Triplex Vinculum

      Коридор общежития в одиннадцать вечера не такое уж и безопасное место, как думал Бомгю.       Вообще, судьба та ещё шутница с отвратительным чувством юмора, Чхве Бомгю понял это на своём горьком опыте два месяца назад, когда заселился сюда. Парни и девушки, альфы, беты и омеги — и всё вперемешку на одном этаже, ведь так академия развивает «толерантность» и «навыки сосуществования». Чхве же считал, что это развивает только навыки избегания и, в его конкретном случае, умение задерживать дыхание на нечеловечески долгие сроки.       Сегодня он просто шёл в прачечную забрать парочку носков с футболками и своё любимое, заношенное худи, которое он лучше умрёт, чем выкинет. Обычное, рутинное дело. В голове играла энергичная мелодия, подслушанная в коридорах академии, тело само пританцовывало в такт, в руках пустая корзина, на губах — беспечная улыбка. Он даже подпевал себе под нос, придумывая планы на ближайшие выходные.       Маска надета идеально, как и обычно.       Но стоило ему завернуть за угол, в сторону прачечных, соседствующих с душевыми, как его мир перевернулся, а маска затрещала по швам.       Сначала в него ударил запах — свежий, влажный, с оттенками геля для душа, который перебивал природный терпкий, кислый, тот от которого у Бомгю всегда холодели пальцы и сводило скулы, а сущность предательски трепетала, упиваясь и пьянея от аромата человека, которого омега должен был ненавидеть. И он ненавидел — так сильно, что зубы болели, так сильно, что даже тошнило. — Блять, — выдохнул он, застывая на месте, как кролик перед удавом.       Чхве Ёнджун стоял ровно в проходе. Естественно, где же ещё ему стоять, как не в самом неудобном месте, блокируя единственный путь к сушилкам. Его волосы были влажными, взъерошенными после душа, и кое-где прилипали ко лбу; капли воды стекали по шее, застывали в ярёмной впадинке, сбегали по груди — наглой, открытой, постыдно совершенной. Полотенце висело на плече, в руках — дурацкая синяя корзинка с дурацким гелем и дурацким шампунем. И он смотрел на Бомгю с этим своим обычным выражением: лёгкая, почти скучающая ухмылка, приподнятая бровь. Будто омега был мухой, приставучей и неистребимой, которую приходится терпеть. — О, Бомгю, — лениво протянул Ёнджун, щурясь и оценивающе скользя взглядом по фигуре парня перед собой. — В прачечную? Вещи стираешь? Похвально.       Бомгю сжал ручку корзины так, что пластик жалобно скрипнул. — Не лезь, не твоё собачье дело, куда я иду. — А ты колючий сегодня, — Ёнджун усмехнулся, качнул головой, и капля с его чёлки упала вниз, на грудь, скатываясь по накаченному торсу и впитываясь в резинку спортивных штанов — единственный элемент одежды на альфе к ужасу Бомгю и благоговению его омеги. — Впрочем, как и обычно.       Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Бомгю нужно было просто пройти. Три секунды — и он у сушилок. Ещё минута — соберёт вещи. Всё. Конец взаимодействия.       Но его ноги приросли к полу.       Потому что всё этот чёртов запах. Красное молодое вино и белый перец, что-то пряное, глубокое, тягучее, отзывающееся внизу живота чем-то предательским, горячим, болезненным.       Это инстинкты, — зашипел внутренний голос. — Просто биология. Просто твоя несчастная истинная природа, которую ты должен был давно уже вырезать вместе с железой.       Знаю, — огрызнулся он. — Я в курсе, что это просто природа. Я просто ненавижу его. Я не хочу его чувствовать.       Но тело уже реагировало — зрачки расширились, дыхание сбилось, сердце забилось часто-часто, как у загнанного зверя. И вместе с этой реакцией — неподконтрольной, ненавистной — гнев вспыхнул с новой силой, застилая глаза красным. — Чего уставился? — выпалил Бомгю, вскидывая подбородок. — Думаешь, раз стоишь тут полуголый, все должны на тебя смотреть и восхищаться?       Ёнджун моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но тут же исчезло, сменившись всё той же невозмутимой насмешкой. — А ты смотришь? — он склонил голову к плечу, чуть заметно, почти ласково. — А я-то думал, ты слишком занятой, чтобы пялиться на голых мужиков. — Я не пялюсь! — Бомгю швырнул корзину на пол. Корзину не жалко, переживёт. — Я вообще смотреть на тебя не хочу, понятно?! Ты последний человек, на которого я хочу смотреть!       Он шагнул вперёд, сам не заметив, когда его руки сжались в кулаки, и оставил между ними расстояние меньше полуметра. Ёнджун не отступил, возвышаясь над омегой неприступной скалой. Конечно не отступил, этот самоуверенный ублюдок никогда не отступает. — Тогда в чём проблема? Иди, собери свои трусы. Я тебя не держу.       Иди. Собери. Трусы.       Бомгю задохнулся от ярости, в висках оглушительно застучало. Он сократил расстояние ещё на шаг, теперь между ними было едва ли несколько сантиметров, и он слышал дыхание Ёнджуна — ровное, спокойное, — и биение собственного пульса, заглушающее все разумные доводы и рассудок. — Ты… — выдохнул он сквозь зубы. — Ты думаешь, что такой крутой, да? Весь из себя альфа, наследник, пуп земли, ходишь тут, распугиваешь всех своим запахом и голыми сиськами, и тебе плевать, что!..       Омега осёкся, едва ли не сказав лишнего. Едва сдержал себя, чтобы не выплюнуть в это красивое, ненавистное лицо всю правду: от твоего запаха меня тошнит, но я всё равно хочу быть ближе, я не могу дышать рядом с тобой, но без тебя тоже не могу, и я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу… — Что? — Ёнджун смотрел на него сверху вниз, всё с тем же непоколебимым видом и ублюдской ухмылкой. — Что плевать? — Да на всех плевать! — не сдержавшись, он толкнул Ёнджуна в грудь, чувствуя его горячую и всё ещё немного влажную кожу, отчего по спине пробежались мурашки. Альфа даже не покачнулся, лишь улыбнулся шире, крепче перехватывая корзинку в руках. — И мне на тебя плевать! Теперь отвали!       Бомгю толкнул его ещё раз, для убедительности, шлёпая кулаками по его широкой груди и чувствуя, как внутри всё томительно скручивается в узел.       Ёнджун лишь тихо усмехнулся, перехватывая его запястье и крепко сжимая — не до боли, но ощутимо, без шанса на высвобождение. — Осторожнее, — почти ласково произнёс он, склоняясь ближе, и Бомгю вновь замер, делая глубокий вдох и впитывая в себя пьянящий запах, который с каждой секундой воспринимался все острее и острее. — Шампунь разольёшь. Да и я же не мешаю тебе, иди себе, куда шёл. — Да к чёрту твой шампунь! — Бомгю окончательно взорвался, злобно скалясь и вырываясь. — К чёрту тебя! К чёрту твоё самодовольное лицо и твой запах, от которого меня…       Зубы наверняка впились в губу до крови, но Чхве не чувствовал боли. Он снова был слишком близко, говорил слишком много, чувствовал жар, исходящий от кожи Ёнджуна, чувствовал этот проклятый, прекрасный, отвратительный запах, от которого кружилась голова и подгибались колени. Чувствовал, как его собственный запах — можжевельник и вишня — начинает сбоить, смешиваться с чем-то тёплым, сладковатым, приглашающим.       Вот вам и истинная пара, твою мать.       Ёнджун молчал, не отводя взгляда, не пытался успокоить, не делал ничего, что сделал бы нормальный альфа при виде взбешенного омеги. Он просто смотрел, так будто видел Бомгю насквозь — всю его злость, всю боль, всю беспомощность перед этой проклятой, невыносимой связью.       Конечно он видел его насквозь. Истинные чувствуют друг друга, несмотря ни на какие преграды — пусть Бомгю хоть трижды обольётся нейтрализаторами, пусть хоть тоннами пьёт омега-блокаторы, пусть хоть сколько играет в спектакль с одним единственным актёром, что уже сам не знал, где заканчивается игра, а где начинаются настоящие чувства. — Надо же, — произнёс Ёнджун наконец, константируя факт без прежней насмешки. — Ты действительно меня ненавидишь.       Бомгю открыл рот, чтобы крикнуть:       Да, ненавижу! Ты даже не представляешь, насколько!..       Но из горла лишь сдавленно вырвался жалкий звук, потому что в груди вдруг что-то сжалось, заныло, и он понял, что этот разговор — не победа.       Он снова раскрылся перед ним, снова показал свою слабость, свою уязвимость.       Снова сорвался, хотя обещал себе следовать совету Рюджин и не вестись на эмоции.       Но как играть равнодушного и спокойного омегу, если Ёнджун и так улавливает его фальш за километры? — Но ненависть — тоже чувство.       Бомгю дёрнулся, резко подняв голову и сжав кулаки до боли в мышцах. — Что ты сказал? — Что ты не безразличен ко мне, Чхве Бомгю, — альфа наклоняется ещё ближе, оказавшись на одном уровне с лицом омеги, что можно было почувствовать дыхание друг друга, — как бы не старался делать вид об обратном. Ты слишком остро реагируешь на каждое моё слово, на моё появление, кричишь и дерёшься, а на деле — чего ты хочешь? — его палец на запястье Бомгю медленно скользнул, и по телу омегу пробежала странная тёплая волна дрожи, смешиваясь с тошнотворным липким чувством на коже от отвращения. — Как долго ты ещё протянешь, сдерживая себя, а?       Слова срывались с его пухлых губ, от которых Бом не мог оторвать глаз, врываясь в сознание омеги и прочно впечатываясь в подкорку. Внутри что-то закипело, забурлило, и выплеснулось наружу, неконтролируемо, дрожащим от ярости голосом: — Я ненавижу тебя, Чхве Ёнджун. Каждую чёртову секунду, которую вынужден находиться рядом с тобой, твою наглую рожу, твой запах, от которого меня тошнит, твои приколы про «истинность», которыми ты думаешь, что имеешь право меня задеть. Ты думаешь, это смешно? Думаешь, это делает тебя крутым?! — Бомгю почти кричит. В коридоре эхо разносит его слова, и где-то на другом конце этажа высовывается кто-то любопытный, а за ним ещё кто-то, но омеге плевать. Перед ним только это лицо — красивое, ненавистное, с этой проклятой полуулыбкой, которая не исчезает даже сейчас. — Тебе весело? Играешь со мной, как кошка с мышью? Ждёшь, когда я сломаюсь и приползу к тебе сам?! — А ты приползёшь?       Спокойствие в голосе альфы бесит сильнее любых оскорблений. Он смотрит на Бомгю сверху вниз, без злости и раздражения, только с этим чёртовым интересом, словно учёный, наблюдающий за интересным подопытным. — Приползёшь ведь, — продолжает Ёнджун тихо, вкрадчиво. — Омеги все такие. Это просто вопрос времени.       Бомгю замахивается свободной рукой.       Он не планировал этого, хотя так и хотел, но тело двигалось само — кулак летит прямо в это самодовольное лицо, и плевать на последствия, плевать на дисциплинарные комиссии, плевать на всё. Ёнджун отклоняется в последний момент, и удар приходит впустую, сбивая Бомгю с равновесия. Шаг вперёд — и дрожащее от гнева тело впечатывается в твёрдую, крепкую грудь альфы, опасно близко, и тот рефлекторно перехватывает парня за талию, окончательно прижимая к себе.       Бомгю дёрнулся, почти рыча. — Отпусти меня! — А если не отпущу?       Бомгю задрал голову, оказываясь непозволительно близко к лицу Ёнджуна, смотрит в его глаза — там ни капли страха и ни тени сомнения. Альфа абсолютно уверен в своём превосходстве, и эта уверенность — самая ядовитая часть его запаха, которой он душит Бомгю без всякой магии. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Ён наклоняет голову, разглядывая его, как диковинный экспонат. — Ты так отчаянно доказываешь, что я тебе не нужен, что не замечаешь очевидного. — И что же? — Ты всё ещё здесь.       Он разжимает пальцы, отпускает талию, а Бомгю отшатывается, словно обжёгшись. Внутри всё дрожит — от ярости, унижения, от этого проклятого влечения, которое никуда не делось и лишь сильнее пульсирует где-то в груди, в животе, под кожей, после этой близости и от которого невозможно избавиться, как от клейма.       Ёнджун прав. И это самое невыносимое. — Пошёл ты, — выдыхает Бомгю, желая снова замахнуться.       Благо, от катастрофы спасло появление третьего лица в коридоре. — Какие-то проблемы, Ёнджун-хён?       Бомгю моргнул, пелена ярости спала с глаз. Ёнджун медленно, с явной неохотой повернулся, взглянув на парня среднего роста, что вмешался в их драму и теперь наблюдал с вежливой, совсем немного опасной улыбкой — так, будто прикидывал, куда именно приложить боевое заклинание. — Ну? — парень тряхнул головой, скидывая чёлку с глаз, и его пепельные волосы блеснули серебром в холодном свете коридора.       Ёнджун хмыкнул, заинтересованно выгнул бровь, и поднял руки в примирительном жесте — перед ним стоял не просто бета, а серьёзно настроенный бета, который может огреть его так, что вся альфья гордость Чхве заскулит и забьётся в угол. Потому тот лишь наклонился к уху застывшего Бомгю и шепнул ему: — До скорого, мой колючий омега.       И пошёл прочь, не удостоив безымянного героя и взглядом. Полотенце болталось на его плече, капли воды всё ещё стекали с волос, и Бомгю смотрел ему вслед, чувствуя, как ярость медленно стекает по позвоночнику ледяной водой, оставляя после себя только выматывающую, выжженную пустоту. И стыд. Горячий, разъедающий стыд за то, что позволил этому ублюдку вывести его из себя, за то, что до сих пор чувствовал на запястьях тепло его пальцев. — Бомгю, — тихо позвал парень, подходя ближе. — Ты как?       На лице омеги, как по щелчку, снова появилась та самая беззаботная, дурашливая улыбка. Глаза больше не горели бешенством, в них лишь плескались остатки недавней бури. — Да нормально, — отмахнулся он, присаживаясь на корточки и подбирая корзину для белья. — Чё ему сделается, пугало огородное.       Он рассмеялся — звонко, легко, скрывая свою нервозность — и, насвистывая, направился в свою комнату, ни разу не обернувшись. В спину летит тихое: — Корзина пустая, ты разве не за вещами шёл?       Бомгю застыл, совсем позабыв про всё на свете. И правда, он ведь в прачечную шёл, но встреча с Ёнджуном полностью выбила все мысли из головы. Но мотнув головой, он сделал вид, что так и надо, и скрылся за поворотом.       Бета не торопился уходить, считая про себя.       Три…       Четыре…       Пять…       Ровно на счёт «семь» из-за угла показалась взъерошенная макушка. — Иди уже, чего стоишь? — буркнул Бомгю, краснея до корней волос.       Парень спокойно улыбнулся, отчего у Чхве что-то ёкнуло в груди. — Жду, когда ты перестанешь делать вид, что всё в порядке, и разрешишь себе побыть не в порядке, — сказал он просто, буднично, как о погоде.       Бомгю замер. — С чего ты взял, что я… — Бомгю, — парень сделал пару шагов навстречу, поровнявшись с Чхве и от его тихого, спокойного присутствия не хотелось убегать. — Я хоть и бета, но меня не обманет твой запах. С тобой что-то не так.       Он не стал уточнять, что именно Бом чувствует, не стал давить, требовать, допрашивать — просто смотрел своими спокойными глазами, в которых плескалось что-то тёплое и понимающее, и ждал.       Бомгю не выдержал этого взгляда первым. — Ну да, — выдохнул он, отводя глаза. — Я чуть не врезал сыну ректорского любимчика, прямо в коридоре. Молодец, да? — Сильно хотелось? — Очень, кулаки даже чесались. — Значит, сдержался. Тоже молодец.       Бомгю моргнул, переваривая неожиданную логику. Он ожидал нотаций, «зачем ты с ним связываешься», стандартного набора фраз, который сыпался от всех, кто хоть краем уха слышал об их отношениях с Ёнджуном. А тут — просто принятие без осуждения и оценки. — Ты странный, Тэхён, — вырвалось у него. — Знаю, — бета усмехнулся и легко, почти невесомо, толкнул его плечом. — Пойдём, провожу до прачечной. А то опять забудешь, зачем шёл.       Они пошли рядом. Бомгю вдруг остро осознал, что они с Тэхёном хоть и были почти одного роста, но тот всё равно почему-то казался огромным. Надёжным. Тем, за кем можно спрятаться, если что. — Тэхён, — позвал он, когда они вошли в помещение. — А ты чего тут делал вообще? Все по тусовкам, а ты по общаге шастаешь. — Хотел у тебя тетрадь свою по теории заклинаний забрать, — пожал тот плечами. — Думал, если не спишь ещё, заберу. — А если б спал? — Значит, утром бы забрал.       Утром.       Бомгю почему-то зацепился за это слово. Тэхён не стал бы ломиться к нему ночью, не стал бы требовать, не стал бы звонить и дёргать. Он просто… подождал бы. До утра. Сколько нужно. — Ты… — начал Бомгю и осёкся.       Слишком много всего накопилось за сегодня. Встреча с Ёнджуном, его проклятые слова, его запах, его руки на талии. А теперь ещё это — тихое присутствие рядом, от которого почему-то хотелось не убегать, а наоборот — прижаться и разрешить себе наконец не быть весёлым, беззаботным, не быть кем-то другим, а просто собой. — Что? — Тэхён повернул голову, заметив, что омега притих. — Ничего, — выдохнул Бомгю и улыбнулся — в этот раз почти честно. — Тетрадь я, кажется, Рюджин отдал. Она хотела посмотреть твои конспекты, говорит, у тебя самым понятным языком написано.       Тэхён коротко рассмеялся — тихо, совсем негромко, но у Бомгю в груди разлилось что-то очень тёплое. — Рюджин — умница. Знает, у кого списывать. — Эй! — возмутился Чхве для вида. — Я тоже умница! — Ты — ураган, — мягко поправил его Тэхён. — Ураган, который сметает всё на своём пути и не парится о последствиях.       Бомгю хотел пошутить в ответ, но вдруг понял, что Тэхён, кажется, говорит не о конспектах. И смотрит так, будто видит чуть больше, чем омега готов ему показывать. — Ладно, я пошёл вещи собирать, — буркнул он, резко отворачиваясь. — Ты это… тетрадь завтра у Рюджин забери. — Заберу, — кивнул Тэхён. — Хён. — А? — Если захочешь побыть не в порядке — я рядом. Просто имей в виду.       И ушёл. Не дожидаясь ответа, не требуя благодарности, не навязываясь, просто оставив эту фразу висеть в воздухе — лёгкую, как обещание, и тёплую, как плед холодным вечером.       Бомгю смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно полыхал пожар от прикосновений Ёнджуна, что-то тихонько собирается обратно по кусочкам. Что-то, о чём он боялся даже думать, что пахло вовсе не вином и перцем, а чем-то другим — спокойным, светлым, почти незаметным, но таким нужным.       Просто имей в виду.       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и нырнул в прачечную. Но даже среди стеллажей с чужой одеждой и запаха порошка он всё ещё чувствовал этот тихий, уютный шлейф.       Жасмин и ваниль.       Бомгю замер с чужой простынёй в руках. Разве он мог почувствовать запах беты, обычно такой нейтральный и незаметный для их природы?       И почему этот запах — единственное, что сейчас держит его на ногах?

