Необузданный бог войны и стратегический веер

На пике Цинцзин царил относительный порядок, пока пространство над тренировочной площадкой, рассекаемое привычной и до боли знакомой вспышкой синеватой ци, не сотряслось от внезапного шума. ​Шэнь Юань, восседавший на бамбуковой веранде и со смаком попивавший дорогой зелёный чай, даже не вздрогнул. Лишь отточенным, доведённым до полного автоматизма движением пальцев он с тихим щелчком раскрыл веер, тем самым прикрыв нижнюю половину лица. ​Спустя мгновение на поляну, ломая кусты и нещадно шумя, выскочила неуправляемая орава адептов с пика Байчжань. Непосредственно за ними, судорожно пытаясь сохранить подобие строя и не потерять лицо перед гостями, мчались ученики Цинцзин, державшие деревянные тренировочные мечи наперевес. ​— Учитель! Учитель Шэнь, спасите! — запричитал Мин Фань, первым взбежавший по ступеням веранды и взволнованно ухватившийся за резные перила. — Старшие ученики с Байчжань, абсолютно проигнорировав наши возражения, снова пришпилили поэтические свитки к мишеням для стрельбы из лука! Утверждают, будто от каллиграфических изысков нет ни малейшей пользы в реальном бою! ​Юань лишь тяжело вздохнул, медленно и размеренно обмахиваясь веером. ​«Опять... Что за неукротимые дикари? На Байчжань, судя по всему, вместо аналитического мышления взращивают исключительно мускулатуру! Интересно, куда смотрят контролирующие органы в лице их горного мастера?» ​Будто бы отвечая на данный мысленный вопрос, из тумана, окутывавшего извилистую тропу, подобно стремительному метеору вылетел сам Лю Цингэ. ​Бог Войны выглядел, как и всегда, подчеркнуто безупречно и одновременно с этим катастрофически угрюмо. Его длинные темные волосы, развеваемые порывами ветра, контрастировали со строгими чертами лица, изящно подчеркнутыми тонкой родинкой под глазом, а обнаженный меч Чэнлуань, зажатый в правой руке, испускал снопы опасных искр. ​— Шэнь Цинцю! — громко гаркнул Лю Цингэ, приземляясь на деревянный настил веранды с такою силой, что пиала с чаем, стоявшая пред Юанем, заметно подпрыгнула. — Твои подопечные проявляют недопустимую мягкотелость! Они вознамерились зачитать моим парням стихотворение о весенней иве прямо во время интенсивного спарринга! Это несмываемый позор! ​Юань одарил его мягкой, исполненной невозмутимого спокойствия улыбкой — той самой «непревзойденной» миной, от проявления которой у Лю Цингэ обычно начинает нервно дергаться глаз. ​— Шиди Лю, дорогой мой, — ласково начал Юань, едва заметно подавшись вперед. — Адепты пика Цинцзин планомерно развивают дух и утонченность восприятия. Поэтические строки, как известно, эффективно укрощают вспышки ярости. Тебе бы и самому не помешало ознакомиться с парой строчек о весенней иве, а то ты непрестанно ходишь с чересчур хмурым видом, словно бы только что откушал незрелый лимон. ​Лю Цингэ мгновенно застыл, пораженный подобной дерзостью. На его щеках проступил едва заметный, однако вполне отчетливый румянец — вызванный то ли приступом праведного гнева, то ли осознанием того, насколько близко к нему оказался Юань. ​— Чпуха! — отрезал Цингэ, резким движением дернув плечом и скрестив руки на груди. — Истинному заклинателю требуется сокрушительная мощь, а не бессмысленные стишки! ​— Мощь, лишенная разума, представляет собой лишь слепой ураган, шиди, — Юань, не торопясь, налил в пустую пиалу свежезаваренного чая и чинно протянул ее Богу Войны. — Выпей чаю. Ты проделал столь неблизкий путь с Байчжань, что наверняка успел изрядно утомиться. ​Лю Цингэ с явным подозрением уставился на изящный фарфоровый сосуд, удерживаемый бледными пальцами Юаня. Нахмурившись еще сильнее и громко фыркнув, он всё же забрал пиалу. И, естественно, повинуясь своему бескомпромиссному характеру, предпринял попытку осушить её одним махом, точно горькую микстуру. ​— Осторожно, он же со всем гор... — едва успел предостеречь Юань. ​— Кха! — Цингэ мгновенно поперхнулся, закатывая глаза от обжигающего кипятка, но из последних сил попытался сохранить невозмутимый вид, будто происходящее строго соответствует его первоначальному замыслу. — Вполне... нормальный чай. ​Юань с искренней, почти детской жалостью воззрел на непреклонного упрямца, извлек из широкого рукава чистый платок и, полностью пренебрегая формальностями, аккуратно коснулся губ Цингэ, промакивая выступившие капли. ​— Ну что за ребячество... Подобные напитки следует употреблять неторопливо, Лю-шиди. ​Лю Цингэ замлел, в мгновение ока превратившись в неподвижную каменную статую. Его глаза широко раскрылись, а кончики ушей вспыхнули цветом, куда более ярким, чем демонический альпийский мак. ​В этот самый момент за спиной Цингэ раздался глухой треск: Ло Бинхэ, неподвижно стоявший неподалеку с тяжелым подносом, от избытка захлестнувших его эмоций случайно переломил пальцами деревянный край.