Меренсет

Рынок гудел, как потревоженный улей. Солнце стояло в зените, выжигая из песка последние отблески влаги, и даже тени под навесами казались обожжёнными, серыми, будто пепел. Торговцы выкрикивали цены гнусаво и надсадно, хлопали верблюжьи губы, где-то тонко звенела медь — кто-то платил за кувшин вина или горсть фиников. А она скользила меж рядов, маленькая, костлявая, с глазами, слишком взрослыми для её возраста. Лохмотья на ней были когда-то белыми, теперь — цвета спекшейся крови и дорожной пыли. Босые ноги ступали бесшумно, привычно избегая острых камней и случайных осколков глиняных черепков. Она не смотрела на лица — только на руки торговцев, только на прилавки, только на жирный, манящий краюху ячменной лепёшки, что лежала на краю у толстого продавца с повязкой на глазу. Тот лениво отгонял мух пальцем и зевал, открывая беззубый рот. Она сделала шаг. Второй. Пальцы уже тянулись, грязные, дрожащие от голода и адреналина. Она почти чувствовала тёплый хлеб, почти ощущала его крошку на языке... Сердце грохнуло где-то в горле, горячее, как этот песок. Лепешка обжигала пальцы — свежая, только из печи, с хрустящей корочкой и маслянистым пятном, которое уже впитывалось в кожу. Но радоваться было некогда. Она рванула вперёд, ныряя под руку торговца пряностями — тот взвизгнул и обронил горсть шафрана, осыпав рыжими искрами воздух. За спиной гремело: — Держи её! Коротышка! Вон ту, в грязном платке! Но толпа, как живое существо, сомкнулась за её спиной. Кто-то ругнулся, кто-то засмеялся, кто-то намеренно подставил ногу своему же соседу — рынок не любил стражу, а вора здесь считали почти героем, пока крал не слишком много. Она проскочила между двух ослов, нагруженных амфорами, и нырнула под навес ткачей. Там пахло индиго и сырым льном, в лицо ударила влажная прохлада. Она замерла, прижавшись спиной к грубой колонне, и зажала лепёшку зубами, чтобы освободить руки. Пальцы дрожали. Коленки — тоже. Но губы уже растягивались в довольную, почти дерзкую улыбку. И тут она поняла, что в тупике. Впереди — стена. Слева — развешанные ткани, за которыми пустота. Справа — занавесь с вышитыми змеями. А сзади — топот. Голос толстяка с повязкой на глазу, хриплый и злой: — Я тебя чую, падаль. Отдай хлеб — и я всего лишь сломаю тебе запястье. Ткани слева шевельнулись. И чей-то тихий голос из-за них прошептал: — Иди сюда. Быстро. Это был не стражник. Это был кто-то... другой. Она нырнула в щель между тканями, даже не думая — тело решило быстрее, чем голова. Тяжёлое полотно хлопнуло за спиной, гася звуки рынка, превращая гул в глухое, далёкое жужжание. Пахло сухим сеном, старой пылью и ещё чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли сушёными фигами. И тогда она увидела его. Он стоял в полумраке, прижав палец к губам. Мальчик. Наверное, такой же худой, как она, но с глазами, которые искрились смехом, будто всё происходящее было для него забавой. На шее — потёртый амулет в виде скарабея, на плече — выцветшая красная нить. Он выглядел как местный, как тот, кто знал каждый камень этого города. Он моргнул и мотнул головой куда-то вглубь проулка, где между глиняными стенами вилась лестница вниз — к Нилу. Туда, где пахло влагой и тишиной. — Ты быстрая, — шепнул он, и в голосе скользнула усмешка. — Но шумная. Толстяк с левого ряда слышит даже, как муха падает. А ты упала с грохотом. Он протянул ей руку — грязную, с обломанным ногтем, но крепкую. — Идём, пока он не догадался проверить занавеси. Там, внизу, его ноги не ходят — там мои тропы. Он ждал. За тканью топали, ругались, и чей-то голос прорывался сквозь шум: — Я знаю, она здесь! Нюхай, псы! А мальчик просто стоял, улыбался одним уголком губ и не убирал ладони. Всё произошло быстрее, чем она могла осмыслить. Ладонь в ладонь — и её рвануло вперёд, мимо мокрых от пота стен, мимо рассыпанной шелухи фиников и черепков разбитых горшков. Сзади всё ещё ухал рынок, но звук таял, как тени на закате. Они бежали по узким проулкам, обдирая плечи о грубую глину, перепрыгивая через мусорные кучи и спящих в полуденной дрёме собак. Он не отпускал её руку. — Где твои родители? — спросил он на бегу, ловко нырнув под верёвку с выстиранными тряпками, которые хлестнули её по лицу сырой прохладой. — А твои? — огрызнулась она, вытирая щёку, и голос вышел резче, чем она хотела. Просто привыкла отбиваться, даже когда не надо было. — Я сирота, — ответил он с такой интонацией, будто объявил себя наследником престола. Горделиво, даже с вызовом. — Твоя очередь. Они уже не бежали — они шли быстро, почти скользили, и он всё ещё не отпускал её запястье. Она резко вырвала руку, отвернув голову к реке, которая уже дышала свежестью у самого горизонта. Солнце слепило, и она сощурилась. — Я не знаю. То есть... не помню. Он остановился. Посмотрел на неё так, будто она только что сказала, что пирамиды построили муравьи. — Как это — не помнишь? — голос его потерял шутливость, стал тише, острее. Она молчала, разглядывая песок на собственных пальцах. Там, где лепешка уже остыла, но всё ещё пахла жизнью. Ей не хотелось копаться в том, что всплывало по ночам обрывками: крики, красный закат, чья-то тёплая ладонь, исчезнувшая навсегда. Он хмыкнул и вдруг мягко толкнул её плечом. — Ладно. Я — Али. Она замедлила шаг. Что сказать? Правду? Слишком страшно. Слишком тяжело. Или что-то лёгкое, как перышко, чтобы остаться просто двумя ворами на обочине большого мира? Она уже видела, как он ловко двигался, как знал эти стены. Вместе они могли бы красть вдвоём. Две лепёшки вместо одной. Две горсти фиников. Две тени, которые защищают друг друга. — Клеопатра, — тихо ответила она, и имя упало в воздух, как камешек в воду Нила — пошли круги, и в них заплясало солнце. Али замер, потом громко, от души рассмеялся, запрокинув голову, и этот смех был таким тёплым, таким простым, что ей захотелось улыбнуться в ответ, хотя она и не позволила себе. — Клео, — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. — Буду звать тебя Клео. Так короче и по-родственнее. Они почти дошли до реки. Нил лежал перед ними серебряной змеёй, ленивой и вечной, и по его глади плыли парусники, маленькие, как игрушечные. Али подбежал к самой воде, сунул ноги в прохладу и обернулся к ней, мокрый по щиколотку, растрёпанный и бесконечно живой. — Ну что, Клео, — сказал он, хитро прищурившись, — будем грабить этот город вдвоём? Она стояла на песке, сжимая лепёшку, и впервые за долгое время чувствовала не голод и не страх, а что-то другое. Похожее на начало.