***

      Бомгю просто жил свою дурацкую жизнь, в которой он был центром собственной вселенной, и вообще-то неплохо с этим справлялся — до тех пор, пока эта самая жизнь не разделилась на «до» и «после».       Утро третьего дня учёбы началось для Чхве привычно — он проспал. Проклиная Чонина, с которым он и проболтал до утра (и который между прочим сейчас как прилежный студент спал на паре), Бомгю вскочил, натягивая форму прямо поверх пижамных штанов, напялил первопопавшиеся носки разного цвета, схватил сумку, сунул ноги в кеды, даже не завязывая шнурков, и вылетел из комнаты, витиевато ругаясь с привлечением всех ему известных магических существ.       Словно торпеда, омега пересёк внутренний двор, перепрыгивая через клумбы (садовник его однозначно ненавидел), лавируя между заблудшими студентами. Ветер трепал его каштановые волосы, рюкзак хлопал по спине, а в голове крутилась только одна мысль: успею, успею, успею. Корпус боевой магии, где проходила его несчастная теория, встретил Бомгю прохладой каменных стен и гулкой тишиной. Он нёсся по коридору третьего этажа, уже предвкушая, как проскользнёт в аудиторию незамеченным (наивный), как вдруг… споткнулся на ровном месте. Буквально — его кеды заскрежетали по камню, и он едва не растянулся на полу, чудом удержав равновесие. Замер посреди коридора, жадно вдыхая странный запах, что отзывался внутри него приятным трепетом. Пьянящий, терпкий, с кислинкой и чем-то пряным, тёплым — такой родной и в то же время совершенно незнакомый аромат, от которого омега внутри млел, упиваясь и позволяя обволакивать себя этим запахом с головы до пят.       У Бомгю перехватило дыхание, сердце забилось где-то в горле, ладони вспотели, а в груди возникло странное, пульсирующее чувство — смесь притяжения и паники, которую он никогда раньше не испытывал. И вместе с запахом, на него почти обрушился тихий, глубокий голос позади: — Осторожнее.       Бомгю обернулся, во все глаза уставившись на широкоплечего альфу с идеальными, словно вырезанными скульптором чертами лица, что нёс несколько коробок, наверняка тяжёлых. Чуть растрёпанные русые волосы падали на лоб, глаза — тёмные, глубокие, с насмешливым прищуром — смотрели прямо на Бомгю, пухлые губы кривились в лёгкой, почти ленивой улыбке. — Бежишь куда-то? — спросил он, и услышав его голос вновь, у омеги по спине пробежали мурашки. — На лекцию опаздываешь?       Ни одной внятной мысли в голове не было, и Чхве оставалось лишь стоять столбом, раскрыв рот. Только этот терпкий запах заполнял всё сознание, вытесняя логику, здравый смысл и способность говорить членораздельно.       Альфа, кажется, заметил его состояние и улыбнулся шире, насмешливее. Он шагнул ближе, всего на полшага, но Бомгю показалось, что между ними не осталось расстояния вовсе. — Первокурсник? — протянул он, оценивая омегу взглядом. — По запаху чую. Твой… — он прикрыл глаза, принюхиваясь, и Бомгю едва не задохнулся от осознания, что его и правда вот так вот нюхают, — вишня и можжевельник, что ли? Мило. — Я… — выдавил наконец Бомгю, прокашлявшись. — Мне… на лекцию надо. — Беги, — снисходительно разрешил альфа, но от его тона, переполненного осознанием собственного превосходства, Бомгю впервые в жизни захотелось кого-то ударить буквально с ничего. — Увидимся ещё, мелкий.       И он пошёл дальше, перехватывая коробки по-удобнее и оставляя омегу стоять посреди коридора с бешено колотящимся сердцем и полным хаосом в голове.       Что это было?       Бомгю сам не знал ответа на свой вопрос. Но когда дурманящий запах наконец выветрился, когда лёгкие снова заработали нормально, когда сердце перестало выпрыгивать из груди, он понял одну важную вещь.       Этот человек — опасен.       И от него нужно держаться подальше.

~~~

      Держаться подальше не вышло.       Бомгю узнал его имя уже к вечеру, прибегнув к своим самым достоверным источникам — главная сплетница всея Академии Чон Уён, всезнайка Хюнин Кай и просто ворчун Ян Чонин. Чхве Ёнджун. Вслед за именем он узнал и о том, что тот на третьем курсе, потомок одного из старейших магических родов, лучший боевой маг после Хван Йеджи и любимец преподавателей, а также объект воздыхания половины академии — Уён отлично постарался, откапывая информацию про этого Чхве, хотя копать и не пришлось, всё лежало на поверхности.       А также, как выяснилось в этот день, Чхве Ёнджун — истинный Чхве Бомгю, о чём последний пока что скрыл ото всех.       А как ему рассказать? Как объяснить, что внутри тебя что-то щёлкнуло, когда ты встретил совершенно незнакомого человека, и теперь эта связь тянет, зудит, требует, чтобы ты был рядом? Как объяснить, что при этом сам человек — высокомерный, самовлюблённый ублюдок, от одного взгляда которого хочется его то ли убить, то ли поцеловать?       Бомгю выбрал первое. Решил, что так будет проще.       В тот вечер он так и провалялся на кровати, пялясь в потолок, пока друзья бурно что-то обсуждали, не замечая его состояния. В голове крутилось только одно — его взгляд, его запах, его улыбка. И дикое, неконтролируемое желание сделать так, чтобы этот человек исчез из его жизни навсегда.       Но Ёнджун не исчез, наоборот — начал появляться везде: в столовой, где он сидел за своим столиком в компании таких же высокомерных альф и смотрел на Бомгю с лёгкой усмешкой, когда тот проходил мимо; в коридорах общаги, где они случайно (нет, не случайно, Бомгю верил, что это были намеренные встречи) сталкивались; в аудиториях на переменах, когда группы переходили из одной аудитории в другую и каким-то образом они оба встречались именно в узких дверях.       Через неделю омега не выдержал, увидев идущего ему навстречу Ёнджуна и перегородив ему дорогу. — Ты меня преследуешь? — спросил он в лоб тогда.       Ёнджун удивлённо приподнял бровь и улыбнулся — этой своей дурацкой, снисходительной улыбкой, от которой у Бомгю сводило скулы. — С чего ты взял? — Ты везде! — Мир тесен, академия ещё меньше, — пожал плечами альфа. — Или ты думаешь, я специально прихожу смотреть, как ты ешь? Или как краснеешь, когда я рядом?       Бомгю реально покраснел. И возненавидел себя за это. — Я не краснею! — Краснеешь, — Ёнджун наклонился ближе, и в Бомгю снова ударил запах вина (теперь-то он знал, чем пахнет альфа), от которого подгибались колени. — И пахнешь ты… острее, когда злишься. Знаешь, это…       Омега резко выдохнул, не в силах больше сносить его присутствие и слышать его голос, отшатнувшись и прошипев: — Заткнись. Просто заткнись и уйди.       Ёнджун специально не ушёл, рассмеявшись — тихо, довольно — и по-дружески хлопнул Бомгю рукой по плечу. Прикосновение длилось всего секунду, но этой секунды хватило, чтобы по телу пробежала дрожь, а в груди что-то сжалось. — Ты забавный, — сказал он, склонившись к уху младшего. — Мне нравится тебя дразнить.       Он неторопливо пошёл дальше по своим делам, оставив Бомгю стоять посреди коридора. А тот на подкорке своего мозга выжжег одно единственное слово, повторяющееся каждый день сотню раз:       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

