Triplex Vinculum

      Обеденный зал был как всегда до отказа забит голодными студентами, их бурными разговорами и аппетитными ароматами, доносящимися с волшебной кухни. Черён всегда было некомфортно находиться в столь людных местах; она протискивалась между высокими альфами и бетами, пытаясь среди множества заполненных столиков найти нужный, и молилась, чтобы этот кошмар социофоба как можно скорее прошёл. Она чувствовала, как в её затылок впиваются злые, ненавистные взгляды — по спине пробегают холодные мурашки, но Ли уже привыкла, что почти каждый в академии, особенно первокурсники, мечтал растерзать её глазами да и не только.       Ведь всем известно, кто постоянно ошивается около Шин Юны, автоматически приписывая и её к своим врагам.       Черён готова была расплакаться прямо посреди зала с подносом в руках, всё никак не находя свою альфу взглядом. Благо, как только в уголках предательски защипало, Юна дала о себе знать своим громким, издевательским смехом. Толпа тут же словно по щелчку пальцев раступилась, и Ли открылась следующая картина: Рюджин, разлитый суп, разбитая тарелка и хихикающие альфы.       Внутри всё тут же взорвалось от возмущения, но Черён продолжала молча наблюдать, как её девушка возвышается над сидящей на полу Рюджин, насмехаясь. Поднос почти с треском сжался в руках омеги, но желание помочь тут же позорно забилось в угол, когда Рён представила злобный взгляд Юны и едкую фразу: «Не лезь не в своё дело». Противное, тошнотворное отвращение к себе медленно растеклось под диафрагмой, забралось под тонкий слой кожи и вот-вот просочилось бы наружу; но острый взгляд Шин выцепил среди множества студентов знакомую хрупкую фигурку, и злорадная ухмылка тут же сменилась на более мягкую, почти нежную: — Рён-ни, — позвала альфа, и Черён тут же, машинально, оказалась рядом, стараясь не глядеть на шмыгающую первогодку на полу. Юна протянула свою руку к плечу омеги, и ласковое касание в этот раз показалось максимально отталкивающим, оставляя после себя колючий след. — Ты чего потерялась? Всё веселье пропускаешь, как обычно.       Этот отчитывающий тон, прикрытый сверху иллюзией заботы и нежности, показался Черён настолько мерзким, что она не выдержала, отстраняясь от руки Шин. Глаза той тут же наполнились искренним недоумением, с зарождающимися искорками тихого гнева на дне тёмных радужков, но впервые Черён не собиралась больше трусливо опускать взгляд и поджимать хвост, с громким стуком ставя поднос на ближайший стол. — Шин Юна, — прошипела она, скрывая дрожь в голосе, и встала между однофамильницами. В это же время послышались приближающиеся гневные восклицания друга Рюджин — но Ли не было до этого никакого дела, её волновало только непроницаемое лицо девушки напротив. — Хватит, ты уже переходишь все границы.       Юна не по-доброму прищурилась, беспристрастно уставившись в глаза омеги — и ноги той на секунду подкосились, а в голове древний инстинкт закричал: «Не смей перечить альфе, опусти голову и извинись». Едва уловимый аромат кедра, что раньше создавал ощущение опоры, надёжности, вдруг пробился сквозь прогорклый мандарин, став тяжёлым, смолистым, давящим… феромоны окутали с головы до ног, подавляя кричащую несправедливость внутри Ли, и под горлом всё скрутилось в один неприятный комок, перекрывая доступ к кислороду.       Поведение её девушки и чувство вины за своё бездействие уже не первый день душили Черён, но раньше она не могла найти в себе сил дать отпор, поставить несносную альфу на место. Она просто боялась перечить Юне. Ведь если та увидит неповиновение в её глазах, то тут же отвернётся и запишет в число таких же неудачников, как и Рюджин, будет травить до последних дней учёбы в академии, раня в сердце холодным презрением во взгляде. Может, окружающие были правы, считая Рён точно такой же мразью, как и её альфа — ведь омега ради собственного спокойствия и блага держала рот на замке и послушно виляла хвостиком перед Шин.       Черён видела в глазах напротив, как медленно рушится её жизнь — она может и пожалела бы, если бы не возглас парня за её спиной: — Чёрт, да у неё кровь!..       Ли резко обернулась, уставившись на пол, лежащие осколки посуды и опирающуюся на друга Рюджин, с ладони которой густыми каплями стекала тёмная жидкость, смешиваясь с разлитым бульоном в мутную жижу. И в тот же миг любые инстинкты потеряли свою силу над омегой. — Это уже не смешно, — её голос звучал куда тише, но в разы увереннее, и дрожал уже от гнева. — Ты унижаешь всех подряд, чтобы потешить своё самолюбие, и зашла слишком далеко, пользуясь своим положением. Хватит, Юна. Мне… мне это противно.       По лицу альфы прошлась едва заметная тень лёгкого шока, сменившаяся на стремительно нарастающий гнев. Её скулы напряглись, руки, скрещённые на груди, заметно сжались в кулаках, а в глазах вспыхнул опасный, почти дикий огонёк. — Противно? — она сделала шаг вперёд, и её голос приобрёл стальные, угрожающие нотки. — Ты сейчас читаешь мне мораль, малышка? После всего, что я для тебя сделала? Я, которая всегда тебя защищала? Которая никому не давала тебя в обиду? А ты теперь встаёшь на сторону этой… никчёмной?       Каждое слово било по хрупкому телу, как плеть, заставляя сжаться в плечах. Черён не хотела признавать, но в этом была доля правды — Юна была её щитом, громким, безжалостным. Ли никогда её об этом не просила, но отвернуться от её защиты не могла, сама прячась за спиной девушки. Сглатывая неприятную горечь с языка, Черён пробормотала: — Я не на её стороне, а на стороне здравого смысла! Я устала, Юна! Понимаешь, все эти твои насмешки, твоё высокомерие… мне больно на это смотреть! Я правда люблю тебя, но твоё поведение… это неадекватно.       На секунду — всего на секунду — Черён успела уловить дрогнувшую искру в глазах Шин. Может осознание, может страх. Её надежда вспыхнула также быстро, как и погасла — тяжёлый аромат сдавил её как в тисках, отравляя ткани лёгких, любимые нежные нотки окончательно потонули в ядовитом тумане, а красивые губы искривились в мерзкой ухмылке. Проклятая гордыня альфы оказалась в разы сильнее её чувств к Ли… — Ах, вот как? — голос Юны стал ледяным и тихим, отчего по спине пробежали мурашки. — Тебе больно? Ну так может тебе стоит найти себе кого-то… добрее? Какую-нибудь серую мышь, которая не будет тебя смущать своим поведением. Может, тебе с ней будет комфортнее?       Она не сводила глаз с Черён, но та прекрасна понимала, о ком идёт речь. О той, что сейчас стояла за её спиной. О той, что являлась полной противоположностью Юны, несмотря на одинаковые фамилии. И это так сильно задело тонкие струны души, что те начали медленно лопаться, одна за другой, истекая кровью. Юна знала про самую большую уязвимость Черён — её любовь к ней — и нанесла удар точно в центр. В самую ранимую точку, ничем не защищённую, скомкала и швырнула чувства Ли ей в лицо, как до этого хладнокровно опрокинула поднос на Рюджин.       Мир поплыл перед глазами, и чьи-то невидимые, мертвецки холодные руки сдавили горло. И в контраст этому ледяному ощущению по щекам покатились обжигающие дорожки, собираясь в каплю на подбородке и разбиваясь о пол.       Черён отшатнулась, развернулась и просто побежала прочь от любимых глаз, от шепчущихся подростков, от ужаса, творящегося в зале. На пороге она услышала крик в спину — надрывной, почти отчаянный. Последние пылинки надежды заставили её немного замешкаться, но осколки грубых слов, жестоко вонзённые в мягкую плоть сердца, двинули её ноги дальше — омега просто бежала по пустому коридору, пытаясь убежать от боли, причинённой единственным близким, по-настоящему дорогим человеком.

***

      Первый день учёбы выдался слишком насыщенным и оглушительным — вступительная церемония, поток новой информации, десятки, даже сотни незнакомых лиц… всё это сливалось в один тревожный гул. Черён, тихая и скромная омега, чувствовала себя тонущей в бушующем океане, и стараясь держаться от этой пугающей суеты подальше, она свернула в тихий коридор, надеясь перевести дух в одиночестве и немного взять себя в руки.       Секундный покой оказался обманчивым.       Откуда не возьмись, рядом с ней возникли двое альф — явно не первокурсников, судя по их уверенным и наглым ухмылкам. — Эй, красотка, ты случайно не заблудилась? — один из них бесцеремонно заблокировал ей путь. — Не против составить нам компанию? Проведём для тебя индивидуальную экскурсию, — скользя оценивающим взглядом по фигуре омеги, ухмыльнулся второй.       Черён попыталась отступить, но уперлась спиной в холодные шкафчики. Её сердце забилось как птичка в клетке, а в горле встал ком. Не хотела она себе проблем в первый же день… — Я… мне нужно… — почти шёпотом пробормотала она, и это лишь раззадорило альф. — Да ладно тебе, просто прогуляемся вместе, — один из них наклонился, непристойно близко, и Ли почувствовала, как предательские слёзы от бессилия и страха подступают к глазам. Она вся сжалась, готовая молиться о любом спасении.       И оно, к огромному облегчению, пришло. — Эй, отбросы! — раздался резкий, властный голос. — Не видите, что вам не рады? Отстаньте от бедной девчонки.       Из-за поворота вышла высокая, статная альфа с ярко-красными волосами, собранными в высокий, беспорядочный хвост. Её феромоны — резкие, мандариновые, с горьковатой ноткой — тут же заполнили пространство, оттесняя грубые запахи парней. В её тёмных глазах горел холодный, предупреждающий огонь.       Альфы, сначала нахмурившись, обернулись и… съёжились. Они узнали её — внучку ректора, на которую все смотрели со смесью страха и восхищения на церемонии. — Мы… мы просто… — Не хочу ничего слышать, — она перебила, подходя вплотную. — Проваливайте. Или ваши кости будут хрустеть, как сучья — я предупредила.       Им не потребовалось повторять. Парни, бормоча извинения, почти бегом ретировались, оставив в коридоре гробовую тишину.       Девушка повернулась к Черён. И вот тогда произошло чудо — вся её суровость ушла, сменившись искренним беспокойством. Она подошла медленно, давая омеге время прийти в себя. — С тобой всё в порядке? — её голос звучал теперь совсем иначе — тише, глубже, без единой нотки агрессии.       Черён, всё ещё дрожа, могла лишь кивнуть, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. И тогда альфа осторожно, как будто боясь спугнуть, коснулась её щеки. Пальцы, тёплые и мягкие, смахнули влагу с кожи омеги, и та почувствовала, как по телу разливается странное, согревающее спокойствие. — Не бойся их, эти идиоты не стоят ни одной твоей слезинки.       И в этот момент невидимая искра проскочила между ними в воздухе. Омега перестала дрожать. Она смотрела на эту девушку — сильную, опасную, но такую нежную с ней — и чувствовала, как её сердце отзывается более громким и нарастающим стуком.       Вот она. Её альфа.       Альфа, о которой она иногда мечтала, но никогда не верила, что встретит. Та, что явилась из ниоткуда, как грозовая туча, чтобы разогнать её страхи, и осталась, как ласковое солнце, чтобы высушить её слёзы.       Судьба свела их вместе. И Черён, глядя в глаза, в ту же секунду ставшие самыми любимыми, понимала — что бы ни случилось дальше, её жизнь только что разделилась на «до» и «после».

