Романтический интерес

      Эллиот уже не помнит, когда и при каких обстоятельствах попал сюда. В это странное жуткое место, напоминающее собой небольшой сельский переулок в богом забытом уголке, куда ходят только подростки, потому что знают — сюда никто не явится. Времена года тут не сменяются, как и не сменяется день ночью. Это место словно застыло в состоянии незадолго до страшной бури — небо пасмурное, будто вот-вот грянут продолжительные ливни, что своей силой затопят небольшую местность и поднимут уровень водоема, но никаких осадков здесь не бывает. Остается только это странное ощущение, словно через мгновение-другое начнет твориться что-то страшное. Но сейчас здесь штиль. Мир замер в моменте ожидания и, видимо, останется в этом состоянии навечно.       До чего же сильно выделяется миловидный блондин на фоне этого предстоящего хаоса. Настоящее солнце, луч надежды — таким он пришел в это место. Не как герой-спаситель. Как простая надежда, протянутая рука помощи. Как слова «я рядом, мы что-нибудь придумаем». И, кажется, он всегда был таким. Даже в самый страшный момент он старался улыбаться. Иногда это выходило натянуто, особенно когда силы покидали его тощее тело. Но даже тогда он готов был отдать последнее, что имел, если это поможет тому, кто нуждается. Он всё ещё помнит, как соглашался выходить на смены за других, как подменял тех, кому нужно было срочно отлучиться, как старался прикрывать опоздавших, даже если это могло грозить ему выговором, как подносил еду даже тому, кто не мог за неё заплатить. Кажется, это было так давно. Здесь, в этом страшном мире, он ничуть не изменился — готов отдать единственную аптечку тому, кто не дождется своего куска пиццы, и даже прикрыть его телом, отдав свою жизнь, лишь бы остальные были в сохранности. Причина правда в простой привычке?       Камин в общем зале почему-то всегда навевал воспоминания о прошлом, заставлял жалеть о том, что простые радости той жизни не ценились должным образом. Беззаботный выходной казался данностью, обеденный перерыв — частью рутины. И именно этой заурядной рутины сейчас не хватало больше всего. Парнишка подсаживается всё ближе — на коленях подползает к решетке, сдерживающей огонь. Взгляд мечется по ярким язычкам пламени, по горящим бревнышкам. Эллиот тянет к нему руки, словно желает согреться. Это тепло напоминает ему жар печи, и в нос ударяет запах теста. Жаль, это только в его голове. Рука дрогнула под весом этих наивных мыслей. Он кусает губы и уводит взгляд, когда приятные воспоминания о рабочих буднях сменяются памятью о кошмаре, в который его жизнь превращал тот, с кем теперь Эллиот вынужден сотрудничать. Тело пробирает страх. Паника накатывает и душит. Прежнее легкое покалывание от огня на кончиках пальцев сейчас подпитывает этот тихий ужас. В голове картинками мелькают мысли о сожженных волосах, ресницах, о жутких пятнах от ожогов, чужой хохот и отчаяние. Он отшатывается, мотает головой, стараясь вытрясти из нее этот бред. 7н7 не раз пытался извиниться за проделки прошлого, понимает, что поступал отвратно, но Эллиот попросту не способен его простить. Старается. Но не может. Мысли о примирении с ним вызывают странное отвращение, будто сделав это, он предаст то, ради чего тогда держался на ногах, даже если всё это осталось в далеком прошлом.       Со стороны столового зала в общую комнату вальяжно заходит Шанс, звеня монеткой в руке. Он поправляет шапку и чуть присаживается рядом с блондином, аккуратно кладя руку ему на плечо:       — Золотце, по лицу вижу, ты сегодня даже не позавтракал, — стоило Эллиоту перевести на него взгляд, как улыбка Шанса стала чуточку шире, — Так дела не ведутся, — он заправляет светлую прядь за ухо, продолжая одаривать парнишку добродушным взглядом.       — Не голоден, — блондин резко шикает, уводит глаза в сторону, из-за резкого поворота головы непослушные кудри вновь спадают на лицо, слегка прикрывая глаза и заставляя обратить внимание на что-то кроме личных переживаний, — Но спасибо тебе за заботу, — добавляет он уже более мягко, негласно извиняясь за прежнюю грубость.       — Доведёшь себя до голодного обморока, — Шанс беззлобно усмехается, слегка треплет парня по голове, взъерошивая кудри, а после поднимается на ноги, тяжко вздыхая, — Нелегко нам будет без лучшего саппорта. Еды на всех хватает, так чего скромничаешь?       — Я правда не голоден, — Эллиот так же поднимается на ноги, слегка выгибает затекшую спину, — Можешь поесть за меня, чтоб еда не пропадала, — его взгляд ещё ненадолго задерживается на камине.       — Я не по поводу еды беспокоюсь, Элли, — Шанс попытался сделать полшага, чтоб встать ближе к собеседнику, но тот опередил его, сделав пару настойчивых шагов к выходу — Шансу оставалось лишь догонять.       Но входная дверь за блондином закрылась раньше, чем парень успел его хотя бы окликнуть. Конечно, он попытался выбежать за Эллиотом на улицу, но на пороге уже никого не было. Парнишка исчез словно призрак, а Шансу осталось лишь недовольно пнуть неровно лежащий камень на крыльце, вымещая на нем свою обиду, и вернуться в дом, тихо чертыхаясь.       Пока остальные для уединения запирались в комнатах, домах или выходили загадочно постоять на причале, Эллиот, предпочитая оставаться нетакусей, скрывался среди деревьев. Лесом это назвать можно с натяжкой — небольшая чащоба, перекрывающая приличную часть местности вне главной улицы. Недостаточно большая, чтобы заблудиться, но позволяющая скрыться от нежелательных взглядов, уйти в свои раздумия с головой.       Что он сделал не так? Подобные вопросы мучают его ровно столько, сколько он здесь находится. Его жизнь была прекрасной, и он проживал её достойно. Он был бескорыстно добрым и щедрым, был отзывчивым, но скромным, он никогда не требовал ничего за то, что, как считал, просто оставался человеком в ситуации, когда другому нужна была помощь. И это — его награда? Место, где его помощь — пустой звук. Место, где все в ней нуждаются, где все её требуют, но в итоге даже слов благодарности Эллиоту не услышать. То, что он делает, как и раньше — его обязанность, но теперь ответственности куда больше. Как врач, он может спасти хоть сотню жизней — никто не обратит внимание. И в этом мире это нормально. Этот факт давит ещё больше. Жаловаться не на что — каждый рискует, каждый страдает. Но почему Эллиот так тяжело переживает потерю даже одного выжившего в раунде, тогда как другие считают это издержками? Без смертей не обходится почти ни одна игра. И каждый раз на Эллиота давит груз ответственности и чувство вины. «Не обратил должного внимания». «Промахнулся». «Не успел». «Бросил одного». Он слегка постукивает кончиками пальцев по макушке, словно пытается осторожно вытрясти из головы все эти мысли, пока они не заставили его разреветься.       Стоять одному в этой мрачной глуши становится невыносимым. Он топчется на месте, желая чтоб кто-то его утешил, но прийти вот так к кому угодно и сказать, что у него на душе — нельзя. У всех и без него полно забот. Эллиот не единственный, кто здесь заперт, остальные в точно таком же положении, как и он. Грузить их заботами о «лучшем саппорте»? Это он должен быть по уши загружен заботами о других. Впрочем, всё же так и есть.       Плечи нервно дергаются. Мысль о том, что ответственность за всех не спадает с него ни на минуту бьет кнутом по спине — резко и больно, заставляя сгорбиться, обнять себя за плечи, оставляя кусать щеки и язык надеясь что физическая боль перекроет боль ноющей души. Но именно это становится ещё одним, решающим стимулом пустить слезу и наконец позволить себе разрыдаться.       Эллиот тихо ругает себя, пока рукава рабочей рубашки впитывают его слёзы. Маленький, обиженный миром мальчик стоит и плачет под деревом, потому что папа не оценил его рисунок с домиком — именно так всё это и ощущается. Но какой бы глупой ни была причина для этих рыданий, легче почему-то не становится. Может, этому маленькому мальчику и правда нужно просто немного признания?       В его уголок для самобичевания как-то слишком по-собственнически вторгаются чужие шаги. Причём шаги уверенные, приглушенные из-за мягкости почвы, но со своим особым характером. Звук извне заставляет Эллиота торопливо утереть сопли и принять чуть более уверенную стойку. Он выпустил из-под козырька пару прядей, чтоб лучше скрыть зареванное лицо и только тогда перевел взгляд в сторону, откуда доносились шаги.       