~~~

      Бомгю научился ненавидеть по-настоящему, скрывать свои чувства за дурашливой улыбкой и беззаботным смехом, но не реагировать, когда Ёнджун появлялся рядом, не вздрагивать от его голоса, не задерживать дыхание, когда запах становился невыносимо близким, ему только предстояло научиться. Никто до недавних пор не знал об этом, кроме Рюджин. Но даже она знала и видела лишь верхушку айсберга, не догадываясь, что каждый день Бомгю рвётся внутри на части. Потому что быть истинным — это не про любовь, это про неизбежность, про то, что судьба выбрала для тебя кого-то, и плевать ей на твои чувства, про то, что твоё тело тянется к нему, даже когда разум кричит «беги».       Сегодняшний вечер около душевых не был исключением. Ёнджун снова появился — после душа, полуголый, с этим своим проклятым полотенцем на плече, и Бомгю снова сорвался, разрываясь от своей ненависти и животного влечения, ведь чего таить — альфа был хорош телом, жаль только, что не характером…       Но потом появился Тэхён — спокойный, тёплый, приятно пахнущий ванилью. Он не требовал, не давил, не дразнил и просто был рядом, разрешая Бомгю быть «не в порядке». Он, как и Ёнджун, словно видел омегу насквозь — и в отличии от альфы не давил на слабости, теша этим своё самовлюблённое эго.       Бомгю пытался понять, почему от мыслей о Тэхёне внутри разливается такое странное, непривычное тепло, почему хочется, чтобы он снова сказал что-то тихое и успокаивающее и почему его запах кажется единственным якорем в этом море безумия. И ответ был до чёртиков прост — он влюбился. Бесповоротно, по самое не хочу, запал как пубертатная школьница, пуская слюни на портрет своего краша (благо Чонин уберёг и их общая комната не напоминала логово отбитой сталкерши, увешанную фотографиями Кана, сделанными исподтишка). Бомгю понял это тогда, когда впервые увидел парня у озера и залип во всех смыслах, сидя как последний идиот или извращенец в кустах — его словно ударила молния в самое нутро, заставив неустойчивый внутренний мир встать вверх тормашками, а после вернуться в привычное положение с таким беспорядком в груди, который даже и не хотелось прибирать — слишком уютно, слишком комфортно, слишком привычно, будто так и надо.       Бомгю лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове сегодняшний вечер снова и снова, как заезженную пластинку, которая застряла на одной и той же ноте.       «Если захочешь побыть не в порядке — я рядом. Просто имей в виду.» — Дурак, — прошептал он в тишину комнаты, тихо вздохнув. Чонин уже давно похрапывал на своей кровати, заткнув уши берушами и накрывшись одеялом с головой — проверенная тактика выживания рядом с Чхве Бомгю, который имел привычку разговаривать сам с собой во сне.       Почему ты так со мной разговариваешь? Почему смотришь так, будто я не просто очередной знакомый? Почему… почему ты не альфа?..       Он зажмурился, прогоняя эту глупую, несправедливую и эгоистичную мысль. Тэхён не виноват, что он бета, а Бомгю — идиот, который умудрился влюбиться в незнакомца с первого взгляда, пока его тело разрывало от инстинктов и влечения к ненавистному истинному. Но сердцу не объяснишь, что такое «правильно» и «неправильно», ему вообще плевать на вторичные половые признаки, на социальные нормы и на то, что беты и омеги — это «не совсем совместимо» по мнению старших поколений.       Сердце просто чувствовало, и чувствовало оно тепло, когда Тэхён немного застенчиво улыбался, отчего у Бомгю подпрыгивало всё внутри, или когда Тэхён случайно касался его руки, идя рядом после занятий в общежитие. Или когда слушал бесконечную болтовню гиперактивного омеги и не перебивал со словами «Бомгю, заткнись уже». — Боги, какой я жалкий…       Чхве вздохнул, натягивая одеяло на голову, в надежде скрыться от навязчивых мыслей. Но те не уходили, продолжая роиться, жужжать, кусаться.       И как будто издеваясь, память подкинула ему момент их первой «официальной» встречи, уже после того нелепого инцидента в лесу под покровом ночи и со свидетелями в виде светлячков и Рюджин, которую пришлось потом откачивать.       Он помнил её до мельчайших деталей: Бомгю тогда потерялся в библиотеке — ну серьёзно, кто делает такие лабиринты из книжных стеллажей? — уже и забыв, ради чего пришёл, и бродил между полками, тихо матерясь себе под нос. — Ищешь что-то конкретное или просто наслаждаешься архитектурой?       Бомгю обернулся и… замер, узнав этого пепельноволосого парня, что колдовал у озера. Среднего роста, почти как сам Бомгю, чёлка падала на глаза, и он то и дело сдувал её со лба — жест, который потом станет для Чхве самым милым на свете. Серые глаза смотрели спокойно и чуть вопросительно сквозь тонкие стёкла очков (боги, он ещё и очки носил временами, это двойной удар по сердцу омеги), на губах играла дружелюбная улыбка, а воздухе вокруг витал лёгкий, едва уловимый, но такой тёплый и домашний запах ванилиь, отчего хотелось закрыть глаза и просто дышать, наслаждаясь. — Я… заблудился, — Бомгю сглотнул, понимая, что пялится как ненормальный. — В библиотеке? — парень улыбнулся шире, без насмешки, а по-настоящему с добротой. — Бывает. Я недавно вообще в архив умудрился залезть, меня потом час искали. — Серьёзно?.. — Ага. Меня до сих пор сюда без провожатого боятся пускать, но я нашёл лазейки, — парень хитро подмигнул и Бом рассмеялся — звонко, искренне, впервые за несколько дней после той самой стычки с истинным. И в тот же момент понял:       Он пропал. — Кан Тэхён, — представился парень, протягивая руку. — Первый курс. Я тут иногда помогаю в библиотеке, можно сказать подрабатываю, так что если что — обращайся. — Чхве Бомгю, — ответил омега, пожимая руку, и чуть не расстаял от того, какая тёплая у Тэхёна ладонь. — Тоже первый курс. И я… наверное, буду твоим постоянным клиентом теперь.       Тэхён рассмеялся и покачал головой. — Что ж, рад с тобой официально познакомиться, — произнёс он с лёгкой хитринкой в голосе, и Бомгю лишь недоумённо склонил голову, кажется утонув в серых глазах парня перед собой и потеряв способность здраво мыслить. — А то твоя подруга в прошлый раз так быстро тебя увела, что я даже слова сказать не успел…       Бомгю икнул от неожиданности, когда воспоминания молотом ударили его по черепной коробке, и густо покраснел, тысячу и один раз обзывая себя идиотом за тот случай. — Я это… думал, ты забудешь, — пробормотал он, пряча лицо за ладонями, пока Кан мягко посмеивался над ним. Хотелось сгореть на месте, с чем омега отлично справлялся судя по горячим ушам, а осознание, что его запомнили — его, дурачка с нелепой улыбкой до ушей, что сходу предложил незнакомцу встречаться — лишь подкидывало дров в костёр внутреннего самобичевания. — Такое не забудешь, — Тэхён подошёл ближе, похлопав смущающегося парня по плечу. — Ты же заблудился? Пошли, провожу тебя к выходу. А то ещё закроют тебя тут, всю ночь просидишь.       Они пошли между стеллажами, и Бомгю ловил себя на том, что смотрит не по сторонам, а на своего провожатого — на то, как мягко падает свет на его волосы, как тот поправляет очки, в которых он выглядит до одури милым, как он улыбается своим мыслям.       Вот оно, — подумал Бомгю тогда. — Вот оно, то самое чувство, про которое пишут в книгах.       Сейчас же, лёжа в темноте, Бомгю пытался разобраться в возникшей в его душе путанице.       С одной стороны — Ёнджун, истинный: тот, к кому его тянет на уровне инстинктов, биологии, древней магии, которая не спрашивает разрешения; тот, от одного запаха которого подкашиваются ноги, а внутри закипает одновременно желание и ярость; тот, кто смотрит на него с этой своей снисходительной улыбкой, будто знает что-то, чего Бомгю не знает.       «Ты всё ещё здесь».       Да, чёрт возьми, он всё ещё здесь, потому что не может уйти, как бы не хотел. Истинный — это как наркотик: ты знаешь, что это убивает тебя, но не можешь остановиться.       С другой стороны — Тэхён.       Тэхён, который никогда не смотрел на него как на омегу. Который видел в нём человека — со всеми его тараканами и дурацкими выходками. Тэхён, рядом с которым не нужно было притворяться, быть сильным, весёлым, беззаботным. Тэхён, который недавно в библиотеке вслух читал ему дурацкую книгу про приключения, и Бомгю больше слушал его голос, чем вникал в суть сюжета. Тэхён, который вчера за совместным обедом узнал, что омега не любит броколли, потому отдал ему мясную часть своей порции.       Тэхён, чья улыбка грела лучше любых феромонов. — Я люблю тебя, — прошептал Бомгю в подушку, пробуя эти слова на вкус. Они были горькими, возможно потому, что омега знал — Тэхён не ответит взаимностью. Беты вообще нечасто обращают внимание на омег. У них своя жизнь, свои интересы, они не чувствуют этого притяжения, не сходят с ума от запахов, не теряют голову от близости. Для них омеги — просто люди. Иногда привлекательные, иногда нет, но без этой животной, инстинктивной тяги.       А Тэхён… Тэхён смотрел на Бомгю с теплотой, но с теплотой дружеской — с той самой, с какой смотрят на младшего брата, который вечно влипает в истории, что не обещает ничего большего.       И что мне делать?       Бомгю перевернулся на спину, глядя в тёмный потолок. Перед глазами стояли два лица. Одно — с тёмными глазами и ядовитой усмешкой. Второе — с пепельными волосами и тёплой улыбкой.       Ёнджун тянул к себе, всасывал как чёрная дыра в свою бездну. Тэхён притягивал, как свет мотылька, или как солнце цветы на лугу.       А Бомгю разрывался между ними, не зная, как выбраться из этой ловушки.

***

      Утро наступило слишком быстро, Бом даже и не заметил, как в потоке размышлений провалился в сон. Он еле выполз из-под одеяла с чувством, что его переехали поездом, и обнаружил на своём лбу приклееную записку. С трудом разлепив глаза и вчитываясь в корявый почерк, он наконец прочёл:       «Храпун. Фу, позор >:(».       Ну конечно же Чонин. — Сам ты храпун, — беззлобно буркнул Бомгю в сторону заправленной постели соседа, что уже умчал на занятия, и скомкал бумажку, бросая её не глядя.       Он доплёлся до кухни, сварил себе кофе и уставился в окно. За стеклом просыпалась академия — студенты спешили на лекции, где-то вдалеке слышались крики с тренировочной площадки, а Бомгю никуда не спешил, медитируя — всё равно уже опоздал, смысл ему куда-то рваться?       Обычный день. Просто обычный день. — Доброе утро, — раздалось за спиной, и Чхве поперхнулся кофе. Тэхён стоял в дверях кухни, всё ещё взъерошенный после утренней пробежки, в лёгкой спортивной форме и с чайником в руках. — Ты… — Бомгю прокашлялся, вытирая разлитый кофе. — Ты чего не на парах? — У меня сегодня вечерние занятия, — Тэхён улыбнулся и прошёл внутрь, ставя чайник на плиту. — А что насчёт тебя? Живой после вчерашнего? — С чего бы мне не быть живым?       Кан посмотрел на него, всего секунду, а Бомгю за эту секунду почувствовал себя полностью прозрачным. — Ты вчера был не в порядке, — тихо сказал бета, поворачиваясь к плите. — Я подумал, может, захочешь поговорить.       Хочу. Хочу рассказать тебе всё — про Ёнджуна, про истинность, про то, что разрываюсь на части, про то, что ты… — Всё нормально, — Бомгю натянул свою обычную беззаботную улыбку. — Бывает. Ты же знаешь, я вспыльчивый.       Тэхён кивнул, не оборачиваясь. Чайник закипал, наполняя кухню паром и едва слышным свистом. Наконец, он обернулся, и на мгновение их взгляды встретились. Бета смотрел внимательно, изучающе, будто пытался прочитать что-то в глубине души Чхве. Но допрашивать не стал — лишь кивнул. — Ладно, если ты в порядке, то я спокоен.       Спустя пару минут чайник вскипел, и Кан, на прощанье махнув рукой, вышел с кухни. Бомгю всё также стоял у окна, смотря на закрытую дверь и сжимая в руках остывшую кружку, и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли.       «Если захочешь побыть не в порядке — я рядом.»       Ты рядом. Ты всегда рядом.       Но ты никогда не будешь моим.