~~~

      Прошло всего пять дней, когда это произошло. Они сидели в комнате Юны, куда Черён приходила под предлогом совместной подготовки к занятиям, но книги оставались нетронутыми — они могли часами говорить обо всем на свете, или просто молчать, и тишина была комфортной, уютной. За окном шёл дождик, застилая окна серебристыми потоками, а они сидели на ковре, прислонившись к небольшому дивану, пока Юна рассказывала что-то. Черён, как завороженная, следила за движением её губ, что так влекли к себе под тёплым светом настольной лампы.       Рассказ Шин оборвался. Она заметила на себе пристальный взгляд, и слегка смущённо усмехнулась, медленно протягивая руку и касаясь щеки омеги, нежно проводя большим пальцем по мягкой коже. Черён, не скрывая довольной улыбки, прильнула к её ладони ближе. — Ты так на меня смотришь… — прошептала Юна, слегка поддавшись вперёд. — Потому что ты красивая, — так же тихо ответила Черён. Слишком смело для неё, но рядом с Шин она не боялась.       Юна была другой рядом с ней — могла быть неуверенной, смущающейся, неловкой. Такой, какую ни за что бы не показала кому-то другому. И Рён таяла от этого осознания, отвечая альфе тем же — искренностью, доверием, показывая свою иную, скрытую от посторонних глаз сторону.       Возможно, это глупо так слепо верить какой-то альфе, что пятый день ухаживает за ней, но Ли не могла по-другому — её наивное, влюблённое сердце рвалось в руки этой сильной девушке, и она не могла сопротивляться этим чувствам.       Всё-таки, она бесповоротно влюбилась, и понимала, что в неё влюбились в ответ.       Кто сделал решающий шаг было не ясно — может, омега сама потянулась к Шин, а может, это Юна наклонилась первой. Но расстояние между ними исчезло, и губы встретились в трепетном поцелуе. У Юны они оказались на удивление мягкими, на вкус как мандарин и что-то ещё — сладкое, запретное. Черён закрыла глаза, обнимая альфу, и позволила ощущениям затопить себя с головой. Ладони Шин легли на её талию, притягивая к себе ближе, и с робкой нежностью, которую та боялась выпускать на волю, углубила поцелуй, мягко сминая чужие пухлые губы и заглушая тихие звуки удовольствия, сама едва ли сдерживая утробное урчание.       Секс стал естественным продолжением их поцелуев на следующий день, когда комната погрузилась во мрак ночи, а в коридоре затихли голоса жильцов. Юна, всегда такая властная и резкая с другими, была предельно осторожна. Её подрагивающие пальцы медленно снимали одежду с омеги, изучали её хрупкое тело, скользили, разгоняя мурашки, и каждое её движение словно спрашивало: «Так? Тебе хорошо?»       Черён отвечала ей без слов. Её вздрагивающее тело, прерывистое дыхание, тихие стоны стали ответом на ласку и горячие поцелуи альфы. Она открывалась ей, как цветок под летним дождем, доверяя ей свою уязвимость, свою неопытность, всю себя. Её глаза закатывались, тело двигалось навстречу, а пальцы цеплялись за плечи девушки, когда удовольствие накрыло с головой. И когда все закончилось, они лежали, сплетённые в темноте, слушая, как непрекращающийся дождь бьётся в стекло. Голова Черён покоилась на груди Юны, и она слышала ровный, сильный стук её сердца.       Никакой тревоги, никакого страха. Только ласковые поцелуи, тёплые объятия и ослепляющее чувство счастья.

***

      Сначала, она видела только тёплое солнце, что ласково грело её своими лучами; нежные взгляды Юны, её смех, который та дарила только ей, крепкие объятия, и руки, осторожно сжимающие её пальцы в толпе, даря уверенность. Каждый день с ней чувствовался как подарок свыше.       Но очень скоро это солнце стало обжигать. Розовые очки, сквозь которые она смотрела на Юну, начали покрываться трещинами, а потом и вовсе разбились о жестокую реальность. Она видела, как Юна ставила подножку первокурснику-бете, и тот ронял стопку драгоценных фолиантов. Видела, как она намеренно «забывала» вернуть одолженные конспекты у омеги из бедной семьи, зная, что та не посмеет потребовать их обратно. Слышала, как она презрительно отзывалась о преподавателях, не принадлежавших к «старым кланам», и как её свита, которой она обросла в первые же учебные дни, подобострастно поддакивала.       И каждый раз Черён замирала, чувствуя, как по её спине бегут ледяные мурашки. В груди поднимался протест, слова возмущения застревали в горле горячим комом. Но она молчала.       Она боялась.       Боялась, что стоит ей лишь намекнуть на неподобающее поведение возлюбленной, как этот ласковый взгляд станет презрительным, тёплые руки оттолкнут её, убежище рухнет, и она снова окажется той самой испуганной одинокой омегой в пустом коридоре, только на этот раз спасительница станет её мучительницей.       И она терпела — молча, сжимая зубы и пряча дрожащие руки в широких рукавах мантии.       А в это время вокруг неё нарастало море шёпота: — Смотри, это же та самая, подстилка Шин. — Как она может быть с ней? Видимо, нравится, когда попрыгать заставляют. — Продалась за положение и защиту, обычная шлюха.       Взгляды, полные ненависти, презрения и жалости прожигали насквозь. Черён несла на себе клеймо, которое сама же и позволила на себя навесить. Она была «подстилкой Шин Юны», и это отнимало у неё всё остальное — её достоинство, её репутацию, её самоуважение.       И однажды, глядя на своё отражение в зеркале, она не увидела там счастливую, влюблённую девушку. Она увидела измождённое, бледное лицо с синяками под глазами от бессонницы и постоянного напряжения. И осознание нахлынуло на неё такой горькой, тошной волной, что она едва удержалась на ногах.       Её любовь медленно и верно разрушала её. Она не строила их отношения — она копила долги, расплачиваясь за каждый лучик внимания Юны кусочком собственной души, пока от неё почти ничего не осталось. Только яд, который Черён сама же и пила, прикрываясь именем любви. Инцидент в столовой лишь наглядно показал, как она была слепа и глупа — она лишь жалкая омега для Юны, которой можно попользоваться, наговорить гадостей и не сомневаться, что она сама же и придёт к ней, прося ласки и защиты.       И сейчас Черён сидела в своей комнате, тоскливо глядя в одну точку и переосмысливая все сказанные альфой слова, сильнее терзая последние остатки своего разбитого сердца. Она не могла смириться с этой болью, что нанесла ей Юна — она поставила её чувства под сомнения, обернула всё против омеги, выставив её истеричкой, ведь никто не посмеет плохого слова сказать о внучке ректора. Но с другой стороны, ей очень хотелось, чтобы альфа одумалась, пришла к ней, крепко обняла и взяла свои слова обратно, оправдав это всё эмоциями и своим вспыльчивым характером. Это было ужасно, это было жалко, но Черён очень не хватало этих крепких рук, горячих губ и ласковых слов на ухо в четырёх серых стенах, пока она грызла себя изнутри в полном одиночестве.       Как будто услышав её безмолвные мольбы, в дверь тихо постучали, и не дожидаясь разрешения, бесшумно вошли.       Юна и правда выглядела виноватой, раскаявшейся, но подначиваемая сомнениями Рён уже не знала, искренние ли её эмоции, или это просто маска, чтобы омега клюнула и забыла все обиды. И ведь Черён почти это сделала, инстинктивно чуть не бросаясь к ней в поисках утешительных объятий, но нашла в себе силы сдержаться и отвернуться, стискивая челюсти до боли.       Шаг, другой — и вот альфа уже оказалась перед её кроватью на корточках, беря холодные бледные ладони в свои, тёплые, загорелые и немного огрубевшие от магических практик. Она не проронила ни слова, просто находясь рядом и гладя её костяшки, позволяя тишине заполнить голову, а омеге успокоиться от сдерживаемых слёз и выровнять дыхание. — Рён-ни, — ласковый голос вытянул Ли из мерзкого болота чувств, и та наконец взглянула в глаза девушки, не видя в них того дикого огня, что был в столовой. Знакомый запах мандарина, слегка с горчинкой из-за пережитых эмоций, вновь окутал Черён с головы до ног, а хвойный запах кедра против её воли расслабил мышцы, заставляя дышать чаще и глубже, лишь бы впитать в себя больше этих феромонов. — Я… перегнула палку. Не обижайся… пожалуйста.       Не обижайся. Это всё, на что была способна Юна. Никаких «прости», «я была не права», ведь как гордая альфа из знатной семьи позволит себе опускаться до такого положения, чтобы просить прощения перед омегой, да ещё и признавать свою ошибку?       Ещё одна жгучая игла пронзила изнутри, доводя Черён до предела. Она помнила все те презрительные слова Шин в адрес «слабых», и невольно сопоставляла, соответствует ли этим меркам. Попадание было стопроцентным — омега, ничем не примечательная семья без родословной и влияния, слабая, с единственным талантом в ментальных заклинаниях, что в глазах альфы было бесполезным навыком. И тогда, не срываясь на истерику, слегка дрожащим голосом, она произнесла, тихо и чётко: — Юна… ты меня правда любишь?       Шин опешила на секунду, но тут же взяла себя в руки, отвечая: — Конечно. Я знаю, что ранила тебя сегодня… но пожалуйста, не задавай таких вопросов. Я люблю тебя, Рён-ни. — Тогда почему ты ведёшь себя так? — вопрос, что мучал Черён не один день, наконец вырвался наружу, став спусковым крючком для словесного потока: — Унижаешь слабых, презираешь их, и не хочешь слушать меня, когда я пытаюсь тебя остановить. Ты ведёшь себя отвратительно и я просто хочу увидеть в тебе хорошего человека… но сегодня… ты…       Первый всхлип — и горячие дорожки побежали вниз по бледным щекам, обжигая кожу. — Ты делаешь мне больно своими выходками, и ты так легко говорила сегодня мне те слова… если ты правда меня любишь, то почему… тебя совсем не волнуют мои чувства?       Юна молчала, потупив взгляд в пол, и кажется, впервые чувствуя настоящий стыд — её пальцы нервно сжали ладони омеги, но не чтобы причинить боль, а в голове воцарился настоящий хаос. Она хрипло пробормотала, поднося чужие ладони к своим губам, едва ощутимо касаясь их: — Это не так… — А мне кажется, что всё именно так, — Черён высвободила одну руку, чтобы стереть слёзы с глаз, что мешали обзору. — Скажи честно… я для тебя такая же, как и все те, кого ты унижаешь? Я тоже слабая, жалкая, никчёмная омега, которая должна только слушаться и подчиняться?       