пристально, будто оценивая. А потом, мурлыкнув низко и раскатисто, она опустила голову и принялась есть. Клео улыбнулась и медленно наклонилась, протянув руку. — На мои монеты сейчас ешь, Сфинкс, — тихо сказала она, касаясь пальцами её шерсти. Кошка была тёплой, жёсткой, живой. Она прикрыла глаза, когда Клео провела по спине, и замурлыкала громче. В этот миг где-то вдалеке послышался крик. Хриплый, тревожный. И Клео узнала в нём голос Али.