***

      День тянулся бесконечно. Лекции, перерывы, столовая — всё смешалось в один серый, унылый поток. Бомгю механически улыбался, механически шутил, механически делал вид, что его мир не разваливается на куски. Рядом сидела Рюджин, напротив — Уён и Чонин, Кай предпочёл тишину аудиторий их сумасбродной компании. Шин тихонько хихикала, пока омеги о чём-то оживлённо спорили. Бом слушал их перепалку краем уха, иногда вклиниваясь, но мысли были далеко.       С одной стороны — Ёнджун, который сидел через несколько столиков в компании своих высокомерных друзей и даже не смотрел в его сторону. Но омега чувствовал его присутствие каждым нервом, даже если бы тот находился на другом континенте, да и запах альфы просачивался сквозь любые преграды, напоминая, что истинный рядом.       С другой стороны — пустой стул напротив, где обычно сидел Тэхён, когда составлял им компанию. Сегодня его не было — уехал на полевые учения до вечера с группой магов-призывателей.       И Бомгю с ужасом понял, что скучает — по-настоящему, физически. Ему так остро не хватало его спокойного голоса, его улыбки, его ванильного запаха, что хотелось выть.       Что ты со мной делаешь, Кан Тэхён? — Бомгю! — Уён помахал рукой перед его лицом. — Ты вообще здесь? — А? Да, — он моргнул, возвращаясь в реальность. — Что? — Я говорю, может, вечером все вместе в город сходим? Там открылась новая пекарня, говорят, пирожные божественные. — Я… — Бомгю запнулся. Ему хотелось забиться в угол и не вылезать оттуда неделю. Но отказывать друзьям, особенно когда все трое (даже бука Чонин), смотрят на него щенячьими глазками, было невозможно. — Ладно. Если только Кай отпустит. — Почему этот мелкий должен кого-то отпускать? — возмутился Чонин, набивая рот рисом. — Мы сами себе хозяева. — Потому что он ваша мамочка, — тихо усмехнулась Рюджин, ковыряя свой обед. — Кто ж ещё за вами уследит, кроме него. — Ты, например, — невинно похлопал ресничками Уён, на что альфа поперхнулась (Чонин тоже, с ней за компанию, видимо). — Ну что, мамочка Рю, сопроводишь нас сегодня в город? Проконтролируешь нас, если вдруг Хюнини откажется.       Ян пихнул смеющегося друга, пока Рюджин изо всех изображала человека, борющегося со здравым смыслом. Наконец она вздохнула с улыбкой, и махнула рукой: — Ладно, так уж и быть. Только не до поздна. И без той дурацкой пиццы со шпинатом, от неё потом всю ночь живот болит. — Хорошо, спасибо, мама Рю! — хором ответили Уён и Бомгю, переглядываясь, прекрасно зная, что пиццу они всё равно закажут. — Вы же всё равно закажете эту пиццу, — будто прочитав их мысли, прищурилась Шин, с подозрением глядя на слишком невинные лица. — Я вас знаю. — Ни за что! — Уён прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Как ты могла подумать, что мы способны на такое предательство? — Потому что вы уже так делали. Три раза. — Четыре, — поправил Чонин мрачно, даже не поднимая глаз от тарелки. — В прошлом месяце ещё было. Я полночи с унитаза не слезал, между прочим. — Спасибо за подробности, — фыркнул Чон. — А так, тебе просто надо тренировать желудок. — А вам надо потренировать мозги, — парировал Чонин, получая в свою сторону высунутый язык.       Бомгю слушал их перепалку, улыбаясь и поддакивая в нужных моментах, но где-то глубоко внутри него была чёрная дыра, которая засасывала всё — радость, тепло, даже способность нормально реагировать на окружающих.       Скучаю.       Это слово билось в висках, пульсировало где-то под рёбрами, мешало дышать. Тэхён уехал всего на один день, всего на несколько часов, а Бомгю уже чувствовал себя так, будто потерял что-то важное, жизненно необходимое — как воздух, как воду, как сон после бессонной ночи. — Бом, — Рюджин, заметив, что тот притих, тронула его за руку, и он вздрогнул. Она смотрела на него внимательно, чуть нахмурившись. — Ты какой-то бледный. Всё нормально? — Ага, — он растянул губы в улыбке. — Просто не выспался. Чонин храпел. — Я не храплю, мы это уже обсуждали! — Храпишь, ещё как храпишь. Прям как дракон. — Это клевета!       Уён захохотал, Рюджин покачала головой, но взгляд её оставался обеспокоенным. Теперь-то она знала, что Чхве может веселиться по-настоящему, а может просто играет роль. Хоть она ещё и не научилась распознавать его фальш, но что-то ей временами подсказывало, когда стоит задавать вопросы, когда нет, потому что беспокоится она двадцать четыре на семь — это же Рюджин, это её естественное состояние. Сейчас, в шумной столовой, среди смеха и споров, она не стала ничего говорить, но Бомгю знал этот взгляд — «потом обсудим». Потому незаметно для остальных он кивнул, продолжая пихать в себя безвкусную еду.

***

      После обеда была теория заклинаний. Самый скучный предмет на свете, если бы не одно «но» — его вёл профессор Со Минджэ, который умудрялся даже таблицу стихийных соответствий превратить в увлекательное шоу. Сегодня он рассказывал о призывной магии, и Бомгю поймал себя на том, что слушает в два раза внимательнее обычного.       Потому что Тэхён был призывателем. Потому что Тэхён сегодня как раз на учениях. Потому что каждая деталь о призывной магии — это маленькая частичка его мира, к которому Бомгю мог хотя бы мысленно приблизиться. — Призыв фамильяра требует не только магической силы, но и ментальной связи, — вещал профессор, расхаживая перед доской. — Чем сильнее эмоциональная привязанность призывателя к существу, тем стабильнее контракт. Поэтому многие призыватели выбирают фамильяров, к которым испытывают естественную симпатию.       Эмоциональная привязанность, — повторил про себя Бомгю. — Интересно, какой у Тэхёна фамильяр?       Он никогда не спрашивал. Это казалось слишком личным, слишком интимным вопросом для их такой короткой дружбы — какой дух выбрал тебя, какую часть души ты отдал за эту связь. Но теперь ему было безумно интересно. Хотелось знать всё. Каждую мелочь. Каждую деталь. — Тоска по человеку — это тоже вид привязанности, — неожиданно добавил профессор, и Чхве показалось, что старый маг смотрит прямо на него. — Иногда даже более сильный, чем физическое присутствие. Отсутствие способно порождать магию не хуже, чем близость.       Кто-то сзади хихикнул — видимо, нашёл в этих словах романтический подтекст. Бомгю же вжал голову в плечи и уставился в конспект, делая вид, что записывает лекцию с невероятным усердием. Он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, что давалось тяжеловато.       Интересно, что ты сейчас делаешь, Тэхён? О чём думаешь?       Думаешь ли ты обо мне хоть иногда?

***

      Уже ночью, после похода в ту самую пекарню, Чонин засопел, свернувшись на кровати калачиком, а Бомгю вновь пялился в потолок и вновь предавался одним и тем же мыслям.       Тэхён.       Ёнджун.       Тэхён.       Ёнджун.       Два полюса, две противоположности. Один — истинный по крови, по судьбе, по самой природе. Другой — тот, кто стал истинным по зову сердца. И что делать, Бомгю не имел понятия, потому что бороться с судьбой — глупо, но и жить с той, которую ненавидишь — невозможно.       А любить того, кто возможно никогда не ответит взаимностью — больно. Невыносимо больно.       Я люблю тебя, Кан Тэхён. Наверное, это самое глупое, что я когда-либо делал.       Омега уткнулся лицом в подушку и зажмурился, гоня образы из головы прочь.       Но перед глазами всё равно стояли двое.       Ёнджун, от которого хотелось бежать и к которому тянуло, как мотылька на огонь, что обязательно убьёт его или как минимум очень сильно опалит крылышки.       И Тэхён с нежным голосом, рядом с которым хотелось остаться и просто дышать.       В комнате было тихо, только ветер шуршал за окном да где-то далеко ухала сова. Бомгю перевернулся на спину и снова уставился в потолок, пытаясь разложить по полочкам то, что творилось у него в голове.       Итак, факт первый: я истинный Чхве Ёнджуна.       Он поморщился, как от зубной боли. Истинный. Одно только слово вызывало тошноту. — И почему судьба такая дура? — прошептал Бомгю. — Почему нельзя было выбрать кого-то нормального? Ну, например…       Факт второй: я люблю Кан Тэхёна.       Он зажмурился, чувствуя, как сердце пропускает удар. Люблю. Дурацкое, глупое, невозможное слово. Ведь Тэхён видит в нём только друга, и, скорее всего, даже не подозревает, что творится у Бомгю внутри. — Люблю, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. Горько. Сладко. Больно. — Люблю так, что дышать тяжело.       А ещё факт третий: я абсолютно, катастрофически, безнадёжно запутался.       Потому что рядом с Ёнджуном всё внутри кричало «беги», но ноги подкашивались от его запаха и за это хотелось вырвать себе сухожилия. А рядом с Тэхёном хотелось замереть и никогда не уходить, но приходилось делать вид, что всё по-дружески, по-приятельски, без этих дурацких бабочек в животе.       Бомгю сел на кровати, обхватив колени руками. Чонин всхрапнул и перевернулся на другой бок, что-то бормоча во сне про неправильные ингредиенты для зелья и чьи-то белоснежные волосы. — Йена, — позвал Бомгю шёпотом. — Ты спишь? — Угу, — невнятно ответил сосед. — У меня проблема. — Угу. — Я влюбился в Тэхёна. — Угу. — А ещё Ёнджун мой истинный. — Угу. — И я не знаю, что делать.       Чонин промолчал. Бомгю покосился на него — сосед спал, даже не пошевелившись. Видимо, диалог во сне был для него обычным делом. — Ну и ладно, — вздохнул он, откинувшись на подушку. — Сам разберусь.       Что делать? Что делать? Что делать?       Вопрос бился в голове, как птица в клетке. Ответа не было. И даже не предвиделось. — Мне нужно поговорить с кем-то, кто не будет осуждать, кто просто выслушает и, может быть, скажет что-то умное…       Рюджин.       Имя всплыло само собой. Рюджин — его лучшая подруга, его пугливая альфа, которой он открывал себя чуть больше, чем остальным, которая вытаскивала его из передряг, которая всегда была рядом, даже когда Бомгю этого не заслуживал. — Точно, — прошептал он. — Рю.       Но поговорить в академии не получится. Слишком много ушей, слишком много любопытных взглядов.       Нужно уехать. Хотя бы на один день. Хотя бы на одну ночь. — Рю, — снова прошептал Бомгю, и на губах сама собой появилась улыбка. — Я соскучился по тебе.       И плевать, что они не виделись часа три от силы.

***

      На следующий день после занятий Бомгю долбил кулаком в дверь с таким остервенением, что Рюджин по ту сторону наверняка вздрогнула, перекрестилась и несколько раз подумала, стоит ли открывать — мало ли демоны. Когда она всё же высунула свою перепуганную мордашку, облегчённо выдохнув (ведь это был всего лишь Бом, хотя один лишь этот омега похуже своры всевозможной нечисти), Чхве тут же поставил её перед фактом: — Собирайся, мы уезжаем из этой дыры на выходные.       Рюджин пару раз моргнула, переваривая поступившую информацию. Видимо, плохо переваривала, так как спустя пару секунд спросила: — В смысле?.. — В прямом, — Бомгю как полноправный хозяин прошёл в комнату, хватая первопопавшуюся сумку и скидывая туда пожитки подруги, пока та все ещё пыталась врубиться в происходящее. — Мои родители уже в курсе, что у них будут гости, так что у тебя нету выбора.       Рюджин наблюдала, как её вещи одна за другой отправляются в общую кучу, и пришла в себя лишь тогда, когда в руках омеги оказалось её нижнее бельё, которое тот разглядывал с преувеличенным, оценивающим интересом. Она смущённо пискнула, выхватывая свой один-единственный лифчик из многообразия топиков, и преградила доступ к шкафу телом, пока проворные ручки Чхве не добрались и до трусов. — Ты с ума сошёл?! — визгливо прикрикнула Рюджин, вцепившись в дверцы шкафа, как утопающий в спасательный круг. — Какие выходные? Какой «уезжаем»? В какие гости?! — В гости ко мне домой, к моим родителям, — Бомгю невозмутимо стянул выглядывающий из стопки одежды любимый серый свитер Рю и запихнул его в сумку. — С ночёвкой. Посидим, поболтаем, как лучшие подружки, ну что ты в конце концов? — Вот так вот с бухты-барахты? — альфа моргнула, тщетно пытаясь защитить и одежду, и стопку тетрадей с конспектами на столе. Но те всё равно оказались в доступе Чхве. — Тебе прям сейчас надо меня собрать? — Ага, — радостно кивнул Бомгю, выуживая из-под кровати её тапки. — Давай, Рю, шевелись! Нам с тобой целый час добираться, а последний рейс в восемь вечера, у нас не так много времени.       Рюджин застыла посреди комнаты, наблюдая за тем, как её друг методично уничтожает порядок, который она так старательно поддерживала. Смысл слов медленно доходил до неё после потрясения. — Стой, — Шин выставила руку в останавливающем жесте. — Ты сегодня поехать хочешь? — Ну а когда ж ещё? — А предупредить?! — Ну я же предупредил. Вот только что сказал.       Рюджин закатила глаза, тяжко вздохнув. — Ты невыносимый… — Знаю, — Бомгю заулыбался во все зубы, всучив собранную еле как сумку в руки альфы, и тут же потащил её к выходу. — А теперь пошли. — Э-эй! — Рюджин упёрлась пятками в пол как смогла, но Чхве оказался необыкновенно силён и очень настойчиво толкал её к дверям. — Дай мне переодеться хотя бы!..       Через час она уже тряслась в полупустом трамвае, прилипнув лбом к стеклу и прикидывая всевозможные способы, которыми Йеджи и Джису будут убивать её по возвращению в воскресенье. Вечернее солнце приятно золотило округу (наконец-то солнце, а то надоели эти постоянные дожди), где-то вдалеке лаяли собаки. Вагон мерно покачивался, и этот ритм убаюкивал, усыплял, заставлял веки тяжелеть. Бомгю рядом что-то жевал — успел стащить из её запасов печенье, паразит. — Бомгю. — М? — Спасибо, что ты стал моим другом.       Омега даже поперхнулся, вовсе глаза уставившись на Шин, меланхолично пялющуюся в окно. — Всегда пожалуйста, но ты к чему это? — К тому, что возможно послезавтра меня не станет. Онни меня убьют, я же даже записку не оставила. — Тьфу ты, — Чхве отмахнулся и продолжил дальше жевать, шурша упаковкой. — Не драматизируй ты так, подумаешь, уехала подруга на выходные. Потерпят два денёчка без тебя, ничего с ними не станет. — Ты не понимаешь, — Рюджин наконец оторвалась от стекла и повернулась к нему. В её глазах плескался самый настоящий ужас. — Они же… они же за мной следят. Ну, не в плохом смысле, а… заботятся. Каждое утро проверяют, поела ли я, каждый вечер — сделала ли уроки, каждый раз, когда я задерживаюсь, они могут пойти меня искать. А тут я просто исчезну на два дня, без предупреждения и объяснений.       Бомгю лишь фыркнул, хлопнув её по спине. — Да ладно тебе, ты же взрослая девочка, надо им это показать, а то сколько можно гиперопекать уже, а? — Но я должна же была хотя бы предупредить!.. — Не переживай, я тебя прикрою, — Чхве задумчиво повертел печеньку, а потом сунул её в рот подруге. Та не особо сопротивляясь позволила ему это, хмуро жуя. — Скажу, что я тебя похитил и держал в заложниках, пока ты не согласилась со мной дружить. — Бред. — Зато какой! — у него даже глаза загорелись. Рюджин лишь вздохнула и снова прижалась к стеклу, но в этот раз улыбка сама расцвела у неё на губах. Здесь, в тёплом полупустом трамвае, рядом с лучшим другом, который жевал печенье и болтал ногами, было… спокойно. Да и её сопротивление и ворчание были уже символическими, ведь маленькая девочка внутри с давно заглушённой тягой к авантюрам требовала сбежать от всех, от проблем, от мира хотя бы на два коротких дня. А последствия… ну, как говорит Бомгю, «с последствиями потом разбираться будем».       Они некоторое время молчали. Трамвай заложил крутой поворот, и Рюджин чуть не съехала со скамейки — Бомгю вовремя подхватил её за локоть, удерживая. — Осторожнее, мама Рю, — усмехнулся он. — Не хватало ещё, чтобы ты упала и разбила свою альфью гордость. — Заткнись, — беззлобно огрызнулась Шин, но её улыбка стала только шире. — Ладно, давай вздремнём, — омега потянулся, сладко зевнув. — Ехать ещё долго, а завтра будет тяжёлый день. — Какой ещё тяжёлый? Мы же отдыхать едем. — Ну, во-первых, моя мама будет тебя кормить. А она считает, что если гость не лопается по швам от еды, значит, она плохо постаралась.       Рюджин побледнела. — А во-вторых, — продолжил Бомгю, — нам нужно будет поговорить. Я же не просто так тебя позвал.       Альфа вздохнула и кивнула, прислоняясь головой к стеклу. Трамвай покачивался, убаюкивая, и сквозь дрёму Рюджин слышала, как Бомгю что-то бормочет себе под нос — кажется, напевал какую-то дурацкую песенку из рекламы.       С ним точно не соскучишься, — подумала она, проваливаясь в сон.       А в голове уже прокручивалась картина возвращения: Джису, стоящая на пороге их комнаты с лицом, на котором попеременно сменяются шок, гнев и обида. Йеджи за её спиной, которая пытается сохранить серьёзное выражение лица, но уже через минуту сгибается пополам от смеха, или возможно молнии мечет, разминая кулаки, которыми будет вбивать в голову Шин, что старших всегда нужно предупреждать о подобных выкрутасах. — Убьют, — прошептала Рюджин сквозь сон. — Сначала я Бомгю, потом они меня. Заслуженно, в целом. — Что? — переспросил омега. — Ничего, просто дрыхни. — Ну ладно, спокойной ночи, мама Рю. — Иди ты.