На лице напротив мелькнуло неподдельное изумление, будто Черён спросила что-то невероятно абсурдное: альфа замерла, её глаза округлились, губы приоткрылись в недоумении. — Что? Конечно нет! — ответила она резко, почти возмущённо. — Что ты такое говоришь, Рён-ни? Ты… ты совсем другая. Не сравнивай себя с ними.       Наглая ложь.       Может, в глазах Шин она и правда отличается от остальных, но сама-то Ли знала, что она такая же, как и все остальные. Её сердце, разрывающееся от боли, вдруг сжалось в неприятный комок, и с губ самовольно сорвалось прежде, чем Черён успела подумать: — Лицемерка.       Слово подействовало как красная тряпка на быка. Всё раскаяние Юны испарилось, как по щелчку пальцев, и на дне глаз вновь показался знакомый блеск — блеск закипающей ярости. — Это ещё почему? — выдавила она из себя, едва ли сдерживаясь, чтобы не сжать чужую ладонь до хруста.       Но Черён впервые не испугалась, и даже не дрогнула. С непривычным ей горьким презрением она продолжила, копая яму для себя всё глубже и глубже: — Ты считаешь всех омег отбросами, а меня — приятным исключением? До тех пор, пока я веду себя как послушная собачка, которую ты приручила? — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — Юна резко встала, нависая над омегой угрожающей скалой, её голос стал низким и опасным. — Я забочусь о тебе, защищаю, а ты… — Это не забота! — почти выкрикнула в ответ Ли, позволив дамбе внутри себя прорваться. Весь накопленный страх, стыд, унижения вылились наружу в виде судорожных рыданий и всхлипов. — Ты просто… просто играешься со мной, как с игрушкой! Мне больно, я устала от всего этого, мне тяжело, но ты… тебя это нисколько не заботит! Вместо того, чтобы прислушаться ко мне, ты просто меня затыкаешь, потому что тебе твоё имя и тупая гордость важнее моих чувств! Я… — Успокойся! — прогремел голос альфы, перекрывая рыдания. Она схватила истерящую девушку за запястья, сначала чтобы просто сдержать, но видя её попытки вырваться и абсолютное нежелание слушать её, она сжала свои пальцы сильнее, чтобы хотя бы болью вернуть Ли обратно в реальность. — Прекрати этот цирк!       Ни объятий, ни попытки утешить или просто понять. И видя, что Черён не может остановиться, Юна применила то, что у неё всегда получалось лучше всего — силу.       Она прижала омегу к себе так сильно, что у той перехватило дыхание, а рыдания превратились в беспомощные, подавленные всхлипы. Сжала в своих крепких руках, сковывая как в тисках, используя своё физическое преимущество альфы, чтобы насильно заставить Черён успокоиться. Феромоны, обычно манящие, теперь давили, подчиняли, заставляли тело расслабиться против воли. — Всё, тихо, — приказала Шин, ещё крепче сжимая омегу в объятиях. — Успокойся.       И это как всегда безотказно сработало. Тело Черён, измученное истерикой, подчинилось грубой силе, но внутри, в самой глубине души, что-то окончательно надломилось. Она не пыталась вырваться; просто уткнулась носом в чужую грудь, безуспешно пытаясь подавить рыдания, но слёзы, непослушные даже самым сильным инстинктам и голосу альфы, продолжали течь ручьём, впитываясь в хлопковую ткань рубашки. Пальцы впились в одежду Шин, но не в поиске утешения или тепла, а в поиске опоры, что не позволит её дрожащему телу окончательно разлететься на кусочки.       Напряжение в теле Юны постепенно начинало спадать, объятия немного ослабли, давая омеге пространство чтобы просто дышать, а руки начали медленные поглаживания по вздрагивающей спине. Юна вздохнула, будто выпуская пар, и отстранила омегу от себя, чтобы взять её лицо в свои ладони, стирая слёзы. — Перестань, — прошептала она, наклоняясь, на секунду замирая в миллиметрах от губ Ли. — Я тебя люблю, слышишь? Люблю больше жизни. — Я тебя тоже очень люблю, — Черён всхлипнула, чувствуя, как отвращение к себе за слабость растекается ядовитой лужей по организму. — С самого первого дня. Тогда ты… была другой. Ты была доброй, ласковой, а сейчас…       Её последние слова потерялись в поцелуе, когда Юна окончательно сократила расстояние. Очередная попытка заткнуть или необузданный порыв нежности? Черён не знала. Знала лишь, что её силы иссякли, и она просто обмякла в чужих руках, позволяя делать с собой всё, что вздумается.       Поцелуй был медленный, настойчивый, словно запечатывающий факт окончательного захвата измученной омеги, губы жадно прижимались к устам Ли, что послушно приоткрылись в ответ на её напор. Но потом что-то переменилось; Юна отстранилась на секунду, чтобы увидеть, чтобы понять, что её омега разбита. Не кем попало, а самой же Юной.       Эти руки, что должны были защищать Черён, сами же и причиняли ей боль.       Что-то незнакомое, давно похороненное в недрах её души, поднялось к груди, спёрло дыхание и заставило щёки залиться жаром; слова встали поперёк горла, пока слёзы, одна за другой, скатывались по бледному лицу омеги перед ней. Юна сглотнула, пытаясь избавиться от давящего чувства, горький запах смородины, концентрированный, кислый, резал ноздри, заставляя невольно поморщиться, а нежнейшая фиалка, та едва уловимая нотка, которую Юна любила находить в основании шеи возлюбленной, вовсе потонула в резком смраде из-за сильных негативных эмоций Ли.       Альфа внутри требовала исправить это: стереть слёзы, успокоить, обезопасить; завернуть в плед, крепко обнимать и целовать, пока она снова не почувствует сладкую смородину, пока дрожь не покинет тело омеги, пока та не перестанет всхлипывать и дрожать, как осиновый лист. И именно это и случилось — та часть Юны, которая видела в Черён не трофей, а свою любимую, единственную омегу, наконец прорвалась сквозь толщу гордыни и гнева, образуя внутренний разлом. Она притянула Ли к себе, прижимая крепко, укрывая в своих объятиях. Одной рукой провела по длинным, растрёпанным волосам, другой обхватывая её спину, успокаивающе и медленно гладя, будто сглаживая раны от сломанных крыльев. Нос уткнулся в чужой висок, игнорируя резкий запах, пытаясь отыскать другой — родной, любимый, успокаивающий. — Прости, — вырвалось у неё шёпотом, и альфа ощутила, каким тяжёлым и незнакомым это слово было на её языке. — Пожалуйста, перестань. Я… я не могу видеть тебя такой…       Она отстранилась лишь для того, чтобы снова взять лицо Черён в свои ладони. Большие пальцы с невероятной бережностью прошлись по её щекам, стирая, казалось, не иссякающие слёзы. А после снова поцеловала, но теперь избегая дрожащие губы омеги — её поцелуи касались влажных ресниц, век, солёных щёк, носа, лба… каждый из них был попыткой отмыть лаской ту боль, что она сама и нанесла. Юну уже и не волновало, кто был прав, кто виноват. Волновало только одно — убрать эту ужасную боль со своей омеги, вернуть ей покой и её настоящий запах.       Её несвязные бормотания — обещания, просьбы, признания — не ощущались как игра или манипуляция, а может измученное нутро омеги просто не улавливало фальши в её голосе. Но факт один — базовые инстинкты Шин, которые та мастерски подавляла, вдруг вырвались наружу сокрушительным порывом, напоминая, что её главная цель, как альфы, не доминировать, а оберегать; правда она катастрофически провалилась, и сейчас, как бы не пыталась исправить, было поздно — раны уже нанесены, со временем они затянутся, но шрамы в виде уродливых рубцов будут напоминать о себе.       Вся борьба внутри Черён окончательно угасла и на смену пришла апатия. Она устала. Устала бороться, устала чувствовать, устала от самой себя. А тут… тепло. Сила, которая берёт на себя ответственность, и руки, которые не дадут упасть, даже если сжимают слишком крепко.       Она сдалась. Её губы сами нашли губы Юны, пальцы, всё это время сжимавшие рубашку альфы, разжались, скользнули к её плечам и просто легли туда, не цепляясь, а просто находя опору, слёзы перестали течь бесконечным потоком, вскоре высыхая.       Черён сдалась. Но не потому что поверила словам Юны, а потому что её силы иссякли. Единственное, что она могла сейчас сделать — просто ухватиться за тонкие ниточки последней надежды, что то солнце, которое погасло с первыми проявлениями характера альфы, снова станет ласково греть её своими лучами.       Юна почувствовала её подчинение, эту безвольную податливость, и что-то в ней сжалось от боли осознания, как глубоко она ранила. Но вместо того чтобы отступить, её инстинкт, теперь направленный на «исправление», лишь усилил хватку. Она медленно, осторожно надавила на плечи омеги, сажая её обратно на кровать. Движения были нежными, но абсолютно уверенными — она укладывала Черён на простыни, сама нависая, не разрывая поцелуя, как будто боялась, что малейшее расстояние снова впустит ту боль, те слёзы. Её руки, только что сжимавшиеся в кулаки от ярости, теперь двигались с почти дрожащей бережностью. Она отодвинула прядь волос с лица Черён, коснулась её виска, её шеи. Омега позволяла, просто лёжа и глядя в потолок сквозь полуприкрытые веки, пока губы и руки Юны исследовали её кожу. Усталость была такой всепоглощающей, что даже стыд и отвращение к себе притихли, уступив место странному, отстранённому онемению. Тело реагировало на знакомые ласки само по себе — лёгкой дрожью, предательским теплом, глухим стуком сердца. Оно помнило удовольствие. Оно тосковало по той самой нежности, по которой она недавно плакала. И теперь, когда эта нежность, пусть и запоздалая, пусть и вымученная раскаянием, изливалась на неё, тело с рабской готовностью откликалось, даже когда душа была пуста и холодна.       Юна, чувствуя эту пассивную, но физическую отдачу, приняла её за знак прощения. Её собственное дыхание стало прерывистым, движения — более настойчивыми, но по-прежнему лишёнными прежней грубости, а губы шептали что-то между поцелуями.       Черён закрыла глаза. В темноте под веками ей было легче. Она отключила разум, позволив телу просто чувствовать тепло, прикосновения, физическое проявление той заботы, которой ей так отчаянно не хватало сейчас. Пусть это и была всего лишь красивая, горькая, ядовитая иллюзия, но сегодня она была слишком слаба, чтобы отвергнуть её. Сегодня она предпочла утонуть в этой лжи, обволакивающей, как тёплое одеяло, позволяя ей на время забыть о трещинах в фундаменте, о холодном ветре, что гулял в её душе. Она обвила руками Юну, не в порыве страсти, а в поисках якоря, и ответила на её поцелуй — тихо, устало, отдавая последние крохи себя в обмен на временное забвение и ложное тепло.

