Moon Ears

Сидя на завалинке, Альва проверяла душицу — траву, что староста наказала ей высушить для завара. Пальцы ходили по стеблям, губы шептали считалку, а сама думала о своём, когда над ухом раздалось: — Погодка ладная выдалась сегодня. Но, конечно, не такая ладная, как очи твои. Альва вздрогнула, обернувшись. Незнакомец стоит перед ней, молодец: рубаха нараспашку, котомка за плечом, сам щупловат, а волос чёрный — ровно смола. И улыбается во весь рот, будто век её знал. — Не подскажешь ли мне, красавица, где тут дом Годвина? — все так же лукаво улыбаясь, спросил незнакомец. Альва вскочила, отряхивая юбку, — А ты ему кто таков будешь? — подозрительно щурясь, молвила девица. — Годвин дядькой мне приходится, — говорит Яр, да только взгляд у него скользит по девкам, что мимо шли, ровно ветер по воде. — Я с соседней стаи, что на севере от реки. Матушка отправила к дядьке, а звать меня Яр. Так что, ладушка, подскажешь? — Подскажу, что уж, — отвечает Альва, а сама душицу в горсть сгребла, будто оборону держит. — Дом его на холме стоит, за большим дубом. Рядом две девки сидят. Та, что постарше — жена дядьки твоего, Мира. Она тебя к нему и отведёт. Сказала и отвернулась. Не горело сердце с незнакомцем идти да дорогу показывать. Уж больно наглым он казался. Своих дел хватает. — Спасибо тебе, ладушка. В долгу не останусь, — Яр склонил голову в благодарности, приложив руку к груди. — Тебя как звать-то, краса? — Альва я, — а сама траву мнёт, лишь бы не смотреть на него. — Ступай же, пока Мира не ушла, а то не сыщешь её. И он ушёл. Лёгкой походкой, по-волчьи — бесшумно, мягко. Альва подняла взгляд — только рубаха белая мелькнула меж берёз. — Яр, значит... — Альва ещё постояла, глядя вслед наглецу, покачала головой и принялась собирать рассыпанную душицу. Работа успокаивала. Она перебирала стебли, вдыхала горьковатый запах и думала о своём. Вчера вот, Талия снова расцарапала коленку — бегала за кем-то через кусты и не удержалась. Альва тогда промыла ранку, присыпала толчёной корой и подумала: «Надо бы бабку упросить мазь сварить, скоро зима, мелкие и вовсе перестанут смотреть под ноги». Она улыбнулась этой мысли и потянулась за пучком высушенного зверобоя. Такого в стае было много — детвора, весёлая, шустрая, прыткие, что вечно носится, не уследишь. Но Альва любила это. Когда волчата, обернувшись, тыкались мокрыми носами ей в ладони, когда просили сказку на ночь или просто садились рядом и молчали. Славно небось свою малышню иметь, что по дому носились бы, да хохот их стоял бы на всю улицу, — задумала она и тут же одёрнула себя. Хватит мечтать. Работа ждёт. Ей на сегодня старая наказала, много забот. Так что девки, с коими Альва стайку малых воспитывала, пустили её домой, сказав, мол, сами управятся. Собрав охапку душицы, поплелась к дубу, где Фарея, как всегда, сторожила закат, наблюдая за бытом прохожих волков. Староста Фарея была всем в деревне мать родная. Мудрая волчица, прожившая немало лет, любящая завар на душице, в паре с листьями смородинки, была Альве единственной наставницей. Двенадцать лет ей было, когда отец нарвался на медведя — старого, голодного, проснувшегося раньше срока. Зверя он завалил, но лапа настигла охотника у самого сердца. Мать же ещё при родах дух испустила. Так девка и осталась у Фареи — единственной, кто не боялся чужой печали. А до того они с отцом вдвоём жили, он и дитя рыжее. Подходя к дубу, Альва замешкалась, не увидя под его могучей кроной старуху. Только ветер в ветвях шумит. — Хе-хе, тут я, дурёха, — раздалось из-за плеча, ровно ухнуло. — У реки ходила. Ишь, повадились меня в одном месте ждать, будто я корень какой, — Фарея вышла из кустов, прихрамывая на левую ногу, и опустилась у корней, кряхтя, ровно старый дуб на ветру. — Нельзя мне по лесу, что ль, прогуляться? — Где же твоя трость, — Альва руки в бока уперла. — Неужто опять затеряла? Фарея замолчала, уставившись куда-то в ветви, будто сидит там сорока, что принесла важную весть. Альва шагнула ближе, встала напротив старой, ища взгляд её очей. — У реки посеяла, да? — Фарея печально взглянула на неё и кивнула. Девица вздохнула да присела рядышком. — Ладно уж, что поделаешь, найду тебе новую. — Ты к Вирану сходи, он давеча в лесу сучье собирал, глядишь, будет у него чего подходящее, — глянула на Альву хитро так, прищурясь, будто знала великую тайну. Альва отвела взгляд, закусила губу. Сколь упряма бабка, столь и пытается её свести с кем-нибудь. Да только Виран — не тот, кому она приглянётся. Знает она молодца ещё с малых лет: удалой, веселый, охотником был превосходным. Говорят: в ночь охоты сцепился молодец со зверем, что многих волков местных поколечил, а самому Вирану зверь оставил кучу шрамов, что паутиной по телу легли, один — через левый глаз, от виска до скулы. Затянулся тот глаз белой пеленой, будто инеем покрыло. Стал он угрюм, неразговорчив. Молодые девки, бывало, завидев его, хихикают и шарахаются в сторону, будто Виран сам медведь, а не волк. А он лишь щурится слепым глазом и молчит — не в обиду, а потому что разглядеть их толком не может. Раньше и Альва его остерегалась, пока не поняла, что молодец местный не зол вовсе, просто устал, а с прищуром он глядит, ибо глаз его слеп. Она тряхнула головой, отгоняя думы, и положила голову на плечо старухи. Запахло от Фареи душицей — вечным её запахом, что манил и успокаивал. — Ты мою мать помнишь? — спросила тихо. Фарея на миг замерла, задумалась. — Помню. Хохотала громко, как тетерев токующий. И вся в тебя была — такая же рыжая, огневая, упрямая, аки коза на скале. Ушла, едва ты вдохнула. Будто отдала тебе всю жизнь и успокоилась. Альва зажмурилась. Про отца она спрашивать не стала — знала: Фарея видела, как его принесли с пробитой грудью, и до сих пор говорить об этом не может, руки у неё дрожат. — Поздно уже, пойдем, люба, — бабка под боком закряхтела, зашевелилась. — А то сидишь тут, вздыхаешь, как корова в марте. Завтра к Вирану за тростью пойдешь — глядишь, и разомнешься. Встав, Фарея направилась в сторону дома. Альва за ней, но на миг оглянулась на деревню. В вечерней синеве уже зажигались огни. Где-то там, у житницы, сейчас возился с зерном Виран, наверняка хмурый, молчаливый, с этой своей вечной щетиной. И сердце против воли дрогнуло — совсем чуть-чуть, будто кто-то внутри подтолкнул согретой ладонью. — Иду, бабушка, — отозвалась Альва. Виран... Дубоватый он, как пень, — подумала она. — И шрамы, и глаз этот бельмом покрыт... А почему я о нем думаю? Тряхнула головой, отгоняя глупость, и зашагала за Фареей.