Сперва в густом полумраке стали отчетливо виднеться хищные красные глаза, и лишь после взору блондина предстал злючный брюнет. Эллиот встретил его удивленным взглядом и даже не сразу поверил, кто именно сейчас перед ним — настолько дико было это видеть. И тем не менее, именно он решился первым заговорить, поприветствовать непрошенного собеседника:       — 1х1х1х1... — чужое имя Эллиот произносил заговорчески долго, всё еще не до конца веря в то, кто сейчас стоит перед ним, — Не думал, что кто-то еще сюда ходит, — парнишка опустил неуверенный взгляд. Непривычно находиться рядом с убийцей настолько близко и не иметь нужды в побеге — в перерывах между раундами в этом попросту не было смысла, — Я тебе помешаю?       — Да кому ты сдался, — брюнет язвительно усмехается, чутка отворачивается и как-то опасливо оглядывается, — Не бери на себя слишком много, — он достает из брюк пачку сигарет и, очевидно, закуривает, — Ты сюда тупо поныть приходишь?       Эллиот стискивает зубы, показательно закатывает глаза, мотает головой. Сегодня — может и так. Сегодня это место для небольшого откровения с самим собой. Это плохо? В любом случае, блондин не признает собственной слабости. Его взгляд цепляется за то, как в полупрозрачном теле собеседника игриво вьётся едкий серый дым, как он настойчиво протекает по глотке и стелется, задерживаясь на стенках необозримых лёгких. Короткий миг в который тяжелый воздух еще противится чаду извне, закручивая в едко-зелёном теле своеобразные узоры, прежде чем часть дыма покинет его, а часть впитается, на мгновение затемнив кислотный цвет торса парня. Это завораживает. Точно так же как огонь играющий в камине. И точно так же как к огню, к Иксу хочется прикоснуться. Ощутить какова на ощупь эта его странная человечная оболочка. Пристальный взгляд блондина не ушел от чуткого взора убийцы:       — Тебя стыд ваще не берет, да? — цокая языком, он неторопливо застегивает пару пуговиц на кожанке исключительно ради того, чтоб испортить пареньку удовольствие, — Какие же вы всё-таки фрики все.       — Прости? — голос Эллиота звучит смущенно, словно он сам не уверен, что извинения здесь уместны. Он отводит глаза в пол, обнимая себя за плечи. Хочется сказать что-то ещё, что-то колкое. Постоять за себя, за всех тех «фриков». Но вместо связной речи он просто выдыхает воздух, не сумев выдавить даже какой-либо звук, ибо всё, что шло на ум — попытки оправдаться. Не постоять за себя, а оправдать своё существование. Даже самому Эллиоту это казалось жалким, а собеседник так тем более над ним бы просто посмеялся.       И они так и остались бы в этой гнетущей тишине, что казалось бы вот-вот раздавит хрупкое тело блондина, но к его счастью 1х сам продолжил диалог:       — Я одного не пойму: тебе не надоело? — он натурально рычит, срываясь на тихий кашель, — Что в раундах, что в перерывах со всеми: «Ой, ребятки, вам нужна помощь?» — он насмешливо грубо пищит, пытаясь передразнить тон собеседника, — Такой приторный, аж тошнит.       — Мне и за это извиниться? — парнишка слабо улыбается, пожимает плечами. В голову и правда не идет ничего кроме извинений.       — Блять, — брюнет срывается на смех, — Ну давай. Попроси прощения за то, какой ты надоедливый, когда выполняешь единственное, на что вообще способен, — он цыкает, раздраженно косится на собеседника, что робко от него отшатывается, — Да тебя можно с говном смешать и ты даже тогда будешь мямлить «простите, я не хотел», — он вновь затягивается, — Думаешь, это мило?       — Мило? — блондин неуверенно потирает локти, — Я не думаю-       — Тогда нахера ты это делаешь, — 1х не перестает напирать, он делает широкий шаг, становясь к парню вплотную, — Ты гей, по тебе это видно. Своим поведением пытаешься привлечь к себе внимание?       — Я не пытаюсь привлечь внимание, — взглянуть в чужие глаза страшно, опустить взгляд — признать поражение, вот Эллиот и метается с полминуты, не зная куда смотреть. Слова вертятся на языке, но почему-то вырываются лишь несвязные звуки, обрывки фраз. Он хочет за себя постоять. Искренне хочет. Но даже в словесной перепалке он не может себя защитить. В итоге всё же принимает своё поражение.       — Ну да, тебе для этого стараться особо и не приходится, — 1х не перестает злорадно ухмыляться глядя на парнишку сверху вниз. Чужая растерянность заставляет его чувствовать себя лучше, увереннее, пусть и самоутверждаться за счет тех, кто заведомо тебя слабее — глупо.       — Думай как хочешь, — губа дрогнула, ноги подкосились, блондинчик случайно толкает парня в грудь, не сумев удержать равновесие, а после, сдержав слова извинений и выровняв походку парой шагов, направляется прочь, понимая что этот разговор не имеет смысла и Икс здесь только чтобы посмеяться над ним. Впрочем, иного ожидать и не приходилось.       Правда, далеко уйти он не успевает — эти пара шагов становятся единственными в попытке покинуть ставший нежеланным разговор. 1х буквально хватает паренька за шкирку, толкает в сторону огромного дерева, одной рукой с легкостью удерживает чужие запястья, поднимая их над кучерявой головой, и наваливается на него, сильнее прижимая к стволу, злобно скалится оголяя пожелтевшие острые зубы. Один из его глаз светит ярче, а отсутствие зрачков придает ему довольно угрожающий, но и отчасти нелепый вид. Эллиот пытается представить у брюнета косоглазие, чтобы хоть как-то успокоить бешенный пульс, но мысли путаются. Ещё и Иск, как назло, молчит, сверлит взглядом и долго затягивается, смакует этот момент — момент очередной слабости парнишки.       У брюнета и мысли нет, что Эллиот может попросту его оттолкнуть. А ведь он может! Может взять и уйти. Побыть сильнее глупого сковывающего страха. Он точно может. Вот сейчас он возьмет, соберется с силами, оттолкнет нахала так, что тот упадет и ещё долго будет сидеть на земле, удивленно глядя ему вслед. Вот прямо сейчас он это сделает. Он выскажет всё, что на душе, всё что он думает об этом месте, об убийцах и в частности о самом 1х1х1х1. Прямо сейчас. Он вдохнет полной грудью. Он сделает это.       — Знал бы ты, как сильно раздражаешь, — рука с сигаретой приближается к бледному лицу, черные пальцы лишь слегка приподнимают его за подбородок — Эллиот даже не пытался сопротивляться, — Но больше меня бесит видеть насколько ты податлив и слаб.       Ответа на едкие замечания не последовало. Блондин лишь невольно поморщился от запаха дыма и жара тлеющей сигарки рядом с лицом. Стоило ему слегка повести головой, как этот лёгкий жест был замечен и улыбка Иска стала ещё шире. Он бросил взгляд на косяк, ещё раз затянулся, затем перевел взгляд на Эллиота и приблизился к его губам. Блондин, будь он неладен, даже сейчас не попытался воспротивиться. Вместо этого он глупо обмяк, уже с концами принимая то, насколько он жалок. По крайней мере в руках убийцы. Стыдно, но на веснушчатых щеках проступил легкий румянец, а к подбородку уже текли пара слезинок — настолько неоднозначные чувства вызывал этот поцелуй. Такой навязчивый, резкий, с привкусом горечи от сигаретного дыма. Прошло лишь мгновение от того как губы Икса накрыли губы Эллиота, от того как в девственные легкие проник этот противный серый дым — парнишка тут же начал задыхаться. Он не пытается вырваться — лишь старается увести в сторону взгляд, разорвать их тесный контакт, чтоб откашляться, сделать глоток воздуха, но рука брюнета крепко держит его подбородок, а стоило ему попытаться отвернуться, как та переместилась на затылок. Чтоб не подпалить милому блондину его очаровательные кудри, 1х заботливо тушит окурок о его шею, ловко отворачивая воротничок фирменной рубашки. Лишь теперь Эллиот зашевелился, лишь теперь попытался вырваться — дёрнулся пару раз, но был с большей силой прижат к дереву чужим телом. Он даже укусить его не может — настолько робок и нежен.       В таком положении они находились с полминуты, не больше, но стоило Иксу отстраниться, как парнишка начал кашлять и жадно глотать ртом воздух, драматично закатывая глаза. Он не отпустил его, лишь разорвал поцелуй, выкинул окурок куда-то в сторону и вернул ладонь на чужой подбородок. Забавно видеть как Эллиот пытается выглядеть грозно. Как он морщит свой вздёрнутый носик, хмурит бровки. Как бы он ни старался, даже мимика его миловидна. Но сама попытка Эллиота выглядеть угрожающе до странного нравится Иксу. А особое удовольствие ему доставляет один только факт того, насколько легко от этой угрозы не осталось и следа после одного его абсурдного действия — острым кончиком длинного языка он проводит по бледной щеке, собирая уже высохшие солоноватые дорожки от слёз. Эллиот краснеет ещё сильнее и совсем опускает голову — у него нет и шанса как-либо ответить на это. Только теперь 1х его отпускает.       — М-да. Знал, что ты тряпка, но не думал, что настолько, — он нахально смеётся, сует руки в карманы, представляя как круто выглядит со стороны, и вальяжно уходит, оставляя Эллиота размышлять о произошедшем.       Блондин сползает по дереву вниз, даже не глядя парню вслед. Его грызут странное смущение и лёгкая обида. Причём обида не на слова — 1х всё говорит верно спорить с ним нет толку. Обидно почему-то остаться сейчас здесь одному, словно убийца, пришедший сюда по своей воле, мог разделить тот груз на сердце. Это наивный бред. Эллиот несильно стучит по лбу, стараясь унять эмоции. Выходит туго. Он прокручивает чужие слова в голове, что вонзаются в сознание как метательные дротики — нацеленно, точно, глубоко. Его оставили наедине с озвученным фактом его беспомощности, посмеялись, но почему, избавившись от компании злобного буллера, стало хуже. Лучше бы 1х продолжал нависать над ним, дышал на ухо и говорил что угодно — всё лучше подступающей тишины.       Нужно вставать. Он давится слезами, спотыкается, пытаясь подняться. Нужно встать, проверить как там команда, их боевой настрой. Эллиот необходим им всем, как вода в жаркой пустыне, так что придётся опустить свою гордость и обиды. Продолжить питать странную фантазию о том, что все вокруг — дети и без помощи извне не справятся. Так становится хоть немного легче.

***

      Бледные руки хлопают по крышке генератора и этот хлопок раздаётся легким эхом в небольшой пещере. Последний на сегодня. Всё идёт как никогда хорошо — времени остаётся совсем немного и если никто из выживших не подведёт этот раунд закончится довольно легко. До сих живы все, что поистине удивительная редкость. Кажется, Ноли, к его сожалению, сегодня не в форме. Он словил несколько выстрелов, прервавших действия его способностей, получил пару ударов в спину и был согнан с порога дома, стоило ему только задуматься побежать за кем-то внутрь. Кажется в какой-то момент он готов был сдаться, ощущая как утекает время. Последним отчаянным шагом была телепортация к абсолютно случайному генератору, где-то на другом конце карты. Даже ее попытались прервать, но пистолет Шанса дал осечку, что, в общем-то, не расстроило игромана, он и так сегодня отлично постарался. Лишь по-доброму насмешливый взгляд сокомандника вызвал в нём легкую обидку.       А Ноли удачно выбрал место для появления, ведь первое, за что зацепился его взор — саппорт, активно пытающийся скрыться. К сожалению Эллиота, хлопок новы настиг его на самом углу, прижав к стене и слегка оторвав от земли. Падение вышло не совсем удачным и он приземлился на колени — лишние секунды чтобы встать. А за спиной уже слышатся тяжелые шаги — Ноли настигает его быстро. Времени на раздумья нет, за спиной уже раздается звук очередного удара. Эллиот отшатывается, торопливо поднимается на ноги, чутка прихрамывая старается убежать. Ему удается выйти из пещер — взгляд сразу цепляется за команду, что спешит на помощь, но крик гостя, пытающего оттолкнуть убийцу от саппорта резко прерывается и последнее, что видит Эллиот, прежде чем сознание покинет тело — сухая трава и земля.       — Как глупо! — вскрикивает Эллиот, открывая глаза, и привычно усаживаясь в постели. Его смерть была до стыдного быстрой, так что он хватается за голову, слегка сдавливая черепушку, — Да я сам подставился! Даже пиццу не кинул на последок, боже! — он шумно выдыхает, возмущаясь собственному провалу, — Да я не то что тряпка, я — ничтожество! Бездарь! — и с этими мыслями он падает обратно на спину.       