***

      Черён даже не обратила внимания, как они переместились в комнату Юны. Но время уже клонило к ночи, когда её последний, тихий крик утонул в тишине тёмной комнаты, пропитанной запахами цитруса и кислой смородины. Омега обмякла на помятых простынях, чувствуя себя абсолютно опустошённой, словно из неё взяли и вытрясли всю душу, не оставив ни крупицы чего-то светлого — даже той мерзкой липкой массы, из-за которой ей порой становилось трудно дышать, будто и не бывало. Её взгляд едва ли сфокусировался на возникшем перед ней лице Юны — короткий, почти не ощутимый поцелуй заставил её вздрогнуть и вернуться в реальность из океана физического удовольствия, в который альфа заставляла её опускаться раз за разом.       Шин аккуратно легла рядом, необычно притихшая, и нежно обвила талию омеги, притягивая к себе ближе; её губы нашли её плечо, а после венку на шее, шептали что-то несвязное, словно альфа пыталась залатать невидимые раны ласковыми словами и прикосновениями. Но Черён всё равно чувствовала себя разбитой, несмотря на все попытки Шин собрать её по кусочкам обратно. Её тело по-прежнему было расслабленно и безвольно, но разум метался в непонимании.       Что это всё значит?       Она правда чувствует вину?       Или… это всё игра, чтобы разжалобить меня?..       Эти сомнения, это ожидание подвоха душили её. Ласки Юны отзывались теперь не теплом, а тревогой, и ощущались очень изощрённой пыткой, о которой Ли могла только догадываться.       Они лежали в тишине, окончательно приходя в себя, и Юна, гладя возлюбленную по волосам, наконец заговорила — хрипло, приглушённо, почти выдавая свою уязвимость. — Ты сегодня… — она запнулась, подбирая слова, проводя рукой по спине омеги, словно пытаясь сгладить вдруг возникшую неловкость, — совсем другая. То есть… обычно ты не истеришь, не пытаешься сопротивляться — ведёшь себя, как надо.       Эти слова упали в пустоту внутри Ли, как камни в гладкую поверхность пруда. Ведёшь себя, как надо — то есть, как послушная собачка, не смеющая перечить, верно?       Что-то внутри омеги, хрупкое и не зажившее, с треском разломилось.       Её самые тёмные, самые нежеланные мысли оказались правдой, и теперь вонзались в её сердце миллионом ледяных игл. Черён даже не поняла, как оказалась на ногах — тело, ещё минуту назад вялое и послушное, двинулось само, подчиняясь внезапному, животному импульсу. Бежать. Просто бежать, сейчас же. Немедленно, пока она всё ещё в силах удержать себя от окончательного распада. — Рён-ни? Что с тобой, ты куда? — растерянно произнесла Юна, приподнимаясь на локте.       Конечно же, она не поняла, что сделала не так.       Черён не отвечала. Она нащупала на полу свою блузку, натянула её на голые плечи, не застёгивая. Следом пошла юбка, смятая, потрёпанная, но омегу это вовсе не волновало. Туфли на босу ногу, ведь тратить время на поиск и натягивание чулков было бесполезно. Её действия были почти лихорадочными, лишёнными всяких мыслей, кроме одной единственной.       Прочь. Прочь отсюда.       Она пулей вырвалась из комнаты, даже не слушая криков в свою спину. Просто бежала по коридору, спотыкаясь и прижимая к груди растёнутую блузку, ловко лавируя между редкими жильцами, встречающимися на пути и недоумённо провожающих её фигуру взглядом. В ушах стоял оглушающих звон, глаза застилали слёзы, которых она даже не замечала, а под горлом уже образовался тошнотворный комок от мандаринового запаха, что всё ещё преследовал её, даже когда она выбежала во внутренний двор общежития. Только у фонтана она позволила себе рухнуть на колени, стараясь рыдать не так громко, чтобы не привлечь ненужное внимание к себе.       Она не любит меня.       Ей нужна не я, а моё тело. Моя покорность, моё хорошее поведение. Иначе…       Но в ответ этим безжалостным мыслям из глубины её израненной души поднимался почти отчаянный крик, рой выстраданных оправданий, что делали ситуацию лишь ещё более горькой и жалкой.       Нет, она же пыталась всё исправить! Она же обнимала, целовала, она раскаивалась! Она не могла всё это подделать, не могла!..       Черён зажмурилась, уткнувшись лицом в изгиб локтей. Внутри бушевала гражданская война — одна часть, избитая и униженная, кричала правду, которую она так долго отказывалась видеть; другая, влюблённая и зависимая, цеплялась за мираж прошлого, за призрак той ласковой альфы с тёплыми руками.       Она чувствовала на коже прикосновения, которые ещё несколько минут назад заставляли её тело трепетать. Теперь они горели, как ожоги.       Ты сегодня совсем другая.       «Другая» — значит, обычно она не сопротивляется, не упрекает, не закатывает истерики. А её сегодняшнее поведение… раздражало Юну. Это неправильно. А омега должна быть «правильной» — удобной, податливой, послушной куклой.       Ведь именно так и видит всех омег Шин Юна.       Черён сдавленно всхлипнула, давясь слезами. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что сбежала, вместо того чтобы высказать всё в лицо. Но больше всего она ненавидела ту часть себя, которая, даже сейчас, сидя на холодной земле у бездушного мрамора и дрожа от осеннего ветра, жаждала вернуться к тем самым рукам, в эти тёплые объятия, к этой любящей улыбке и искреннему обожанию во взгляде — в этот ядовитый, но такой притягательный ад.       Но омега так и осталась сидеть около фонтана в полном одиночестве, и лишь беззвёздное небо было свидетелем её глубокого отчаяния и медленного саморазрушения от демонов в голове, что поселила её собственная любовь. Которой, возможно, никогда и не было.

***

      День выдался просто отвратительный.       Мало было Рюджин насмешек в столовой, горячего супа на своей одежде и глубокого пореза на ладони, что до сих пор неприятно ныл, стоило едва ли шевельнуть пальцами, так ещё и Бомгю оказался предателем, сбежавший с последней пары, оставив альфу умирать одну в душном кабинете с душным преподавателем. В завершение, как вишенка на торте — сладкий сон в библиотеке в позе креветки, из-за чего шея одеревенела и едва ли разгибалась.       Хотя нет, завершал эту эпопею грандиозных неудач холодный ночной ветер, что пробирался под мантию, как бы Рюджин не куталась.       Сейчас бы в тёплую кровать и уснуть мёртвым сном, в надежде, что этот день просто сотрётся из её памяти раз и навсегда.       Ворчливо что-то бубня себе под нос, альфа ускорила шаг, почти бежа по выложенной камнем дорожке, пересекая внутренний двор, и вот уже показались заветные двери общежития. Но Рюджин затормозила, обратив внимание на девичий силуэт у отключённого фонтана. Смотря на её тонкую фигуру в лёгкой одежде совсем не по погоде, той даже холоднее стало, но Шин не могла пошевелиться, невольно спрятавшись в тени арки, украшенной лозами винограда, и затаив дыхание, наблюдала, как плечи девушки мелко вздрагивают. Сдавленные всхлипы едва доносились до слуха сквозь шелест листьев.       Рюджин почти с ужасом узнала в ней Черён. Инстинкт самосохранения, вымуштрованный и собственными страхами, и предупреждением Бомгю, кричал внутри: «Не ввязывайся. У неё проблемы — значит, скоро они появятся и у тебя. Если Юна увидит…»       Она сделала шаг вперёд, намереваясь просто пробежать мимо, уткнувшись взглядом в камни под ногами. Но те будто приросли к земле, не в силах оторваться. Сердце болезненно сжималось, видя не просто расстроенную девушку, а совершенно разбитую. Что же такого могло произойти, что та, растрёпанная, в одной академической форме, выбежала на улицу и теперь задыхалась от горьких рыданий, облокотившись о мраморный бортик, одна, в темноте?..       Рюджин разрывалась внутри от противоречий. Её собственный день был ужасен, и вмешиваться в чужие драмы — это последнее, что ей было нужно. Особенно, если это как-то связано с Юной. Но в то же время что-то не позволяло ей пройти мимо чужого беззвучного отчаяния под холодным тёмным небом.       Она сжала кулаки, чувствуя, как повязка на ладони давит на порез.       Не надо. Просто уйди. Это не твоё дело.       С трудом отведя взгляд, Рюджин продолжила свой путь, скребя зубами. Но вдруг застыла, когда внутренний голос осуждающе прошептал ей:       А она ведь сегодня заступилась за тебя…       Альфа сглотнула, прокручивая в голове события дня. И правда, Черён встала на её защиту сегодня в столовой… и до этого пыталась утихомирить свою девушку, но сегодня окончательно сорвалась, не замолкая после первого же приказа.       Может, Черён не такая уж и плохая, как раньше думала Рюджин?       К чёрту.       Альфа уверенно повернулась и направилась к фонтану. Достаточно было просто представить себя на месте плачущей омеги, как разум вынес окончательный вердикт. Она уж слишком хорошо знала это состояние, это ожидание помощи, что тебя кто-то вытащит со дна отчаяния, просто давая понять, что ты не один.       Она всё ещё не знала, что сказать, что сделать. Спросить, что произошло? Накинуть на её дрожащие плечи свою мантию? Или просто молча сесть рядом, ожидая, когда Черён сама поведует причину своей грусти?       Ли вздрогнула, услышав чужие шаги, и подняла на приближающуюся девушку опухшее от слёз лицо, испуганное и стыдливое. Она не сразу узнала в темноте Рюджин — но вскоре её взгляд прояснился, и она в спешке стерла влагу с щёк, вставая на дрожащие ноги. Едва ли Шин открыла рот, чтобы задать вопрос, как омега развернулась и бросилась прочь, оставив альфу стоять одну в замешательстве, в тишине и с протянутой ей вслед рукой.       Вот и помогла, называется.       Рюджин медленно вздохнула, опустив руку и наблюдая, как силуэт Черён растворяется в ещё более тёмных арках дальнего крыла общежития. Обидно ли? Есть такое. Её помощь отвергли ещё до того, как она успела её предложить — закономерный финал для этого дня. Всё в нём шло наперекосяк, разве эта ситуация могла стать исключением?       Ей было жалко Черён, да, но ещё больше жалко было себя. Можно же хоть раз в жизни побыть эгоисткой, тем более, когда её вот так безжалостно отвергли. Да и честно, собственные запасы сострадания и смелости были истощены после всего пережитого.       Не мои проблемы. Раз уж сбежала, то пусть так и будет.       Поднимаясь по лестнице на второй этаж, каждый шаг в теле альфы отдавался ноющей болью в пояснице. Старшие наверняка отчитают её за сон в библиотеке допоздна, но а вдруг Рюджин повезёт, и кто-нибудь сделает ей массаж, чтобы размять затёкшие мышцы?..       Это слишком смелые фантазии, но Боги, как же Рю сейчас хотелось расслабиться и почувствовать уже родной запах, уткнуться в мягкую подушку и ощутить тёплые руки омеги, что успокаивающе гладили бы её по голове…       Она улыбнулась, подходя к двери комнаты, и даже расправила плечи (но тут же пожалела и скривилась от боли). Вот только, войдя внутрь, она не обнаружила Йеджи. Только Лию, склонившуюся над столом за очередным конспектом.       Странно, время же позднее, где Хван могла пропадать?       