***

      Вскоре трамвай заскрипел тормозами, выпуская друзей на почти безлюдной остановке, и умчал дальше по рельсам. — Приехали, — объявил Бомгю, подавая руку заспанной Рюджин. — А вон там моя скромная обитель, кстати, — указал он пальцем куда-то в сторону, уже таща альфу за собой. — Скромную? — Рюджин с сомнением оглядела район — аккуратные двухэтажные домики, ухоженные палисадники, и ни одного доходного барака. — Бом, это же… тут даже воздух другой. — Ага, — Бомгю довольно потянулся и потащил её за собой. — Пошли, тут недалеко. Мама, наверное, уже вся переволновалась, а ей в её возрасте и с давлением такое не желательно.       Рюджин послушно топала за ним, временами оглядывая район, но внутри уже просыпалась знакомая тревога. Она никогда не была в гостях у друзей — их просто не было до Академии, или были, но не на столько близкие, чтобы друг к другу по домам ходить, — да и к ней никто никогда не приходил. И правильно, её дом — это последнее место, куда хотелось кого-либо приглашать. Её семья была вполне себе приличной и уважаемой — отец чиновник всё-таки, — но из-за гнетущей атмосферы внутри нескромных стен, Рюджин самой не хотелось там существовать и тем более кого-то туда приглашать.       Ей даже было сложно представить, что кто-то может жить иначе — без вечно недовольного и строгого отца-альфы и папы-омеги, что боится перечить супругу, терпя его диктаторские выходки. Но это же семья Бомгю… у него должно быть всё по-другому?       Чхве во время вырвал Рюджин из мрачных воспоминаний и размышлений, пока та не погрузилась в них окончательно, распахнув калитку и ведя её по дорожке, выложенной камнем, к крыльцу. — Пришли! — воскликнул он, и альфа успела разглядеть клумбы с поздними цветами, которые ещё не успели убрать, но за которыми явно очень заботливо ухаживали, качели под навесом и рыжего кота на них, что лениво приоткрыл глаз и тут же закрыл обратно, решив, что эти двое не стоят его внимания. Ребята встали напротив двери, что тут же распахнулась, как будто за ней только и делали, что поджидали гостей. — Сына! — на пороге возникла женщина, точной копией которой был Бом, только старше и чуть спокойнее, с теми же горящими глазами, той же улыбкой, теми же ямочками на щеках. — Мы уже заждались, что ж вы так долго! — Мы вообще-то очень спешили, — Бомгю чмокнул её в щёку, когда его выпустили из объятий, и отступил, пропуская подругу вперёд, хотя та старательно пыталась спрятаться за его спиной. Кивнув на неё, он произнёс: — Это Рюджин, я рассказывал. — Ой, — мама Бомгю всплеснула руками и уставилась на Шин с таким искренним, тёплым интересом, что та почувствовала, как у неё начинают гореть уши. — Какая хорошенькая! Бомгю, ты не говорил, что она такая симпатичная! — Мам! Она моя подруга, если что, — младший Чхве закатил глаза, без раздражения, а с явным «ну вот опять» в голосе. — Конечно-конечно, — женщина выразительно подмигнула сыну, и обратилась к застывшей Рю, что хотела уже провалиться сквозь землю прямо на пороге этого уютного дома. — Приятно познакомиться, Рюджин-ши, можешь называть меня Хэвон или просто тётушкой — как тебе удобно, — она мягко пожала хрупкую ладошку альфы, а потом вдруг спохватилась, буквально втаскивая ребят в дом. — Проходите, проходите скорее, чего на пороге стоять мёрзнуть!       Рюджин едва успела моргнуть, как оказалась в тёплом, пахнущем выпечкой коридоре. С порога открывался вид на небольшую гостиную с пушистым ковром, низким столиком и горой подушек на диване, на стенах висели семейные фотографии — с счастливыми, улыбающимися лицами, сразу видно, живые эмоции, а не вымученные или тщательно выверенные. Шин просто застыла посреди этого уюта, как столб, озираясь вокруг и не зная, куда деть руки, взгляд, как вообще себя вести в месте, пропитанном жизнью и семейной атмосферой. — Снимай обувь, раздевайся, чувствуй себя как дома, — тараторила Хэвон, суетясь и уже вешая куртку гостьи на вешалку, пока та всё ещё пыталась прийти в себя и вспомнить, как управлять собственным телом. — Голодные, наверное, с дороги? Я тут пирог испекла, яблочный, не хотите? Или, может, чай с мятой? У меня своя, с огорода, сушёная, аромат — закачаешься! — Я… — Рюджин открыла рот, издав писклявый, жалкий звук. — Спасибо… но не стоило… — Да брось, какие разговоры! — отмахнулась Чхве. — Друзья моего сына — мои друзья. Тем более такие… — она окинула девушку оценивающим взглядом, от которого та снова покраснела, — милые и воспитанные. — Ма-ам, — Бомгю страдальчески закатил глаза, но его никто не слушал.       Раздались спускающиеся шаги и в прихожую заглянул парень — на вид старше Бомгю, с такими же глазами, высокий брюнет, с более спокойной, чуть ленивой аурой, в отличии от двух Чхве, излучающих энергию только так. Сразу понятно — альфа. Он опёрся на косяк двери, скрестив руки на груди, и с интересом принялся разглядывать гостью. — Привет, — коротко кивнул он ей, а после перевёл взгляд на Бомгю. — А ты чего молчал, что у тебя такие симпатичные знакомые?       Хэвон рассмеялась, махнув рукой и прогоняя парня с глаз долой, Бом глубоко вдохнул, собираясь видимо высыпать тонну возмущений, а Рюджин покраснела от волос до пят, всё больше желая раствориться в воздухе. — Субин-хён, не начинай! — взвыл Бомгю, подскочив к нему, как разодоренный щенок. — А что я? — парень прошёл мимо омеги и протянул Рюджин руку. — Чхве Субин. Старший брат этого оболтуса. Вы ведь Рюджин, верно? — Да… Шин Рюджин, — пробормотала она, пожимая руку, невольно сравнивая и поражаясь размеру ладони альфы — своя собственная теперь казалось ей ещё хрупче, ещё крошечнее… да и она сама на фоне этого высокого парня с широкими плечами казалась дрожащей мышкой. — В одной группе учитесь? — Субин указал на Бомгю, что наблюдал за происходящим с лицом недовольного кота, готовый в любой момент шикнуть на брата, схватить подругу в охапку и спрятать её от своих слишком дружелюбных и любопытных родственников подальше. Рюджин кивнула ему в ответ, не находя голоса для речи. — Я тоже, кстати, недавно с Эквилибриума выпустился, как там старик Сон? Всё также студентов дрючит? — Сон?.. по защитной магии? Есть такое… — пробормотала Рю и неожиданно добавила: — он недавно парня из параллели до слёз довёл, сказав, что его щиты даже комар не заметит, не то что боевое заклинание…       Субин рассмеялся, громко и открыто, совсем как Бомгю, только чуть ниже тоном и без припаднических конвульсий. — О, это он классический приёмчик использует, — старший Чхве покачал головой с ностальгической улыбкой. — Меня в своё время тоже так «порадовал». Я потом месяц щиты тренировал, пока они зеркальными не стали. — И как, стали? — с интересом спросила Рюджин, забывая о своей неловкости. — Ну… — Субин почесал затылок, — скажем так, комар бы точно разбился. А вот среднее боевое заклинание всё ещё оставляло синяки.       Хэвон, которая всё это время стояла рядом с сияющей улыбкой, глядя, как её старший сын общается с гостьей, вдруг хлопнула в ладоши. — Субин, не мучай девочку разговорами об учёбе! Дай человеку с дороги отойти! — она легонько шлёпнула сына по плечу и снова повернулась к Рюджин. — Ты не обращай внимания, мы просто рады, что у Бомгю появилась такая скромная подруга, по тебе видно, что ты девочка хорошая, — Хэвон мило улыбнулась, а Субин согласно закивал, подтверждая каждое слово. Бомгю, который только чудом не лопался от сдерживаемых эмоций, наконец не выдержал, втискиваясь между пунцовой подругой и родственниками. — Мама! Хён! — он вклинился между Субином и Рюджин, расталкивая их в стороны. — Вы же видите, она у меня очень застенчивая, вы её смущаете до смерти! Дайте человеку просто пройти! — А мы и не мешаем, — невозмутимо ответил Субин, но шаг в сторону сделал. — Я вообще-то культурно знакомлюсь. — Это ты называешь культурно? Ты на неё смотришь как голодный пёс на кость! — Я просто смотрю на симпатичную девушку, которая пришла к нам в гости. В чём проблема? — В том, что она моя подруга, а не… — А кто сказал, что она не может быть и тем и другим? — философски заметил старший, и Бомгю аж задохнулся от возмущения. — Хён! — Так, — Хэвон прервала разворачивающееся представление, строго подбочившись. — Бомгю, хватит орать, соседей перепугаешь, Субин — не дразни брата, — альфа закатил глаза, но послушно заткнулся, лишь стреляя хитрыми глазками в сторону младшего, на что тот в тайне от матери показал ему средний палец. — У нас всё-таки гостья, ведите себя прилично!       Рюджин смотрела на эту перепалку, на эту лёгкость, с которой Чхве общались, на братьев, что ссорились и дразнились без злости или намерения задеть друг друга, на улыбку Хэвон, которая не сходила с лица, даже несмотря на отчитывающий тон, — и чувствовала, как внутри что-то щемит.       У неё дома совсем не так. Там всё чинно, холодно, правильно: разговоры за ужином — только по делу; улыбки — только когда нужно поддержать репутацию. Объятия? Какие объятия? Шин не обнимаются — Шин сдержанны, воспитаны, безупречны. И абсолютно чужие друг другу, несмотря на кровную связь.       А здесь… здесь смеялись громко, спорили с удовольствием, подкалывали друг друга с любовью. Здесь было тепло. — Рюджин, ты чего застыла? — мама Чхве подошла к ней и приобняла за плечи — просто так, по-матерински, как будто они знакомы сто лет. — Устала с дороги? Бедная, идите отдыхайте, а завтра поговорим, накормим тебя как следует, всё расскажешь…       Альфа замерла в этом полуобъятии, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Дома её не обнимали даже так — без причины, без повода, без «надо». Не смотрели так тепло, что хотелось закрыть глаза и просто стоять так вечность. — Хорошо… спасибо, — выдохнула она предательски дрогнувшим голосом. — Ой, да ладно тебе, — женщина отстранилась, легонько похлопав Шин по плечу. — Ты теперь своя, поняла? Если этому оболтусу вздумается тебя обидеть — ты мне сразу говори, я ему уши надеру. — Мам! — завопил Бомгю. — Во-первых, я никогда не обижаю друзей! А во-вторых, почему сразу «оболтус»? — Потому что ты оболтус, — авторитетно заявил Субин с кухни, куда уже успел испариться. — И не спорь. — Да вы… — Бомгю, — мама повернулась к сыну, и в её голосе вдруг появились стальные нотки, которые заставили даже Рюджин внутренне подобраться. — Дай девочке отдышаться. Вы с дороги, уставшие, а ты тут скандалы устраиваешь. — Я не устраиваю скандалы! Это вы… — Всё, — отрезала Хэвон, и спор прекратился сам собой. Она повернулась обратно к девушке, и на её лице снова расцвела тёплая улыбка. — Идите, идите. Бомгю, я подготовила вам комнату, если понадобится ещё одеяло, возьмёшь у меня в спальне в шкафу, на верхней полке… — Да-да, понял, — буркнул тот, всё ещё обиженно дуя губы. — Пошли, Зомби, пока они тут совсем тебя не затискали.       Он схватил подругу за руку и потащил вверх по лестнице, буквально спасая от своих родственников. Вслед им летело: — Спокойной ночи, детки! Сладких снов! — Мам, какие детки, мы взрослые люди вообще-то! — Ну ты-то у нас самый взрослый, вот, альф уже домой водишь… — вслед за этим раздался захлёбывающийся звук — видимо, Субин получил по шее от матери…       Бомгю что-то бурчал себе под нос, ведя подругу по лестнице на второй этаж к своей комнате, отворяя дверь. Как истинный джентельмен, он пропустил Рюджин вперёд, между делом бросив ей: — Не обращай внимания, они у меня… немного того. С приветом. — Они прекрасны, — тихо сказала Рюджин, вовсю оглядываясь, на что Чхве удивлённо вскинул брови. — Чего? — Ничего, — она покачала головой и шагнула внутрь.       Комната Бомгю оказалась именно такой, какой и должна быть комната Бомгю — творческий хаос, где на одной полке соседствовали учебники по магии и комиксы, на стене висели постеры каких-то групп, которых Рюджин не знала, на столе в ряд выстроились разные фигурки, а на кровати лежала аккуратная стопка одежды — дело рук тётушки Чхве, однозначно, Бом на подобную аккуратность не способен…       Посередине комнаты, на полу ближе к широкой кровати, было подготовлено спальное место — толстый матрас, гора подушек, два тёплых одеяла. Всё это выглядело так уютно, так по-домашнему, что на Рюджин вдруг накатила такая волна усталости, что тут же захотелось рухнуть на это гнёздышко и отрубиться моментально, как убитая. — Мне тут мне спать? — спросила она, чувствуя, как глаза слипаются. — Ага, — омега уже стягивал кофту, не стесняясь ни капли. — Я на кровати, ты на матрасе. Или, если хочешь, наоборот, мне не принципиально. Или вместе, я не кусаюсь, — он усмехнулся своей шутке с коварной улыбкой, наблюдая, как Рю краснеет, и переодевшись в пижамные штаны так, что альфа даже моргнуть не успела, рухнул на кровать. — Ой, всё, я труп. Если завтра не проснусь — разрешаю официально признать меня мёртвым.       Рюджин постояла ещё немного, рассматривая комнату, а потом, сдаваясь усталости, опустилась на матрас. Вытащила из рюкзака свои некоторые скромные пожитки, среди которых чудом оказалась пижама, недоверчиво покосилась в сторону друга, уткнувшегося носом в подушку, и быстренько переоделась тут же, ныряя под одеяло. Когда она позволила своему телу расслабиться, по нему прокатилась приятная истома, что даже облегчённый вздох вырвался из груди. Альфа закрыла глаза, прислушиваясь к сопению Чхве, что умудрился заснуть, едва ли голова коснулась подушки, к возне где-то на первом этаже — Хэвон, видимо, мыла посуду, — к шуршанию за стеной, где Субин тоже готовился ко сну.       Это так странно — чувствовать себя как дома в совершенно незнакомом месте…       Очень скоро, уютнее завернувшись в одеяло, Рюджин засопела в унисон с другом, видя сновиденья о том самом рыжем коте, который так и не удостоил их вниманием.