Правда, вместо мягкого матраса его встречает твердый холодный пол. Он довольно сильно приложился головой, от чего сразу же хватается за затылок, переваливается на бок и поджимает колени к груди, жалобно сворачиваясь в маленький клубок. От резкого удара звенит в ушах и тело пробирает лёгкая дрожь. В этот раз он даже появился на полу, под стать титулу настоящего неудачника — мир вокруг просто смеётся над ним. И не ясно от чего больше наворачиваются слёзы: от горькой обиды или тупой боли в затылке и лопатках. Всё, что он может — это пытаться. Стараться быть для всех хорошим, плошать в единственном, в чём он хорош и жалеть себя любимого, потому что все вокруг такие плохие и не ценят его вклад. Ладони неаккуратно размазывают по щекам слезы, сопли, плечи дергаются в порыве накатившей истерики, подпитываемой осознанием собственной беспомощности, ложащимся на хрупкое тело, словно пытаясь раздавить его окончательно. Дышать становится нечем. Он пытается лечь на спину, пытается сесть, даже предпринимает тщетную попытку встать — что угодно, лишь бы еще раз вздохнуть полной грудью, но тогда в голову снова бьёт тупая боль.       Глаза его устремлены в потолок, словно в мольбе всевышнему о пощаде. Правда, молить тут некого, поэтому приходится прикладывать усилия для того, чтоб выровнять сбивчивое дыхание и перестать фокусироваться на полученной шишке. На это потребовались стыдные пару минут и лишь тогда боль начала отступать, позволяя Эллиоту наконец хотя бы сесть, выпрямить спину, вдохнуть полной грудью. Он пытается вытереть слезы с щек рукавами, привести себя в порядок. Раз он умер — раунд должен был немного продлиться, но скоро всё равно все вновь появятся в доме и ему нужно выглядеть свежим, поздравить победителей, подбодрить умерших, получить пару шуток от коллег и только тогда можно будет вернуться к нескончаемой жалости и попыткам доказать самому себе, что его ценность — больше, чем кусок пиццы.       Но только теперь, нерешительно осматриваясь, он осознаёт, что очнулся не в своей комнате. Ни на причале, ни в общем зале, ни в чьём-либо доме. Место, где он сейчас находился ему совсем не знакомо. Мертвенно-бледное, обшарпанное помещение, кругом грязь, разруха, из открытых настежь дверей тянет холодом и тяжелым запахом гари. Это не та по-странному душная улица, готовящаяся к природному катаклизму, это что-то совсем другое. И здание это не жилой дом, к коим привык Эллиот, а церковь. До банального узнаваемый образ — небольшие кресты на дверях, большой у стены, рядом свечи, видимо алтарь. Правда икон тут нет, лишь картина, копия монументальной росписи, и весь этот образ святилища читается на каком-то подсознательном уровне.       Дикость. В этом мире нет церкви. Здесь нет места привычной вере в какого-то абстрактного бога, нет места привычным ритуалам, вроде чтения молитвы и возведения свечей — всё это вытеснило чувство глубокого отчаяния, лишь ему здесь есть место. Значит ли это, что тот мир его отпустил? Неужто тот, кто забрал душу Эллиота в настоящий ад больше в ней не нуждается? Или это зачатки очередного культа? Эллиот не решается сразу броситься на улицу, боится, что если выйдет — увидит привычный причал и всё начнётся заново.       Осознание подступает медленно, точно крадётся. Нет, это место тоже не рай. Даже отсюда виднеется красное небо, затянутое серыми тучами, но оно выглядит таким незнакомым. Небо в том мире встало, словно сам воздух застыл, не позволяя ему шелохнуться. А здесь тучи плывут, словно дым, стремительно, пусть и бесцельно. Это очередная иллюзия? Эллиот ощущает себя лишним. Он как зажженная свечка в пустой темной комнате — не имеет здесь смысла. Это ощущается на подсознательном уровне, превышая по силе наивную мысль о пасмурной погоде. Покидать светлое, пусть и разгромленное помещение совсем не хочется. На улице не темно, скорее мрачно и эта мрачность сковывает все движения.       Молиться Эллиот особо не умел, да и, признаться, верующим человеком никогда не был, считая что вера губит бескорыстие, но сейчас он неумело присел на колени напротив огромного креста и склонил голову. Если в этом мире Бог есть, единственное, о чём просит блондин — чтобы его мучения были окончены. До грубого отчаянный жест.       Правда его молитву прерывает звук выстрелов, доносящийся с улицы. Эллиот раздраженно стискивает зубы, сдерживает поток ругательств, что невольно норовит соскочить с его губ. Странное уважение к этому месту не позволяет озвучить свои мысли, словно кто-то и правда может это услышать. Он с укором всматривается вдаль улицы, понимая, что оставаться здесь он не может.