Джису встрепенулась, оборачиваясь на шум, и встретила младшую уставшей, но искренней улыбкой. — Вернулась, полуночница? — Рюджин смущённо покраснела, издав хриплый смешок, и невольно взглянула на часы, висящие на стене. Проходя вглубь комнаты и на ходу стягивая мантию, она парировала в ответ: — Почему сразу полуночница? Я же успела до отбоя, — ровно в ту же секунду отдалённо прозвучал звонок от дежурного, оповещающий о начале комендантского часа. Джису лишь покачала головой, возвращаясь к своим учебным материалам, но то и дело поглядывая на Шин, пока та облачалась в домашнюю одежду. — Опять весь вечер в библиотеке провела? — спросила она задумчиво, вертя перо в пальцах. Плечи альфы тут же окутала знакомая и тяжёлая усталость, о которой она на секунду позабыла, оказавшись в родных стенах, а стоило лишь вспомнить, как она пускала слюни на учебник в читальном зале. Виновато потупив взгляд, безуспешно пытаясь завязать шнурок на поясе пижамных штанов, она лишь кивнула, но тут же поспешила оправдаться, когда Чхве вздохнула: — Я просто не успевала на семиотике записывать за преподом, вот и решила немного дополнить конспект самостоятельно… а потом и не заметила, как уснула… я не изводила себя, честно. — Ладно, так уж и быть, поверю, — Джису ещё несколько секунд понаблюдала за тем, как младшая аккуратно вешает форму в шкаф, и как бы невзначай бросила: — Кстати, Йеджи что-то тоже на своих учениях задерживается, надеюсь им не устроили ночную практику без предупреждения. — На каких ещё учениях? — Рюджин, несмотря на своё дикое желание свалиться без сил в кровать, подошла к омеге, оглядывая небольшой бардак на столе — результат усердной учёбы Чхве. — Ах да, первокурсники же ещё не в курсе, — Джису отложила перо, потянулась, что суставы тихо хрустнули, и с облегчённым вздохом откинулась на спинку стула. — Примерно к концу осени между академиями проводят что-то вроде военно-спортивных игр, чтобы определить, чьи студенты круче, ну и чтобы репутацию поднять. Эстафеты разные, учебные дуэли, задачи в полевых условиях и прочее. А Йеджи же у нас лучшая из лучших, вот её и определили в основную команду Эквилибриума. Вообще, тренировки начались ещё с начала учебного года, но они больше теорию изучали, чем практику, а сейчас основательно за дело взялись. — И что, она теперь постоянно так пропадать будет?       Джису тихо усмехнулась, увидев расстроенную и обеспокоенную мордашку альфы. Она ободряюще потрепала её по предплечью. — Возможно, но не переживай, я обязательно буду передавать, как ты сильно по ней скучаешь, — она рассмеялась, получив слабый «тык» в плечо.       Рюджин перестала наигранно дуться, представив себе сосредоточенную и грозную Йеджи на тренировочном поле. Главное, чтобы та не перетрудилась с подготовкой к такому ответственному мероприятию…       Тут она обратила больше внимания на ссутуленные плечи Су, на тень усталости под её глазами, на то, как она машинально потёрла переносицу, сильно жмурясь. Эти двое всегда усердно учатся, трудятся, не покладая рук, забывая про отдых, а ещё находят время заботиться о Рюджин и решать её нелепые проблемы, будто она не восемнадцатилетняя самостоятельная альфа, а маленькая беспомощная девочка, которой едва ли исполнилось пять годиков…       Это неподдельно восхищает, но также и угнетает, потому Шин тихо проговорила, пока совесть вгрызалась ей в рёбра: — Вы с Йеджи, должно быть, очень устаёте с такой-то нагрузкой… — Как и все остальные студенты, — фыркнула в ответ Джису, пытаясь вернуть себе весёлый вид. — Брось, Йеджи кайфует на этих тренировках, хоть мне и кажется, что лишь потому, что её назначили лидером и позволили руководить людьми. — И всё равно… а что насчёт тебя? — ещё тише добавила Шин, невольно протягивая руку вперёд, чтобы положить её на спинку стула, рядом с плечом Су. Та попыталась отшутиться, но улыбка получилась немного вымученной, выдавая её состояние.       Тогда Рюджин стало совсем совестно. За всё это время она была для старших лишь пассивным получателем их заботы, безгранично благодарный, но совершенно беспомощный. А что она дала им взамен? Ничего. Даже сейчас, она просто стояла рядом с Чхве и просто констатировала её усталость.       Ей тоже захотелось позаботиться, проявить инициативу, ведь если она этого не сделает, то кто ещё побеспокоится о состоянии её соседок по комнате? Но главная проблема заключалась в том, что Рю совсем не умела делать этого. Она росла в среде, где забота и переживания о близком считались слабостью, что и сделало её немощной в простых человеческих взаимодействиях. Как бы ей сейчас не было страшно показаться навязчивой, глупой, но вид опущенных ресниц омеги и круги под её красивыми глазами были сильнее глупых страхов. — Лиа… — смущённо начала она, покраснев, но заставила себя продолжать. — Ты… ты не устала? Может, стоит отдохнуть? Ты выглядишь… — альфа запнулась, подбирая более мягкое по её мнению слово, — …как будто тебе нужен перерыв. Желательно до завтрашнего дня.       Рюджин самой требовался длительный перерыв до завтрашнего утра с хорошим, крепким сном; её мышцы всё ещё ныли от усталости, но в этот момент её волновало не это. Она готова была сделать… что? Предложить чай? Помассировать плечи?       Нужно ли старшей это, согласиться ли она?       Шин стояла рядом с омегой, сгорая от смущения в ожидании её ответа, и нервно теребила рукав толстовки, все никак не решаясь правой рукой коснуться плеча Су. Ту, кажется, немного удивил такой жест заботы со стороны младшей, и хотела было она усмехнуться, но вдруг вся мягкость мгновенно исчезла с её лица. Тонкие брови свелись к переносице, когда она заметила повязку на ладони Шин, и перехватив её запястье, она внимательно осмотрела грубую ткань. Рюджин даже пискнуть не успела, замерев и глупо уставившись на Джису, пока та не вздохнула и не покачала головой. — Совсем себя не жалеешь, — она провела большим пальцем по бинту, а после встала, мягко подталкивая альфу к своей кровати. Та послушно приземлилась на матрас, позволяя делать с собой всё, что угодно — знает же, что Джису ей не навредит. Без укора старшая пробормотала: — Это мило, что ты за нас переживаешь, но и о себе позаботься, хорошо? Вот откуда у тебя взялась эта рана?       Этот внезапный переход от собственной жалкой попытки проявить заботу к строгому допросу слегка ошеломил Рюджин. Порыв сдулся и осталось лишь желание спрятать от этого всевидящего взгляда свою руку и саму себя. — Да ничего… ерунда, — пробурчала альфа, пока Джису принялась мастерски развязывать повязку и осматривать порез. — Ты же знаешь, какая я неуклюжая… разбила тарелку в столовой, случайно порезалась осколком. В медпункте обработали, сказали ничего страшного.       Мысль признаться в том, что это всё по вине Юны она перевернула свой поднос и упала на осколки была невыносимой. Она не хотела омрачать единственное безопасное и уютное место этой тьмой, заставлять старших ещё больше за неё переживать. Должен же быть хоть какой-нибудь уголочек в жизни Рю без этой сверхнаглой альфы.       Джису лишь вздохнула, подходя к шкафу и доставая аптечку. Комментировать это оправдание она никак не стала, но Рюджин почему-то была уверена, что та не приняла её уклончивый ответ. Но ведь технически, Шин не врала, просто… опустила некоторые не очень приятные детали.       Омега вновь нежно обхватила её запястье, оценила глубину раны и несколько небольших царапин рядом, аккуратно коснулась слегка опухшей кожи рядом с ними, на что Рюджин зашипела от дискомфорта. Джису тут же спешно извинилась, начиная ворчать на медсестру в лазарете, и достала какой-то небольшой флакончик. — Это заживляющая мазь, уже завтра твоя рука будет как новенькая, — задумчиво произнесла она, размазывая вязкую и тёплую субстанцию по ладони младшей, пока та старательно смотрела в окно. — Но это в теории. Как на практике я не знаю, как-никак сама эту мазь готовила.       Джису мило усмехнулась, вытесняя из сердца Рюджин всю тяжесть и колючую вину за причинённое беспокойство, что на губах невольно отразилась улыбка. Она тихо прошептала, наконец взглянув на соседку и залипнув на её опущенных ресницах и поджатых губах: — Всё-таки, есть плюсы в том, что я такая неуклюжая, не правда ли? Ты всегда можешь попрактиковаться на мне…       Попытка разрядить атмосферу рухнула крахом. Рюджин испуганно захлопнула рот, когда Чхве вдруг строго посмотрела на неё. — Ничего хорошего в том, что ты постоянно калечишь себя, нет, — её взгляд смягчился, став немного грустным. — Я же переживаю. Ты для меня не просто подопытная для моих… экспериментов.       Откровение повисло в воздухе, вгоняя обеих девушек в смущение. Джису отвлеклась тем, что принялась за перевязку, и долгое время никто не смел нарушить тишину. Наконец, омега зафиксировала бинт узелком и легонько, уже без необходимости, провела пальцами по внешней стороне ладони Рюджин — от этого мимолётного контакта по коже пробежались мурашки. Уж слишком этот жест показался ей… личным? Интимным?       Чхве не отпускала её руки, продолжая нежно поглаживать, и тихо произнесла: — Готово. Постарайся ближайшие дни не нагружать её, — альфа невольно сглотнула, молясь о том, чтобы Су не слышала, как странно громко колотится её сердце. Когда та подняла на неё свои ясные глаза, Рюджин искренне поблагодарила всевышних, что обстоятельства сложились таким образом, что в комнате стоял полумрак, и свет от лампы на столе не ложился на её пылающие щёки. А может и ложился… — Хорошо… спасибо, — альфа нехотя высвободила ладонь, осматривая её, будто что-то существенно поменялось, и хотела было переместиться на свою постель, но старшая ненастойчиво попридержала её. Рюджин замерла, боясь пошевелиться, и почти почувствовала, что под тёплой ладонью омеги её собственная кровь закипает. — Ты можешь… немного посидеть со мной? — как-то слишком тихо и вдумчиво произнесла Джису. Она не удерживала альфу рядом насильно, но и не отпускала, да и честно, Рюджин сама бы и шагу не сделала, наслаждаясь этой странной, неловкой близостью столько, сколько того позволит старшая. — Поболтаем, обсудим, как день прошёл, ты же сама сказала, что мне нужен перерыв.       Ей же не кажется? Джису… сама не хочет её отпускать?..       Рюджин даже толком не успела сформулировать эту смущающую мысль, как тут же разогнала розовые облака в своей голове, разрушая хлипкие воздушные замки. Джису просто скучает без Йеджи, вот и переключает на Шин своё внимание. Точно, именно так всё и есть. Нечего додумывать всякие глупости.       Они уселись рядом (хотя и до этого их разделяло всего пара предательских сантиметров), опираясь спинами о стену, и как бы альфа не пыталась скрыть своё напряжение, кулаки всё равно сжимались на коленях, растягивая ткань штанов, а предложения строились в голове мучительно долго и с огромным трудом. Поддерживать беседу в таком состоянии испытание то ещё.       Благо, Джису быстро всё заметила.       Тишина повисла снова, а потом омега аккуратно обвила руками напряжённые плечи младшей, что та вздрогнула от внезапного контакта. Джису не стала докапываться до причин её нервозности, просто притянула её и развернула спиной к себе, прижимаясь сзади. — Ты не против? — тихо произнесла она, внимательно разглядывая пунцовое лицо. Её руки всё ещё лежали на чужих плечах, не решаясь спускаться ниже. — Просто знаешь, объятия помогают расслабиться, а ты от напряжения вот-вот искрить начнёшь…       Разум альфы забился в панике, а организм на секунду прекратил свою деятельность, пытаясь переварить, что ей это действительно не послышалось — объятия? Со спины? Ночью? В практически полной темноте?       Горло резко пересохло, но Рюджин даже моргнуть не успела, как механически кивнула. Хоть её щёки и пылали, но уставшее тело отчаянно жаждало этого обещанного утешения.       Размякнуть в тёплых объятиях Джису? Да это возможно даже в стократ лучше, чем массаж, о котором она смела грезить по пути в комнату.       Чужой подбородок опустился на её плечо, а руки скрестились на животе, окольцовывая. Грудь омеги прижалась сзади, а почти у самого уха послышалось её дыхание — ровное, умиротворённое. Джису довольно прикрыла глаза, растягивая губы в уставшей и благодарной ухмылке, и так и замерла, действительно находя успокоение в этом контакте.       А вот с Рюджин случилось совершенно обратное от того, что Чхве обещала.       О расслаблении не шло и речи; каждый мускул в её теле напрягся до предела, будто её обвила не подруга, а очень вежливый удав, который решил подарить ей утешающие объятия перед тем, как начнёт душить. Запах омеги волной обрушился на её в момент ставшие чрезвычайно чувствительными рецепторы, уже не просто сладким соблазняющим шлейфом, а самой концентрированной ягодной сутью, кружащей голову. Чужое сердце, которое она практически чувствовала своей спиной, билось тихо и ровно, а вот её собственное плясало где-то в области диафрагмы, как раз где-то в районе тёплых рук, обвивающих её, и иногда делало скачок вверх, ударяясь о голосовые связки.       