***

      Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотистые полосы, на кухне уже звенела посудой Хэвон, доносился запах свежего хлеба и чего-то жареного — кажется, блинов. Рюджин открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в незнакомый потолок и пытаясь вспомнить, где находится. Потом в голову пришло вчерашнее — Бомгю на пороге её комнаты, трамвай, долгая дорога, тёплая улыбка Хэвон, подколы Субина, — и на губах сама собой появилась улыбка.       Она приподнялась на локте, оглядывая комнату. На кровати Бомгю под одеялом угадывалось лёгкое движение, нога свисала почти до пола, взлохмаченные каштановые волосы выглядывали из-под подушки, разметавшись по простыне. Тишину комнату нарушало только громкое посапывание. — Бом, — тихо позвала Рюджин, приподнимаясь на своём ложе. — Просыпайся. — Мм-м-м, — донеслось из-под подушки. — Уже утро, вставай…       Одна рука выползла из-под одеяла и пошарила в воздухе, пытаясь нащупать что-то невидимое. Потом Бомгю перевернулся на спину, выползая наружу, открыл один глаз и уставился на неё мутным, непонимающим взглядом. — Ты кто?       Шин даже не удивилась. — Рюджин. Твоя подруга. Ты сам меня сюда притащил, помнишь? — А-а, точно, — омега моргнул, и сознание медленно вернулось к нему. Он снова закрыл глаз и буркнул: — Ещё пять минут. — Твоя мама уже готовит. Если мы не спустимся, она, наверно, поднимется сама. — Не посмеет.       И тут же раздался голос Хэвон, моментально опровергая его слова: — Ребята, просыпайтесь! Завтрак стынет!       Бомгю застонал и натянул одеяло обратно на голову. — Видишь? — Рюджин усмехнулась, выбираясь из своего уютного гнезда. — Посмела.       Она натянула вчерашнюю одежду и подошла к окну. Вид открывался на небольшой сад: те же аккуратные каменные дорожки, давно отцветшие кусты, клумбы, фруктовые деревья вдоль забора, качели под навесом. Даже отсюда всё дышало уютом и заботой. — Красиво, — сказала она тихо. — Ага, — раздалось сзади.       Бомгю всё-таки выполз из-под одеяла и теперь сидел на кровати, сонный и взъерошенный, как воробей после дождя. — Мама у меня помешана на садоводстве. Говорит, земля лечит. — Как это? — Ну, знаешь, когда руки в земле, голова отдыхает. Или что-то такое, — Чхве зевнул, потянулся и наконец встал. — Ладно, пошли, а то мать нас потом весь день пилить будет.       Они спустились вниз, на кухню, где Хэвон носилась с невероятной скоростью, умудряясь одновременно переворачивать блины, заваривать чай и накрывать на стол. — О, проснулись! — обрадовалась она, увидев полусонных ребят. — Садитесь скорее, я тут всего наготовила! Блинчики, варенье — клубничное и лимонное, сырники, каша, если хотите, но я подумала, что вы, молодёжь, кашу не очень… — Мам, угомонись, — Бомгю устало опустился на стул, зевая во весь рот. — Ту не рота солдат, нас всего двое. — Двое не двое, а кормить надо, — отрезала мама Чхве, водружая перед ними тарелки с горой блинов. — Ешьте, не стесняйтесь. Рюджин, ты как спала? Удобно было? Может, подушку другую дать? — Всё было замечательно, тётушка, — искренне ответила Рюджин, принимаясь за блины. — Спасибо большое. — Ой, да ладно тебе! — отмахнулась женщина, но по тому, как засияли её глаза, было видно — похвала пришлась по душе. — Если что понадобится — сразу говори. Мы люди простые, всё найдём.       Завтрак проходил в уютной суете. Бомгю сонно жевал, изредка вставляя односложные комментарии, Хэвон тараторила без остановки, рассказывая о соседях, о том, какие нынче цены на рынке, и о том, что кот Тунтун (кличку конечно же давал самый младший в семье) опять притащил в дом полуживую мышь. Рюджин слушала, кивала, улыбалась и чувствовала, как внутри разливается что-то незнакомое, но приятное. — Ой, Рюджин, а ты знаешь, наш Бомгю в детстве такой смешной был! — вдруг спохватилась Хэвон с довольной улыбкой. — Мы как-то на море ездили, так он в пять лет умудрился… — Мама! — Бомгю, до этого дремавший над тарелкой, резко проснулся. — Не надо! — Чего не надо? — невинно захлопала глазами Хэвон. — Я просто хочу рассказать, какой ты у нас замечательный. — Ты хочешь рассказать что-то позорное. Я тебя знаю. — Ничего позорного! — возмутилась женщина, но глаза её блестели подозрительно весело. — Просто история о том, как ты пытался подружиться с чайками и они у тебя украли бутерброд и кепку. — Мама! — А потом ты бежал за ними по пляжу и кричал: «Верните мой обед, пернатые разбойники!» — Хэвон рассмеялась, и Рюджин невольно присоединилась, хихикнув в ладошку, представив эту картину. — Ну вот, дожили, — трагически произнёс Бомгю, закрывая лицо руками. — Родная мать меня позорит перед гостьей, как не стыдно. — Да ладно тебе, это же мило, — скромно вставила альфа, и младший Чхве выглянул из-за пальцев, чтобы бросить на неё убийственный, прожигающий взгляд. — Ты с ней заодно? — Конечно, я же теперь своя тут, — кивнула Рюджин с серьёзным лицом, старательно сдерживая смех. Бомгю драматично закатил глаза, хватаясь за сердце и откидываясь на спинку стула. — Я в меньшинстве, — выдохнул он, принимая вид страдальца, но тут же снял актёрскую маску, с новыми усилиями наседая на завтрак. — Ладно, сдаюсь. Рассказывай, мама, я всё равно тебя не остановлю. — Ну, раз разрешил, — Хэвон потерла руки, — тогда слушай, Рюджин. Однажды, Бомгю в школе…       Следующий час прошёл под аккомпанемент душещипательных историй из детства младшего Чхве. Рюджин узнала, как тот в первом классе принёс домой бездомного щенка и спрятал в шкафу, а щенок ночью вылез и наделал дел прямо посреди гостиной, и как в десять лет тот возомнил себя величайшим магом и пытался превратить соседского кота в тигра, но в итоге лишь наколдовал ему третье ухо и пушистую задницу в полоску. И ещё как в двенадцать Бомгю впервые влюбился в девочку из параллельного класса и написал ей стихи, которые Субин потом нашёл и зачитал вслух за семейным ужином.       Омега краснел, прятал лицо в ладонях, возмущался, но не останавливал, внося в истории коррективы, когда считал, что мама преукрашивает. Рюджин видела, что на самом деле ему нравится, ведь мама всё помнит, эти истории живут в их семье и ими можно поделиться с близкой подругой, принимая её в свой круг. — А ещё он у нас до сих пор по ночам разговаривает во сне, — добавила Хэвон шёпотом, как самую страшную тайну, наклонившись ближе к Шин. — Субин говорит, однажды он целую лекцию пробормотал. — Это клевета! Я не разговариваю! — Чонин говорил, что разговариваешь, — вставила Рюджин.       Бомгю замер, обернувшись к ней с выражением вселенской скорби на лице. — И ты туда же? — Прости, но это правда, — альфа развела руками с совершенно невинной улыбкой на губах.       Хэвон залилась смехом, хлопая в ладоши. — Рюджин, ты мне всё больше нравишься! Оставайся у нас, будешь моим третьим ребёнком, я как раз мечтала о дочке. — Мама, она моя подруга, — устало напомнил Бомгю, в отчаянии пихая в себя последний блинчик. — Тебе подруга, мне дочь — одно другому не мешает.       Рюджин лишь скромно покраснела, делая глоток остывшего чая.       После завтрака Бомгю объявил, что проведёт для Рюджин экскурсию по дому и участку, пока погода позволяет. Хэвон одобрительно закивала, отпуская их на все четыре стороны.       Накинув куртки, они вышли во двор, и альфа снова поразилась тому, сколько любви вложено в это место. Клумбы были ухожены, каждая тропинка выметена, качели под навесом застелены пледом. Тунтун обнаружился на крыльце — грелся на таком редком осеннем солнышке, лениво щурясь на проходящих. — А это и есть наш бандит, — представил кота Бомгю. — Главный по двору. Не обращай внимания, он со всеми такой.       Кот действительно даже ухом не повёл, только кончик хвоста дёрнулся, обозначая, что он их заметил, но считает ниже своего достоинства реагировать на кожаных. — Можно погладить? — спросила Рюджин, поглядывая на него с интересом и легкой опаской. — Рискни, он если что кусается.       Рюджин это предупреждение не испугало, ведь котики есть котики. Она протянула руку, и Тунтун, поколебавшись секунду, вдруг ткнулся своей бандитской мордой в её ладонь и замурчал. Бомгю на это вытаращил глаза, раскрыв рот. — Как это?! Он обычно никого не подпускает! Даже меня! — Значит, я особенная, — улыбнулась Шин, почесывая кота за ухом. Тот довольно жмурился и мурчал как трактор, переворачиваясь на спину и подставляясь, но альфа не решилась переместить свою ладонь на толстое пузико — знала этот коварный ход, не нужны ей лишние царапины. — Предатель, — беззлобно буркнул Бомгю в адрес кота, и тот довольно двинул усами, словно насмехаясь.       Ребята обошли двор, заглянули в маленький сарайчик, где хранились садовые инструменты, посидели на качелях, покачиваясь и глядя на небо с редкими серыми тучками. Бомгю рассказывал о своём детстве, уже без маминых подколов, просто делился воспоминаниями о том, как они с Субином строили шалаши, как лазали через забор к соседям за яблоками, как однажды случайно подожгли старый сарай (к счастью, быстро потушили, но от матери им тогда влетело знатно). — Весёлая у вас жизнь, — тихо сказала Рюджин, когда они вернулись на крыльцо и уселись на ступеньках рядом с Тунтуном. — Ага, — Бомгю кивнул, глядя куда-то вдаль. — Знаешь, я иногда думаю… вот я всё время куда-то бегу, спешу, суечусь. Но здесь, дома, время будто замирает. Вчера приехал впервые с начала семестра — и понял, что ничего не изменилось. Мама всё та же со своими пирогами, этот дуралей Субин, даже Тунтун, презирающий всё и вся. — Это хорошо, — сказала Рюджин. — Хорошо, — согласился Бомгю. — Только иногда хочется, чтобы в моей жизни и за пределами дома было что-то такое же… постоянное.       Он замолчал, и Рю почувствовала, что разговор вот-вот свернёт куда-то в серьёзное русло, и уже морально подготовилась всё внимательно выслушать. Но в этот момент из дома выглянула Хэвон. — Ребята, идите обедать! Я тут любимый суп Бомгю сварила, тебе, Рюджин, наверно тоже понравится! — Идём! — отозвался младший Чхве, поднимаясь и протягивая руку подруге, помогая встать. — Пошли. После обещаю показать тебе мои детские рисунки. Мама их все сохранила, представляешь? — Все? — искренне ужаснулась та. — Все до одного. Готовься, там есть шедевры.