Пошевелиться в этом добровольном плену было не то чтобы невозможно — банально страшно. Позаботиться альфа хотела, да? Вот только кто же знал, что она окажется совершенно беспомощной перед самым простым объятием, в котором её тело тонуло и растворялось, будто это именно то, чего оно хотело весь этот паршивый день.       А может, и всю жизнь.       Сглотнув, альфа набралась смелости, медленно повернула голову в сторону и только после этого решилась взглянуть на умиротворённую улыбку Чхве, на её прикрытые веки с длинными пушистыми ресницами, на её румянец на щеках. Их лица были близко друг к другу — СЛИШКОМ близко — и против воли язык прошёлся по сухим губам, чтобы те тут же поджались в тонкую полоску, когда омега приоткрыла глаза, взглянув в блестящие радужки младшей. — Я чувствую твой запах, — едва ли слышно выдохнула она и её улыбка стала ещё шире. Смущение Рюджин никуда не делось, но вместе с ним возникло и недоумение. — Что?..       Собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо, как сквозь толщу воды. Шин в очередной раз сглотнула, но когда нос старшей прикоснулся к её напряжённой шее, ведя вниз вдоль пульсирующей венки, по спине пробежались до одури приятные мурашки. Руки, отказываясь подчиняться паникующему разуму, поднялись с колен, накрывая нежную кожу ладоней Чхве сверху, слегка сжимая. Сердце теперь стучало в ушах, когда лицо Джису оказалось на одном уровне с ней, и её дыхание смешалось с нервными вдохами и выдохами альфы. — Шоколад, — только и произнесла омега, и только сейчас Рю заметила её будто опьянённый взгляд и блаженную улыбку. — Мне нравится.       Время остановилось, вместе с ним и работа мозга альфы, очарованной пленительными омутами Чхве и её сладостным ароматом спелых лесных ягод, который казалось пропитал собой каждую клеточку тела Рю, чему она была совсем не против. Сколько они смотрели друг другу в глаза альфа не считала, да и не то чтобы хотела, отдаваясь в плен феромонов омеги и своим ревущим чувствам внутри, позабыв про все свои глупые страхи, опасения и тревожность.       Её рот слегка приоткрылся, видимо, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался лишь сдавленный вздох, а взор опустился ниже, на розовые уста Джису, что сейчас под воздействием смешавшихся ароматов стали в стократ соблазнительнее. Инстинкты или нечто другое взревели в альфе, требуя податься вперёд, и Рюджин, не думая, так бы и поступила.       Если бы не тихий, вежливый стук в дверь.       Девушки на секунду замерли, поймав взгляды друг друга, будто пытаясь поверить — это сейчас реально кто-то так не вовремя решил навестить их, или им показалось. Но стук повторился — уже куда тише и неувереннее, но отчётливее, возобновляя работу сознания. Рюджин как ошпаренная отскочила от недоумённой омеги, хотя так и хотелось остаться в её тёплых руках на подольше, но сердце от осознания всей неловкости ситуации готово было выпрыгнуть из груди, и в попытке сбежать от странных ощущений, она бросилась к двери, пробормотав что-то неразборчивое себе под нос.       Увидеть Черён на пороге комнаты было очень и очень неожиданно для Шин. — Эм… прости за беспокойство в такой час, — тихо проронила омега, склоняя голову и устремляя взгляд в пол. — Я… — Что-то произошло? — выпалила Рюджин, всё ещё пытаясь сложить в своей голове два и два, метаясь между реальностью и своими фантазиями.       Они с Джису что… только что могли поцеловаться?..       Эта мысль так остро врезалась в мозг альфы, что практически ощущалось на физическом уровне, и вдоль спины пробежалась странная волна дрожи. Поцелуй с Джису… это что-то слишком невероятное, недосягаемое, и какая же досада вместе с ужасом разъедала альфу сейчас изнутри, что именно сегодня, именно сейчас, а не парой минут позже, Черён зачем-то решила прийти к ним.       Рюджин была настолько занята своими сожалениями о несостоявшемся поцелуе, что не сразу пришла к настороженной мысли. Сначала Бомгю, теперь Черён…       Да откуда им всем становится известно, в какой комнате живёт Шин? Неужели это настолько доступная информация?..       Ли тем временем неловко переминалась с ноги на ногу, протирая ладонью плечо, и Шин невольно обратила внимание на её лёгкую рубашку и обнажённые ноги. В таком же виде омега сидела на улице возле фонтана, а ведь осенние ночи вовсе не тёплые. Но она тут же отвлеклась, стоило Черён вновь заговорить: — Я просто… я знаю, что это бессмысленно и странно, но… — её взгляд наткнулся на перебинтованную ладонь альфы, и губы поджались в тонкую линию. — Прости за сегодняшнее, ты… не сильно поранилась? — А, это… — Рюджин почесала затылок, тоже посмотрев на свою руку, за которой Чхве с особой заботой ухаживала пару минут назад. Она нервно рассмеялась, невольно пряча её за спину. — Да всё нормально, просто царапины. И не твоя это вина, так что не… — Нет, я тоже виновата.       Шин не нашлась, что ответить, когда голос омеги прозвучал столь твёрдо и уверенно, совсем неожиданно от такой скромняги, как Черён. Хотелось спросить, почему же она так утверждает — в конце концов, это ведь вина Юны, а Ли даже заступилась за неё вроде как…       Но вдруг из-за плеча альфы появилась Лиа со своей фирменной улыбкой, вгоняя незванную гостью в недоумение. — Вот так болтать в коридоре не самая лучшая идея, я слышала, сегодня будет обход, — сказала она без капли упрёка, разбавляя повисшую между однокурсницами неловкость. Она раскрыла дверь шире, приглашая Ли пройти. — Заходи, если не хочешь, конечно, с поличным попасться. Ты же не с нашего этажа, да? — Н-нет… я, пожалуй, к себе пойду… — Ну-ну, — Чхве вовремя остановила омегу, что уже пятилась назад, мягко взяв её за запястье. — Вам с Джинни определённо стоит обсудить что-то своё, а если переживаешь, что я буду мешать — я любезно пережду на кухне, как раз чайник вскипячу. Проходи, не стесняйся. Я, кстати, Лиа. — Черён… — после короткой паузы выдавила Ли, всё-таки проходя внутрь. — Отлично, всегда рада новым знакомствам! — яркая улыбка старшей озарила полумрак комнаты, что Рюджин заметила, как на щеках Черён заиграл смущённый румянец. — Вы пока поболтайте, я скоро буду.       Она схватила с кухонного стола небольшой чайник и скрылась в коридоре, перед этим обменявшись многозначительным взглядом с остолбеневшей Шин. Дверь за ней закрылась с глухим щелчком, и комната погрузилась в напряжённую тишину, нарушаемую едва слышным шуршанием юбки Ли, что неловко жалась к стене, будто стараясь занимать как можно меньше места в чужом пространстве.       Рюджин, моргнув пару раз, пришла в себя и невольно усмехнулась, чувствуя знакомое натяжение в каждой клеточке. Почему-то, Черён напомнила ей её саму в первые учебные дни — такая же зажатая, тихая, пытающаяся стать невидимкой, шарахающаяся от каждого шороха. И впервые почувствовав себя полноправной хозяйкой комнаты, она неловко кашлянула, приглашая пройти к столу, заваленному учебниками и конспектами: — Что ж… будь как дома…       Черён лишь кивнула и они обе наконец двинулись с места. Шин услужливо отодвинула стул для омеги, пытаясь скрыть дрожащие руки, и принялась довольно хаотично наводить порядок на рабочем месте, освобождая пространство для их будущего чаепития и раздобыв три кружки — свою, любимую у Лии, и для Рён. Когда она уселась на край кровати, теребя узелок на повязке и смотря куда угодно, но не на гостью за столом, она всё же краем глаза заметила мурашки на её бледной коже, и что-то незнакомое зашевелилось в груди, вынуждая её пройти к шкафу и достать свою толстовку, протягивая её удивлённой Ли. — Тебе… не холодно? — спросила она, чувствуя себя как-то слишком странно. — Нет… не стоит, я… — Я видела тебя на улице, ты точно не замёрзла? Всё-таки осень во дворе, а ты в такой лёгкой одежде ходишь… — Всё нормально, не переживай, — Черён отвернулась, сжимаясь в плечах, отчего становилась ещё меньше, ещё хрупче, что Шин не выдержала, против её воли накинув тёплую вещицу поверх её плеч, тут же отойдя на шаг, соблюдая дистанцию.       Всё-таки, она ещё помнила слова Бомгю «держаться от Черён подальше, если не хочешь проблем с Юной…»       Хотя, Рюджин-то переживать нечего, она и так встряла по самое не хочу в различного рода проблемы, связанные с её однофамильницей…       Черён тихо поблагодарила альфу, кутаясь в толстовку, и как-то слишком грустно уставилась в одну точку перед собой, погружаясь в свои мысли и переживания. Рюджин аккуратно вернулась на своё место, рискнув озвучить то, что её и правда интересовало: — Почему… ты решила вот так прийти и извиниться? Всё-таки, это Юна должна делать, но никак не ты…       Ли молчала пару секунд, и альфа поняла, что явно задела за живое, тут же начиная мысленно себя ругать. Но Черён лишь вздохнула, поджав под себя ноги и ещё сильнее кутаясь в толстовку, будто ища в ней убежища. — Потому что… я ничем не лучше неё, — наконец проронила она, не поднимая глаз. — Всегда же видела, как она… преследовала тебя, да и других студентов. Видела и… просто смотрела. Я по умолчанию всегда была на её стороне, несмотря на её отвратительные поступки, — она сжала кулаки на коленях. — Я должна была останавливать её, но… я боялась, что тогда она отвернётся от меня, что…       Ли не смогла продолжить, когда её голос задрожал от пожирающего её стыда, отчего сердце Рю ёкнуло. Она прекрасно понимала, какого это — бояться, замирать, быть не в силах пошевелиться. Вот только её страх кроился в других вещах, а страх Черён возникал перед возлюбленной. И она вдруг осознала, что Ли, эта тихая, красивая омега рядом с грозной альфой, возможно, чувствовала себя в своей золотой клетке не намного свободнее, чем она сама в коридорах академии, возможно даже куда хуже. — Но сегодня ведь ты остановила её, — вдруг вырвалось у неё, прежде чем она успела об этом подумать. — Если бы… — горько усмехнулась Ли. — Я просто разревелась у всех на глазах. Юна не поняла своей ошибки, и скорее всего продолжит вести себя так же, как и раньше, а я… навряд ли уже осмелюсь ещё раз сказать ей слово поперёк.       Она потянула рукав толстовки, закрывая им ладонь, будто пряча невидимые следы от тех же осколков, что ранили Рюджин. Вот только резанные раны прятались не на руках, а где-то в глубине её груди. — Мне… очень жаль, что ты пострадала, и… что я ничего не сделала. — Черён, — вдруг неожиданно даже для самой себя твёрдо произнесла Шин, слегка нахмурив брови. Омега подняла на неё удивлённый взгляд, сжимаясь в плечах против воли. Вот только она не чувствовала исходящую угрозу от однокурсницы — её феромоны не давили, не пытались прогнуть под свою волю (омега банально их не чувствовала), но во взгляде было столько уверенности, что перечить вовсе не хотелось. — Ты ни в чем не виновата, понятно? Ты не должна расплачиваться и брать ошибки Юны на себя. Это Юна ведёт себя, как сука, а ты… а тебе просто не повезло встретить свою судьбу в её лице.       Черён даже вздрогнула, услышав эти немного грубые слова о Юне так прямо, а не шёпотом за спиной. Рюджин же говорила без злобы, просто константируя горькие факты. Губы Ли задрожали, но она сдержалась, поджимая их в тонкую полоску и опуская взгляд в пол, а руки сжала в кулаки на коленях, пытаясь не выдать дрожь.       Рюджин вздохнула, видя сомнения на её лице, и продолжила: — Ты не сможешь своей любовью исправить такого человека как она, — на этих словах плечи омеги сжались сильнее, будто Шин точно попала в самую больную точку. — Как бы это грустно не было… — И… что же мне тогда делать?       Шёпот Черён едва ли донёсся до слуха Рюджин, но зато остро врезался в её сердобольное сердце. Слишком она была разбитой, слишком измученной… в её голосе и правда слышалась безысходность и полная расстерянность. — Я не знаю, — призналась Шин, пожимая плечами.       Её честность, казалось, не разочаровала Черён, а наоборот, разрядила напряжение. Она, может, и ждала готовых рецептов, но понимала, что не получит их от почти незнакомой девушки. Но то, что хоть кто-то признал тупик, в который она упёрлась, снимало маленькую часть груза с её плеч. — Наверно, ты права, что я не смогу её исправить, — почти прошептала омега, чуть более твёрдым голосом, будто принятие этого факта требовало усилий. — Значит… я и не должна пытаться?.. — Не должна, — уверенно подтвердила Рюджин. — Ты должна только позаботиться о себе, о своём спокойствии и своём благополучии. Разве не так?       Черён робко кивнула, на секунду представив, какой могла быть её жизнь без постоянного ожидания взрыва, без необходимости тушить чужие пожары, извиняясь за искры. Это была мечта такой далёкой простоты, что от неё перехватило дыхание. — Но… как от этого уйти? Она… она же часть меня. И я её… — она не закончила. Сказать «люблю» сейчас, после всех этих слов, было слишком горько и сложно. — Ты можешь любить кого-то и одновременно понимать, что этот человек тебя убивает, — сказала Рюджин с той же странной, взрослой мудростью, которая появилась у неё в этом разговоре. — Это не делает твои чувства фальшивыми. Это делает ситуацию… опасной. Для тебя. Я не знаю, как уйти. Но я знаю, что оставаться, надеясь, что всё изменится само, или пытаться вылепить из уже сформировавшейся личности что-то другое… это как ждать, что яд превратится в мёд, если подождать ещё немного. Он не превратится, а просто продолжит отравлять.       Черён молчала долго. Она обхватила себя за плечи, будто ей было холодно, хотя в комнате было тепло. В глаза её не было слёз, но в них бушевала буря. Внутри боролись привязанность, страх одиночества, привычка к боли — и этот острый, болезненный инстинкт самосохранения, который только что разбудили слова Рюджин. — Спасибо, — наконец выдохнула она, не глядя на альфу. — Мне… мне нужно подумать об этом. Очень много подумать. — Это нормально, главное — думай в первую очередь о себе. Хотя бы сейчас.       Рюджин слабо улыбнулась, Ли позволила себе тоже самое, и дверь в комнату наконец-то открылась. Джису вошла, держа в руках уже остывающий чайник и пакет с печеньями, мгновенно оценив обстановку. Удовлетворённо хмыкнув, не почувствовав гнетущего напряжения, она уверенно подошла ближе, произнеся с улыбкой: — Пока вы тут болтали, я нам вкусняшки добыла с соседней комнаты, — Чхве подвинула три кружки к себе ближе, принимаясь за заварку чая. — Я же не прервала ваш разговор? Если что я могу… — Всё в порядке, — Рюджин положила свою ладонь на предплечье старшей, успокаивая её рвение, но тут же отдёрнулась, как ошпаренная. Щёки тут же зарделись, стоило лишь вспомнить, какой момент прервала своим неожиданным визитом Черён…       Джису будто услышала мысли альфы и тоже скромненько отвела взгляд, поджимая нижнюю губу, но как ни в чём не бывало продолжила своё занятие, спрашивая о предпочтениях Черён в чае и показывая ей свою небольшую коллекцию из разных сортов, предлагая выбор.       Лёгкость старшей была как глоток воздуха после такого разговора. Ли даже улыбнулась чуть более широко, принимая кружку из её рук с кивком головы в знак благодарности. Атмосфера окончательно сменилась, и разговоры перешли на бытовые темы: вкус печенья, сложности учёбы, забавные истории. Рюджин чувствовала, как ростки гордости за саму себя пробиваются в её груди, отчего становилось тепло. Может, ей и нечем ещё гордится — она не смогла толком помочь Черён, её ситуация всё такая же сложная — но впервые в жизни она не просто получила поддержку, а сама её дала.       Оказывается, она может быть той, кто протягивает руку, а не только той, кто ждёт её от других.       Но трезвая оценка происходящего не заставила себя долго ждать, стоило Шин расслабиться лишь на секунду.       Если Юна узнает — а она ТОЧНО узнает, — Рюджин совершенно точно придёт тотальный пиздец, а это ещё мягко сказано. И не то чтобы она хотела уводить чужую омегу, но разве эта высокомерная альфа станет её слушать? И плевать ей будет, что Рюджин тут вообще-то психику её драгоценной Черён спасает на пару с Джису, Юна и глазом не моргнёт, когда свернёт шею своей однофамильницы. С хрустом…       От этих мыслей холодели кончики пальцев. Но, взглянув на расслабленную Джису, на её сияющие даже в темноте глаза, Рю на секунду почувствовала иллюзию силы. Сейчас почему-то ей казалось, что она готова дать отпор даже самым грозным альфам, лишь бы рядом с ней были две её надёжные стены — непоколебимая Йеджи и добродушная Лиа. Правда, уверенность в собственной храбрости испарилась так же быстро, как и появилась, оставив после себя горькое послевкусие: завтра старших не будет рядом на лекции или в столовой. А вот Юна будет.       Но главное, что пока что хотя бы в этой комнате было безопасно.       Время текло с поразительной скоростью, и когда тишина в коридорах стала абсолютной, а полная луна показалась из-за чёрных облаков, Черён, делая очередной крошечный глоток чая, вдруг вздрогнула и посмотрела на часы на стене. Её глаза округлились от внезапного осознания. — Уже так поздно… — пробормотала она, ставя кружку с негромким стуком. — Мне пора. Юна… наверняка уже беспокоится. Будет злиться, что меня так долго нет…       Она произнесла это как нечто само собой разумеющееся, но эти простые слова ударили по уютной атмосфере в комнате, как раскалённый молот. Всё тепло, умиротворение и лёгкость мгновенно испарились, оставив после себя липкий, холодный осадок. Джису, которая как раз собиралась предложить гостье ещё печенья, замерла. Её брови слегка приподнялись в искреннем недоумении. — Злиться? Ты же не ребёнок, чтобы отчитываться кому-то по минутам.       Её взгляд перешёл с сжавшейся в плечах Черён на Рюджин, и тут она увидела то, что раньше пропустила в полумраке — как резко напряглось лицо альфы, как её пальцы вцепились в край матраса, как весь её вид стал закрытым и мрачным. А потом взгляд Черён, полный внезапно вернувшегося страха и вины.       Джису медленно опустила печеньку на стол. Её аналитический взгляд снова скользнул между младшими, пока в голове поворачивались шестерёнки, складывая пазл. Если только одно имя вызвало такую реакцию у обеих девушек… — Подождите, — тихо пробормотала она, глядя на Черён. — Неужели речь о… Шин Юне?       Вопрос повис в воздухе. Однокурсницы быстро переглянулись и тут же отвели глаза. Ответ был написан на их лицах крупными, невидимыми буквами.       До Джису, наконец, начало доходить. Не все детали, конечно, но сам факт: имя «Шин Юна» было для них своего рода триггером, ключом, открывающий дверь в какую-то неприятную реальность, в которую они не хотели её впускать. Тишина в комнате стала некомфортной, казалось, даже чай остыл в кружках всего за секунду. Солнечная маска окончательно сползла с лица Джису. — Так, — начала она без прежней игривости, сложив руки на коленях. — Давайте по порядку, — её взгляд упал на повязку на руке Рюджин, потом на нервные, вцепившиеся в рукав пальцы Черён. — Случайно разбитая тарелка в столовой как-то связана с Юной?       Альфа молчала, опустив голову, язык, казалось, прилип к нёбу. Признаться — значит официально впустить яд в их комнату. Солгать — значило предать то хрупкое доверие, возникшее между ними.       Черён первая не выдержала пристального взгляда на себе, едва заметно кивнув, и снова потянула рукав толстовки на ладонь. — Она… она нарочно толкнула поднос. Потому что Рюджин… стояла на её пути.       Чхве не изменилась в лице. Она лишь медленно выдохнула, как будто подтвердила неприятный диагноз. Но в ту же секунду её взгляд стал ледяным, и она обратилась к Рю: — Понятно. И часто подобное происходит? — Ну… обычно она только смотрит, насмехается… — нервно заломав пальцы, забормотала Шин, глядя куда угодно, но не на омег. По спине уже ползли ледяные мурашки. — Физически она редко…       Джису хмыкнула, не став дожидаться продолжения и задумалась над словами соседки. Черён же сжалась ещё сильнее, её глаза наполнились слезами от стыда за свою девушку.       Наконец, после продолжительного молчания, Су произнесла, не оставляя места для возражений: — Черён, ты можешь сегодня никуда не идти. Останешься здесь.       Слова прозвучали так твёрдо и просто, что на секунду ошеломили всех, включая саму Джису, будто она сама удивилась собственной резкости. Но её взгляд не дрогнул.       Рён замерла, а затем её глаза округлились от паники. — Я… я не могу… если я не вернусь, будет только хуже! Она… она же найдёт меня здесь, и тогда вам обеим тоже достанется! Я не могу… я не хочу вас втягивать во всё это ещё глубже…       Голос её сорвался на высокой, истеричной ноте. Она вскочила, словно собираясь бежать прямо сейчас, чтобы предотвратить беду, но Джису тоже поднялась, поднимая руки и показывая, что не собирается удерживать силой. — Черён-а, дыши, — сказала она спокойно, но так, чтобы её было слышно сквозь чужую накатывающую истерику. — Ты сейчас в безопасности. Никто тебя не заставляет. Но подумай: если ты вернёшься к ней сейчас, в таком состоянии, чего ты добьёшься? Она увидит, что ты плакала, что ты напугана. Успокоит ли это её? Или разозлит ещё больше? Одна ночь. Всего одна ночь, чтобы прийти в себя, а утром… утром ты можешь сказать ей всё, что захочешь. Но сейчас, пока ты дрожишь, как лист, идти к ней — всё равно что бросаться в костёр, чтобы не замёрзнуть.       Её логика была безжалостно-разумной. Черён слушала, и её паника понемногу начала уступать место изнурительной усталости. Мысль об этой одной ночи после всей сегодняшней бури… была такой соблазнительной, что от неё перехватывало дух. Но страх перед последствиями был сильнее. — А если… если она придёт сюда? — прошептала Ли, обнимая себя за плечи. — Юна знает, где живёт Рюджин. Она может прийти и…       Она не закончила. В этот самый момент в дверь комнаты раздался резкий, настойчивый стук, словно выстрел в тишине.       Тук-тук-тук.       Все трое дружно вздрогнули и замерли. И гадать не пришлось, кого занесло к ним в гости в столь поздний час — один лишь просачивающийся сквозь дверные щели цитрусовый запах, полный ярости, давал понять всё без лишних слов.       Взгляд Черён метнулся к двери, полный животного, неподдельного ужаса. Рюджин почувствовала, как её собственное сердце замерло, а потом начало биться с бешеной скоростью, отдаваясь глухим гулом в ушах. Даже Джису на мгновение потеряла свою непоколебимость, напрягшись и прищурившись, словно хищник, улавливающий угрозу.       Не дожидаясь ответа, ручка дёрнулась и дверь распахнулась, почти ударяясь о стену. На пороге в лунном свете из окон коридора выделялась высокая, статная фигура — Юна.       Её взгляд прошёлся по комнате и мгновенно выцепил из полумрака напуганную Черён. Её лицо исказилось от смеси злорадства, что наконец-то нашла, облегчения и бушующей ярости. — Ты совсем с ума сошла? Я тебя везде обыскалась, а ты тут… — её гневная тирада оборвалась на полуслове, стоило ей сделать шаг за порог в комнату. Она просто хотела вытащить отсюда свою омегу, не видя остальных присутствующих, но перед ней внезапно выросло препятствие. На полголовы ниже, с узкими плечами и хрупкой фигуркой на фоне уверенной осанки Шин.       Рюджин упёрлась руками в дверные косяки, блокируя вход своим телом, ноги её дрожали, но она не собиралась отступать. Она подняла голову, впервые за всё время учёбы взглянув Юне прямо в глаза — с абсолютной, почти животной решимостью защитить свою нору и её обитателей от вторжения чужака. Юна даже отшатнулась, ошарашенная таким дерзким поведением обычно тихой и скромной мыши. Она прошипела, плохо скрывая своё раздражение: — Уберись с дороги, не меша- — Это моя комната, — прохрипела Рюджин, перебивая и указывая подбородком в сторону коридора. — Тебя никто сюда не звал. Ты… не имеешь права вот так вторгаться.       