***

      День выдался щедрым на эмоции.       После обеда, который действительно оказался божественным (Рюджин съела две тарелки супа и не могла остановиться, чем заслужила очередную порцию умиления от Хэвон), Бомгю устроил ей экскурсию по дому, в котором каждая комната хранила свои сокровища. — Это гостиная, тут мы обычно смотрим телевизор по вечерам, — Бомгю махнул рукой в сторону старенького, но уютного дивана. — Субин вечно оккупирует лучшее место, а мне потом на полу сидеть. — Потому что я старший, — донеслось с кухни, куда Субин наконец выполз из своей комнаты на обед. — Старший не означает главный! — Означает. И не спорь.       Рюджин наблюдала за их перепалкой с лёгкой улыбкой. Это всё было так обычно, так по-человечески: споры из-за места на диване, подколы за столом, вечные мамины причитания. Никто не играл ролей, никто не надевал масок. — А это мамина комната, — Бомгю быстро проскочил мимо одной из дверей на втором этаже. — Туда лучше не заходить, она там всякие ритуалы проводит. — Какие ритуалы? — насторожилась альфа, невольно скосив взгляд в сторону комнаты. — Ну, типа уборки. Она это серьёзно воспринимает.       Рюджин фыркнула, покачав головой.       Дальше был кабинет отца — но его самого дома не было, уехал в командировку. Бомгю лишь приоткрыл дверь, показав дубовый стол, заваленный бумагами, и полки с книгами. — Папа у нас учёный, — пояснил он. — Магическую историю преподаёт в университете. Так что если тебе когда-нибудь понадобится узнать что-то про древние артефакты — обращайся.       И конечно, кульминацией стал показ детских рисунков. Хэвон, узнав о планах сына, пришла в неописуемый восторг и лично притащила огромный альбом, в котором были собраны все творения младшего сына с трёх до двенадцати лет: каракули, отдалённо напоминающие человека с огромными глазами и палками вместо рук (со слов Хэвон — самый первый портрет матери), кривые домики, зелёные человечки (Бомгю с гордостью объяснил, что это инопланетяне), и странное существо, которое, по задумке автора, должно было изображать Субина. Наличие третьего глаза у него омега объяснил, что брат вечно за ним следил, всё видел и докладывал родителям, потому и был окрещён монстром. Рюджин тихо смеялась вместе с тётушкой Чхве, пока братья спорили, и альфа даже не заметила, как альбом закончился. Хэвон вновь ушла на кухню, Субин, дожевав яблоко и знатно выбесив Бома, сослался на какое-то свидание и с довольной улыбкой покинул дом, а сами друзья поднялись в комнату младшего Чхве, дожидаться ужина, пока заходящее солнце за окном золотило округу.       Бомгю не врал, когда сказал, что его мама кормит гостей основательно — после плотного ужина Рюджин ощущала себя набитым мячиком, с трудом вкатываясь в комнату. Она даже не подозревала, что в неё способно поместиться столько пищи, а вот у омеги, видимо, желудок имел свойство превращаться в чёрную дыру, что неудивительно — он же всю жизнь с такой мамой живёт, как он вообще ещё поддерживает себя в относительно стройной форме… — Ну наконец-то, — выдохнул Бомгю, захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Я думал, она нас никогда не отпустит. Ты видела? Мама тебе там уже целый пакет гостинцев на завтра собрала.       Рюджин опустилась на свой матрас, усмехнувшись. — Видела. Я пыталась отказаться, но она сказала, что иначе обидится. — Вот поэтому я не спорю. Спорить с мамой — себе дороже.       Он отлепился от двери, прошёл к кровати и плюхнулся на неё, раскинув руки. — Ещё и ворчит на меня, якобы я тебя не кормлю. Будто я должен этим заниматься! — Ну а кто же ещё? — альфа увернулась от тапка, с озорной улыбкой швыряя его обратно и попадая прямо в макушку Чхве, когда тот не вовремя приподнялся. Тот насупился, взглядом ища предмет по-тяжелее, но Тунтун выполз из-под кровати, где дремал часок-другой, и устроился у ног Рюджин, откладывая возмездие хозяина на неопределённый срок.       Перепалка моментально сошла на нет, и ребята помолчали минуту, прислушиваясь к звукам дома и мурчанию. — У тебя правда замечательная семья, — произнесла Рюджин, поглаживая кота. — Я даже не знала, что так бывает. — Бывает, — отозвался Бомгю, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой, — мы же семья, пусть и любим доставать друг друга, но если что — друг за друга горой. — Это заметно.       Кот зевнул, показав острые клыки, и свернулся клубочком. Чхве хмыкнул, наблюдая за подругой и «изменщиком». — Тунтун тебя одобряет. Он обычно чужих даже в дом не пускает. Ну или ты просто пахнешь вкусно, он на запах падкий.       Рюджин улыбнулась, но вдруг вспомнила, что у неё в голове крутилась мысль о чём-то важном весь день, но постоянно откладывалась из-за суеты и веселья. — Бом, — позвала она тихо. — Ты же поговорить хотел.       Бомгю замер. Улыбка на его лице дрогнула, стала чуть менее беззаботной. — А? — Ну, ты же вчера сказал, что поговорить надо.       Она смотрела на него и видела, как меняется выражение его лица. Маска беззаботного дурачка, которую он носил весь день и всё время с их знакомства, медленно сползла, обнажая что-то другое — уставшее и болезненное.       Бомгю долго молчал, смотря куда-то в стену и бессознательно теребя пальцами край одеяла. Даже Тунтун, почувствовав перемену, приоткрыл глаза и уставился на своего хозяина с ленивым любопытством. — Бомгю? — осторожно позвала Рюджин, подсаживаясь на полу ближе к его кровати. Омега глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду. — Я… в общем, просто выслушай, хорошо?       Рюджин кивнула, невольно напрягаясь. Она видела, как сжимаются пальцы друга в кулаки, и рука уже сама потянулась, чтобы накрыть его ладонь своей, но альфа сдержалась, ожидая, что же тот скажет. — Помнишь про Ёнджуна? Ну, то что он мой… — Помню. — И то, что я его всей душой ненавижу?       Кивок. — Я… я не знаю, как это объяснить, но я попытаюсь, — Бомгю помялся, прикусывая губу — Рюджин кажется впервые видит его таким нервным. — Меня от него тошнит, я его правда ненавижу, но при этом… — он запнулся, преодолевая какой-то внутренний барьер. — Меня к нему тянет, понимаешь? Мне противно, я не хочу видеть его, но стоит ему появится рядом — и всё, крыша едет. Инстинкты, запах, эта дурацкая связь… — Бом… — аккуратно начала альфа, когда Чхве замолчал, сжимая и разжимая кулаки. Необъяснимо, но она почти на себе ощутила всю боль, которую друг скрывал в своих словах. Внутри всё сжалось, а ведь Бомгю живёт с этим постоянно, каждый день. Не придумав ничего лучше, произнесла: — Это нормально, вы же истинные… — Но я не хочу это чувствовать, — омега устало вздохнул, отводя взгляд в сторону. — Потому что… есть Тэхён.       Одно имя — и всё встало на свои места. — Ты… — Я влюбился по уши, — горько усмехнулся Бомгю, вздрогнув, когда чужая ладонь неуверенно, но подбадривающе легла ему на коленку. Он сглотнул, продолжая: — Не просто вкрашился, а по-настоящему влюбился, как конченный идиот. А он видит во мне только какого-то странного придурка, он никогда не посмотрит на меня… как-то иначе. — Откуда ты знаешь? — Потому что я для него — друг, — омега поджал губы, подобрав ноги под себя и обняв коленки. Он долго смотрел в одну точку, и Рюджин не смела нарушать его молчание, позволяя собраться с мыслями. — Просто друг, с которым можно посмеяться, поговорить, посидеть в библиотеке. Так и он ведь не тупой, он знает мой характер — навряд ли кто-то захочет встречаться со вспыльчивым дураком, верно?.. — Не смей так говорить, — с неожиданной твёрдостью произнесла Рюджин, пересаживаясь с пола на кровать друга, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты не дурак и не вспыльчивый… ладно, вспыльчивый, но это не делает тебя плохим. — Не делает? — Бомгю криво усмехнулся, и вдруг его словно прорвало — слова потекли быстро, горячо, сбивчиво, будто он спешил как можно быстрее вывалить наружу то, что копилось в душе месяцами, а то и годами: — Знаешь, что самое смешное? Все думают, что я просто такой — беззаботный балбес, у которого ветер в голове, чокнутый омега, который вечно скачет, орёт, дурачится. Уён и Кай надо мной смеются, Чонин ворчит, даже ты иногда смотришь так, будто я ребёнок, которого нужно опекать, — Рюджин вздрогнула, потому что в этом было зерно правды; она действительно иногда относилась к нему немного снисходительно, как к младшему, нуждающемуся в защите, сама того не замечая. Да и признаться, по-началу Бомгю и был для неё безаботным дурачком, только потом она начала узнавать о её скрытых переживаниях, что меняло его личностный портрет в её голове. — А я не ребёнок. Я просто… — голос Бомгю дрогнул, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы продолжить: — Я просто не знаю, как быть другим. Если я сниму эту маску — что тогда? Кто я без неё? Просто очередной скучный омега с кучей проблем? Кому я такой нужен? — Бом… — Нет, дай договорить, — он выдохнул, сжимая колени так, что побелели костяшки. — Ты даже не представляешь, как это выматывает — быть весёлым, когда хочется выть, улыбаться, когда внутри всё разрывается, шутить, когда хочется просто лечь и не вставать. Каждый день, Рюджин. Каждый день я выхожу в этот мир и играю роль. И никто не видит, никто не замечает, что на самом деле там, внутри.       Он сжал футболку в кулаке в области сердца, наглядно показывая, где болит больше всего, и замолчал. Рюджин заметила, как дрожат его губы, а в глазах собирается влага, которую он отчаянно пытается сдержать. — Знаешь, что самое поганое? — прошептал Чхве. — Что я сам уже не помню, где настоящий я, а где маска. Может, этого настоящего вообще нет. Может, я и есть этот пустой, глупый Бомгю, над которым все смеются. Может… — Нет, — перебила его Рюджин. — Ты не пустой. И не глупый. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу, как ты постепенно раскрываешься передо мной, — она осторожно, боясь спугнуть, положила руку на плечо омеги, слегка сжимая. — Ты бы не мог чувствовать то, что чувствуешь к Тэхёну или Ёнджуну, если бы был пустым. Ты бы не сопротивлялся природе и давно бы отдался истинному, если бы тут, — она ткнула ему в грудину, — и там, — палец переместился на лоб Чхве, — ничего не было бы. И чувства к Тэхёну — разве они фальшивые? Бом, ты самый живой человек из всех, кого я знаю, просто… тебе никто об этом не говорит.       Бомгю слушал подругу, уставившись на неё вовсе глаза, а потом вдруг сдавленно всхлипнул, будто пытаясь проглотить этот звук. Альфа мягко улыбнулась, заметив его попытки сдержаться, и придвинулась ближе, почти вплотную. — Эй, всё нормально, если хочешь плакать — плачь. Я никому не скажу. — Я не плачу, — буркнул омега, вытирая глаза рукавом. — Просто… просто ресница в глаз попала. Правда! — заверил он, видя как скептически выгнулась бровь Рю. Правда долго держаться он всё же не мог — его лицо сморщилось, слёзы потекли по щекам без разрешения, которые Бомгю пытался остановить, вытирая щёки, но они всё текли и текли, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее становился поток. — Вот дурак, — выдавил он сквозь слёзы, всхлипывая всё громче. — Сижу тут, реву перед тобой, как девчонка. Позорище. — Не позорище, — Рюджин, следуя непонятному, внутреннему порыву, аккуратно обхватила его вздрагивающие плечи, обнимая, и притянула к себе ближе, прижимая к груди. — Ты имеешь право на эмоции, ты устал, и это нормально.       Бомгю уткнулся лицом в её футболку и замер. Только плечи выдавали его плач, да и прерывистое, поверхностное дыхание. Альфа гладила его по спине, по взлохмаченным волосам, не говоря ни слова, и чувствуя, как сущность внутри ревёт и мечет, требуя немедленно утешить омегу, стереть его слёзы, заставить его позабыть о печали и невзгодах. Но Рюджин лишь крепче обняла друга, заглушая инстинкты и пытаясь придумать, что сказать в этой ситуации. «Всё будет хорошо»? Глупо. «Он одумается»? Бессмысленно. «Забудь его»? Невозможно.       Оставалось только то, что Шин умела лучше всего — молчать и быть рядом, удерживать его тело, чтобы оно не развалилось на куски, пока Бомгю выплакивает всю свою боль, усталость и отчаяние. — Прости, — спустя пару минут прошептал он наконец, отстраняясь и вытирая лицо обеими руками. — Я не хотел… ну, это. Разнюнился тут… — Не извиняйся, — Рюджин покачала головой. — Не извиняйся за то, что чувствуешь, ладно? — Ладно, — он шмыгнул носом, пытаясь улыбнуться — криво, но по-настоящему. Рюджин видя, как тот мокрыми кулаками всё ещё пытается утереть щёки, по-дружески протянула ему рукав своей футболки. Омега фыркнул, но предложение принял. — Как мило с твоей стороны. Спасибо… — Всё для тебя. Только потом постираешь. — Договорились.       Омега вытер остатки слёз, утёр нос (не совсем эстетично, но кого это волновало) и откинулся на спину, глядя в потолок. Рюджин не долго думая пристроилась рядом, плечом к плечу, чувствуя от друга исходящую горечь с пробивающимися сладкими нотками — хороший знак, значит, Бомгю и правда немного, но полегчало. Собственный ком в груди, который альфа и не заметила, тоже начал медленно рассасываться, по мере того, как напряжение растворялось в воздухе и становилось легче дышать. — Знаешь, я, наверное, впервые так выговорился. — И как тебе? — Странно. Вроде легче, а вроде и нет. Но… спасибо, что выслушала и не сбежала. — Куда я от тебя сбегу? — усмехнулась Рюджин, переворачиваясь набок к нему лицом. — Ты же меня везде найдёшь. — Правильно, никуда ты от меня теперь не денешься, после такого-то, — Бомгю самодовольно кивнул, и альфа внутри Шин наконец начала стихать, видя, что омеге стало легче.       