Она произнесла это, и каждая клеточка её тела закричала от ужаса. Но внутри, в самой глубине, бушевало что-то новое — не страх перед насмешками, а яростное, первобытное желание защитить от этой девушки, которая была олицетворением всего, что отравляло её жизнь в Академии, своё пространство — свою комнату, где пахло травами и чаем, где лежали её вещи, где спали её подруги.       Юна фыркнула, растянув губы в неприятной усмешке. — Твоя комната? Милая, мне плевать на это, пока ты загораживаешь мне путь к моей омеге. Последний раз говорю — отойди. Или я тебя сама отодвину.       Она сделала шаг, подойдя почти вплотную, и её аура, тяжёлая и подавляющая, хлынула вперёд, пытаясь сломить волю этой дерзкой девчонки. Рюджин вздрогнула, почувствовав на себе это давление. Её дыхание участилось, инстинкт подчиниться более сильной альфе зашевелился на подкорке мозга, подгибая её и без того слабые колени, но она вцепилась пальцами в косяки ещё сильнее, лишь бы не отступить. — Нет, — выдохнула она дрожащим голосом. — Черён сама сюда пришла. И уйдёт, когда захочет. Не тогда, когда ты прикажешь.       Джису наблюдала за этой сценой, застыв у стола в искреннем изумлении. Вместо её привычной, такой робкой и застенчивой Джинни, она видела кого-то другого — альфу, готовую сгореть на месте, но ни за что не впустящую врага в своё логово. Это зрелище и завораживало, и пугало одновременно. Черён, прячась за её спиной, смотрела на противостояние двух альф, и её охватила новая, двойная волна паники — за себя и за Рюджин, которая явно лезла на рожон. Она видела, как кулаки Юны сжимаются, как губы кривятся в гневном оскале, и всё внутри неё замерло в ожидании катастрофы.       Которая и не заставила себя долго ждать.       Юна окончательно потеряла терпение, хватая Рюджин за ворот, собираясь грубо оттолкнуть её или со всей силы вжать в стену, так, что от удара затылком в глазах ещё долгое время будет двоиться. Но тогда отчаянно громкий, высокий голос разрезал воздух, пропитанный горькими, давящими феромонами от нарастающего конфликта: — Юна, прекрати!       Омега выскочила из-за спины Су, бросаясь не к Юне — она встала рядом с Рюджин, не решаясь вторгаться в раскалённое пространство между ними, но всё её внимание было обращено к своей девушке. Её лицо было залито слезами, но в глазах горел не просто страх, а решимость предотвратить непоправимое, перемешанная с отчаянием. — Хватит! Я… я пойду, только не трогай её! Пожалуйста…       Она умоляла, её голос срывался. Уже не было смысла играть недотрогу и пытаться сохранить последние крохи собственной гордости, когда её альфа напрямую угрожает той, кто встал на её защиту, кто не отвернулся от неё, видя её состояние, кто пытался помочь ей ещё тогда, около фонтана, но чью помощь Черён тогда отвергла, не дав и шанса. Она отвела взгляд от Рюджин, чувствуя себя безумно виноватой за то, что позволила себе сдаться.       Но у Шин и так из-за неё теперь куча проблем, Черён не могла себе позволить просто стоять и смотреть, как Юна распускает руки.       Альфа замерла, её разъярённый взгляд перешёл с дрожащей оппонентки на Ли. Она медленно разжала кулак, сжимавший одежду Рюджин, грубо толкнула её от себя, и выжидательно уставилась на Черён, что послушно подошла к ней, не рискуя поднять на неё свой взгляд. Хмыкнув, удовлетворённая своей победой, она протянула свою руку, чтобы взять омегу за запястье, но та вдруг дёрнулась, не даваясь. Черён заявила, с неизвестно откуда взявшейся твёрдостью: — Я пойду… но в свою комнату. Мне нужно побыть сегодня одной.       Брови Юны поползли вверх в ответ на такую невиданную дерзость, а в глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с изумлением. Она открыла рот, чтобы возразить, приказать, заставить, но взгляд Черён, уставший и решительный, остановил её. Омега не бросала вызов. Она просто устанавливала границу. Слабую, дрожащую — но границу. И альфа, скрипя зубами внутри, с неохотой кивнула.       Она может позволить ей одну ночь, чтобы остыть и всё обдумать. Потом они обязательно поговорят. — Как знаешь, — процедила она сквозь зубы, и тут её взгляд скользнул ниже, обращая внимание на предмет, который вдруг вызвал в ней приступ жгучей, иррациональной неприязни, что даже глаз дёрнулся. Чужая, серая, поношенная толстовка, наброшенная на плечи омеги. Чужая толстовка на её омеге.       Она указала на вещицу пальцем, будто на грязное пятно. — Сними это.       Рюджин, опираясь на стену и наблюдающая за происходящим в лёгком оцепенении после пережитого ужаса, собравшись с силами, подняла голову. — Она может отдать её позже, — тихо, но чётко произнесла она. Её голос всё ещё дрожал, но в нём не было и тени покорности. — В коридоре прохладно.       Это было слишком. Для Юны.       Её терпение окончательно лопнуло. — Тебя это ебать не должно! — она снова повернулась к вздрогнувшей Рён, почти прорычав: — Я сказала, сними!       Джису уже шагнула вперёд, чтобы вмешаться, но Черён посмотрела на неё, а после на Рю. Взглядом она практически умоляла не спорить с Юной, чтобы не усугублять положение. Медленно, с ощущением предательства по отношению к Рюджин, что укрыла её, она стащила с себя тёплую, пахнущую чем-то чужим и безопасным толстовку и протянула её хозяйке. Та молча взяла её, на мгновение сжав ткань.       Юну это не удовлетворило. Её собственнический инстинкт, а может и чувство вины за срыв, требовали полного стирания чужого следа.       Резким движением она сняла с себя своё собственное худи чёрного цвета, притянула к себе Черён и аккуратно, но настойчиво, натянула вещь на неё. Омега, не сопротивляясь, просунула руки в рукава, после чего Юна подтянула подол вниз, поправила капюшон, пригладила растрепавшиеся тёмные волосы и положила свою руку ей на плечи, обвивая, убедившись, что теперь её запах полностью окутывает Ли. — Идём, — сказала она уже куда спокойнее, с чувством выполненного долга. Она прижала омегу к себе ближе, будто защищая в своих руках от внешнего мира и развернулась, чтобы увести. На прощание её взгляд метнулся к Рюджин — не просто злой, а полный такого немого, леденящего презрения и обещания, что у той похолодела кровь. В нём читалось: «Мы ещё сведём счёты».       Джису, всё это время наблюдавшая молча, сжав кулаки, не выдержала. Её доброе лицо исказилось от гнева. — Эй, Шин Юна! — крикнула она им вслед, выскочив в пустой коридор, и её голос, обычно такой мелодичный, звенел сталью. — Попробуй только обидеть её — я тебе такое несварение наколдую, что ты месяц с унитазом не расстанешься, пока все кишки не высрешь, ясно?! Или ещё что похуже, попробуй только!       Юна даже вздрогнула, оборачиваясь. Она слегка замедлила шаг, напрягаясь в плечах, и смерила Чхве таким злобным взглядом, будто собиралась прожечь в ней дыру. Она насупилась, прижала Черён к себе ближе, на всякий случай, будто угроза распространялась и на неё, и скрылась вместе с ней за поворотом.       Дверь в комнату наконец закрылась. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Рюджин медленно сползла по стене на пол, всё ещё сжимая в руках свою толстовку. Тело била крупная дрожь — смесь адреналинового отката, страха и странной, горькой гордости. Она встала на пути урагана, который прошёл мимо, но оставил после себя опустошение и предчувствие бури, которая ещё обязательно грянет.       Джису подошла и опустилась рядом с ней на корточки, не касаясь её. — Ты… — она выдохнула, глядя на младшую с глубоким уважением. — Ты только что совершила нечто эпически глупое и невероятно храброе одновременно.       Альфа кивнула, не в силах говорить. Она просто уставилась в одну точку, пока дрожь в коленях не начала понемногу утихать, оставляя после себя ватное ощущение.       Казалось, что голова была пуста, но её не покидали мысли о благополучии Черён. — Онни, — Рюджин наконец подняла на подругу глаза, беспокоясь. — Как думаешь, с Черён все будет в порядке? А если Юна… после всего этого… — Не думаю, — Джису с серьёзным лицом села рядом с ней на пол, скрестив ноги. — Скорее всего, сейчас она будет играть роль «заботливой и раскаявшейся», чтобы не выглядеть тираном в глазах Черён после всей этой ситуации. По-крайней мере сегодня. А вот завтра… думаю, я обсужу это с Йеджи.       Рюджин кивнула, чувствуя, как камень беспокойства в груди слегка сдвигается, но не исчезает совсем. Джису не утешала её пустыми словами, но благодаря её точному, холодному анализу и прогнозу, становилось менее тревожно.       И когда в тёмной комнате воцарилась короткая тишина, альфа снова ощутила этот прилив всепоглощающей усталости, отчего веки потяжелели, а мышцы заныли, напоминая, что она уже как час или два должна была спать беспробудным сном. — Кажется, нам всем пора спать, — заметив, что младшую уже клонит в сон, мягко произнесла Чхве, поднимаясь и протягивая руку. — Только давай сначала в кровать переместимся, хорошо? Не засыпай на полу.       Рюджин неловко улыбнулась и позволила помочь себе подняться. Её мозг, вдруг ставший заторможенным, с трудом обрабатывал слова. — Спать… вместе?       Каким образом она пришла к такому умозаключению даже Рю не поняла, но смысл сказанного дошёл до неё лишь когда Джису невольно сжала её ладонь крепче, а на лице проскользнуло заметное смущение. Видимо, разум альфы к концу дня просто цеплялся за концепцию «безопасности» и «близости», которые ассоциировались сейчас со старшей, и выдавал самый примитивный запрос. Прежде чем она начала бы оправдаваться и отнекиваться, Чхве мило усмехнулась, переспросив: — Вместе? Ну знаешь… если тебе так спокойнее, можно и вместе. — Нет-нет, я… я не это имела в виду! — краснея до корней волос, выпалила Рюджин, отшатнувшись и пытаясь скрыть своё пылающее лицо. — Я просто… — Я знаю, что ты имела в виду, — тихо перебила её Джису, аккуратно поглаживая её ладонь — ту самую, что пострадала сегодня днём от разбитой тарелки. — Ладно, я же шучу. Давай просто ляжем уже, мы обе сегодня устали.       Рюджин, словно получив сигнал, тут же послушно нырнула под своё одеяло, накрываясь им с головой. Она ещё долго прислушивалась к тому, как Джису наводит порядок и устраивается на своей кровати, в тысячный раз коря себя за свою глупость — за то, что посмела себе озвучить такую ерунду, не подумав, и за то, что упустила такой шанс… шанс для чего? Поспать в одной кровати с Джису?       Боги, да Рюджин уже совсем с ума к концу дня сходит.       Она тщетно пыталась уснуть, но организм какого-то чёрта упрямо сопротивлялся сну, хотя функционировал на энергосберегающем режиме несколько часов, требуя подзарядки. Под веками снова и снова проигрывалась сцена у дверей её комнаты, взгляд Юны, последние слова Джису в адрес альфы, а в помещении всё ещё витал ощутимый мандариновый запах, который постепенно выветривался, ведь ему здесь не место — это не территория Юны, чтобы её феромоны доминировали над едва проснувшимися феромонами самой Рюджин…       Кстати, об этом.       Неосознанно, Шин поднесла своё запястье к носу, принюхиваясь, и ожидаемо ничего не почувствовав. Только запах кожи и едва ощутимый лекарственный шлейф, исходящий от повязки. Но Джису же почувствовала? И мало того… ей понравилось.       Под одеялом стало предательски жарко и альфа вынуждена была выбраться наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Может быть дело было в их физической близости (от воспоминаний о которой по спине пробегались приятные мурашки), а может внутренняя альфа Рюджин наконец-то начинала очень скромно себя проявлять не только в моменты стресса — это и предстояло Шин узнать. Но чуть позже.       Сейчас она могла лишь глубже вдохнуть, и позволить сну, хоть и не сразу, но поглотить её, унося в мир, где медовый, ягодный и шоколадный запах смешались в один дурманящий коктейль, самый сладкий и приятный, который ей доводилось пробовать.