Они помолчали. Тунтун на полу вдруг зевнул, потянулся и лениво подошёл к кровати; поколебался секунду, а потом запрыгнул и устроился прямо между ребятами, уткнувшись носом в бок Бомгю. — Ого, — удивился тот. — Он никогда раньше так не делал. — Говорят, коты чувствуют, когда нам плохо, — Рюджин осторожно погладила кота по спине, и тот громко замурчал, довольно жмурясь. — Или он просто понял, что тут теплее, чем на полу, потому и пришёл.       Бомгю улыбнулся, не отводя от расслабленного лица подруги взгляда, и тихо произнёс: — Знаешь что, Рюджин… ты очень тёплая. Не физически, а… душой, что ли. Ты вообще много кого греешь, сама не замечая, вот меня например. Лежу тут у тебя под боком, греюсь.       Рюджин смущённо рассмеялась, краснея, но ничего не ответила. Услышать такие слова было весьма неожиданно, но… приятно. Тем более от Бомгю, который редко выражается такими формулировками. — Рюджин… — Да? — У тебя вообще дела как? А то я всё про себя да про себя, а ты молчишь. У тебя-то что?       Альфа замялась. Рассказывать о своих проблемах, когда друг только что выплакал ей душу, казалось неправильным, эгоистичным даже. Да и о каких проблемах она может рассказать? Ни одна из них в один ряд не встаёт с переживаниями Бомгю.       Потому она просто отмахнулась: — У меня? Ничего, всё нормально. — Врёшь, но ладно, — констатировал Бомгю. — Не хочешь — не говори. Только помни: я тоже рядом. И если захочешь поплакать — мой рукав всегда твой. — Хорошо, — улыбнулась Рюджин.       Кот между ними мурчал, разгоняя тишину своим ровным, уютным звуком. За окном давно стемнело, и только слабый свет уличного фонаря просачивался сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы.       Но одно всё же не давало покоя альфе. — Бомгю, — тихо позвала она, и убедившись, что омега во внимании, глубоко вздохнула, собираясь с мыслями и всё же решаясь спросить: — Можно я кое-что скажу? Только ты не злись, ладно? — Ну, посмотрим, что ты скажешь, — насторожился тот, без настоящей тревоги, а скорее с привычной игривостью. — Насчёт Ёнджуна, — Рюджин осторожно подбирала слова, боясь задеть только что затянувшиеся раны, особенно заметив, как омега напрягся. — То, что тебя к нему тянет… это нормально, понимаешь? Это не ты, это омега внутри тебя тянется к истинному. Биология, химия, инстинкты — называй как хочешь. Но это не делает твоё влечение к нему настоящим.       Бомгю молчал, глядя куда-то в пустоту. Только рука его на спине Тунтуна слегка дрогнула. — Ты не должен себя за это ненавидеть, — продолжила Рю. — И не должен думать, что раз тебя тянет, значит, ты ему принадлежишь или что-то в этом роде. Ты принадлежишь только себе, а то, что тело реагирует… ну, оно иногда живёт своей жизнью. Это не предательство. — Откуда ты такая умная взялась? — после пары секунд молчания тихо спросил Бомгю с улыбкой. — Ну, я когда-то много читала книжек про сущности, когда… — альфа замялась, будто признавалась в чём-то постыдном, — ну, когда поняла, что у меня запах почти не чувствуется. Думала, может, найду объяснение, и заодно про истинных прочитала. — И что пишут? — Что истинность — это не приговор. Это… шанс на идеальную совместимость, но не гарантия счастья. И если истинный оказывается… ну, таким, как Ёнджун, — она поморщилась, — то ты имеешь полное право послать эту истинность куда подальше и жить своей жизнью.       Бомгю хмыкнул. — Послать куда подальше, говоришь? Легко сказать. — А кто говорил, что будет легко? — Рюджин повернула голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты сам говорил — твоя жизнь не сахар, но это не значит, что ты должен сдаваться.       Она дала другу минуту на осмысление и переваривание, и продолжила: — А теперь про Тэхёна, — выдохнула Шин, и сердце забилось чаще — эта тема была ещё тоньше и опаснее. — Что про Тэхёна? — голос Бомгю дрогнул. — То, что зря ты его так быстро со счетов списал. — Рю, я не списал, я просто… — он запнулся, подбирая слова. — Я реально смотрю на вещи. Он бета, я омега, мы вроде друзья. Он никогда не давал мне повода думать иначе. С чего вдруг ему мной заинтересовываться? — А с чего ты взял, что он не заинтересуется? — Рюджин приподнялась на локте, чтобы лучше видеть расстерянное лицо друга. — Вы дружите всего пару недель, Бом. Ты когда-нибудь пробовал дать ему понять, что он тебе небезразличен? Хотя бы намекнуть? — Я ему с ходу предложил встречаться, помнишь? — Бомгю нахмурился и отвернулся, кажется, смущаясь. Рюджин воспроизвела в своей голове тот самый вечер, когда она чуть не сгорела на месте от стыда, и невольно поёжилась. Неловко было до сих пор, хотя они с Тэхёном неплохо поладили. — Он думает, что я просто странный, и если я ему признаюсь… он либо не воспримет меня всерьёз, либо пошлёт. И если я тогда его потеряю… — Тогда ведь не послал? А если ему просто нужно время? А если он сам боится сделать первый шаг, потому что не знает, как ты отреагируешь?       Бомгю вытаращился на подругу, не веря, что это действительно она задаёт эти вопросы, и всерьёз задумался над ними. Тунтун недовольно мявкнул и боднул его головой, когда рука омеги перестала его гладить. — Ты… ты серьёзно? — Вполне. Посмотри на это с другой стороны: Тэхён — бета. Он не чувствует запахов так, как мы, для него омеги и альфы — просто люди. Он не знает, что ты там какой-то особенный по природе, он видит тебя настоящего, без гормонального и феромонного помутнения — и ему это нравится. Я же вижу, как он на тебя смотрит. — В-в смылсе? Как смотрит? — Чхве даже оживился, привстав на локте, и Рюджин была уверена, что в голове у него сейчас каша, а сердце заметно ускорило свою работу. Она улыбнулась, прикрыв глаза. — Как на человека, с которым ему хорошо и интересно.       Бомгю замер. Даже дышать, кажется, перестал. — Думаешь?.. — Я ничего не думаю, я просто говорю, что ты зря себя хоронишь, — альфа пожала плечами. — Может, он и правда видит в тебе только друга. А может, просто ждёт сигнала. Ты не узнаешь, пока не попробуешь. — А если я попробую и облажаюсь? — почти по-детски спросил омега, тихо и неуверенно. — Тогда мы будем сидеть вот так же, и ты снова будешь плакать в моё плечо. А я снова буду тебя успокаивать и говорить, что ты молодец. Лучше попробовать и пожалеть, чем не попробовать и жалеть всю жизнь. Так ведь?       Бомгю долго молчал. Тунтун, устав ждать внимания, перебрался на грудь Рюджин, вызвав у неё смех, и теперь мурчал там, отдаваясь вибрацией ей в грудную клетку и немного мешая дышать. Омега лёг обратно, и наконец произнёс: — Знаешь, ты иногда бываешь пугающе мудрой для альфы, которая боится собственной тени. — Эй! Я не настолько пугливая, ты преувеличиваешь! — Ладно, пусть так. Ты ещё скажи, что ты просто осторожная. — Так и есть!       Ребята фыркнули и рассмеялись, окончательно разряжая гнетущую атмосферу в комнате. Воцарившееся после этого молчание между ними стало уютным, не давящим — таким, какое бывает только между людьми, которые понимают друг друга без слов. — Ты правда веришь, что у меня может что-то получиться с Тэхёном?..       Рюджин повернула голову и посмотрела на друга, на его блестящие в полумраке глаза — то ли от остатков слёз, то ли от света фонаря за окном, то ли от надежды, которая вдруг в них зажглась. — Верю. Потому что ты заслуживаешь счастья, и потому что ты сильнее, чем думаешь. Если кто и сможет пробить эту бетонную стену, которую Тэхён вокруг себя выстроил, то только ты. Ты же ураган. А ураганы сметают всё на своём пути.       Бомгю фыркнул, но в его взгляде читался и смех, и благодарность, и что-то ещё — очень хрупкое, очень важное. Рюджин не стала это никак комментировать, просто в очередной раз подумала, что ей очень повезло выстроить с кем-то такую близкую, тесную связь.       Рюджин и в очередной раз повезло? Жизнь и правда умеет удивлять…       Через несколько минут полного умиротворения Бомгю засопел — ровно, спокойно, как ребёнок, который наконец выплакался и теперь провалился в спасительный сон. Тунтун, почувствовав, что главный источник тепла переместился, перебрался с груди Рюджин поближе к омеге и теперь лежал у него на плече, довольно жмурясь. Альфа осталась лежать на спине, глядя в потолок, слушая ровное дыхание друга и стук своего сердца, которое билось где-то в горле и она никак не могла понять почему.       Странно.       Она осторожно повернула голову, рассматривая спящего омегу. Расслабленное лицо, разгладившиеся морщинки на лбу, чуть приоткрытый рот — Бомгю во сне выглядел таким невинным и почти беззащитным. Рука его свесилась с кровати, и Рюджин машинально поправила её, укрывая друга одеялом сверху.       Поймав себя на этом действии, она замерла.       Что я делаю?       Это было так естественно, так инстинктивно, как будто Рюджин не могла иначе. Что-то внутри неё требовало: позаботься, укрой, убедись, что ему тепло и безопасно. И это желание защитить омегу, сделать ему лучше, возникло именно тогда, когда она увидела слабость и слёзы Бомгю, став почти невыносимым — руки сами тянулись обнять, голос сам находил нужные слова, а внутри всё сжималось от чужой боли.       Но ведь он просто мой друг. Почему моя альфа реагирует так, будто он…       Она не договорила мысль, потому что не знала, как её закончить. Хотя где-то вглубине догадывалась: инстинкты. У всех альф есть врождённое стремление защищать и заботиться, но обычно оно направлено на конкретного человека — на своего омегу, самого дорогого и близкого.       А у неё — на Бомгю, который вообще чужой истинный. — Чушь какая-то, — прошептала она, задумавшись. Может, это просто дружба у них такая? Такая близкая, что сущность путается? Может, для альфы любой дорогой омега — это объект заботы? Просто потому что так заложено природой?       Или…       Нет. Рюджин твёрдо знала, что это не любовь — по-крайней мере не та, о которой пишут в книгах и поют в песнях. Она помнила, каково это — влюбиться по-настоящему, и это было совершенно иначе. Шин тогда впервые в жизни потеряла покой и сон, когда в средней школе впервые увидела Ким Сонми из параллели. Сердце колотилось как сумасшедшее при одном взгляде на эту милую омегу, мысли путались, ладони потели, язык завязывался в узел, а в животе порхали бабочки размером с небольших птиц. Рюджин исподтишка следила за ней в коридорах, краснела, когда их взгляды случайно встречались, и перед сном фантазировала об их совместном счастливом будущем (за что теперь ей было ужасно стыдно).       Сонми так и не узнала о её чувствах — Рюджин была слишком застенчивой, неуверенной и слабой альфой, чтобы признаться. А потом учебный год закончился, Сонми перевелась в другую школу, и бабочки из-за разлуки постепенно умерли. Но те чувства альфа хорошо помнила. Это была влюблённость — сладкая, болезненная, всепоглощающая.       С Бомгю всё было иначе. Рядом с ним она чувствовала не бабочек, а тепло; не трепет, а спокойствие; не желание обладать, а просто быть рядом. И когда он плакал, ей хотелось не целовать его слёзы, а просто обнять и держать, пока боль не утихнет. Рю позволила себе выдохнуть с облегчением — не влюблена. Просто у них очень крепкая дружба для альфы и омеги.       Рюджин расслабилась, позволив телу утонуть в мягкости матраса. Она разобралась: Бомгю — друг. Самый лучший, самый родной, но — друг. Возможно, её инстинкты просто немного шалят, с кем не бывает.       Но ведь есть люди, к которым ты испытываешь все симптомы влюблённости?..       Рюджин уже почти дремала, как вдруг распахнула глаза, уставившись в потолок. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, стоило ещё раз прокрутить эту мысль в голове.       Йеджи и Джису — две омеги, что ворвались в её сердце с первого дня и перевернули там всё с ног на голову. Одна — тёплое солнышко, другая — их живой щит. Девушки, мысли о которых заставляют сердце качать кровь быстрее, чьи улыбки разгоняют даже самые мрачные тучи в её душе, чьи запахи кружили голову и одни из тех, кто принимает неуклюжую альфу такой, какая она есть.       Теперь Рюджин была уверена на все двести процентов, что даже перестала дышать: она влюблена. То чувство, которое она не могла всё это время назвать, наконец обрело имя и чёткое представление о себе в голове Шин. Она, Рюджин, влюбилась в двух омег, которые живут с ней в одной комнате и которые завтра скорее всего убьют её за самовольный отъезд без предупреждения.       Зашибись.       Как смотреть им в глаза теперь? Как делать вид, что ничего не изменилось, когда внутри всё перевернулось от долгожданного осознания?       Но если позволить себе наглость и посмотреть с другой стороны… что Шин может им дать? Она — слабая альфа, почти без запаха, неудачница и объект насмешек сверстников. Что она может предложить таким, как Йеджи и Джису — сильным, ярким, уверенным в себе омегам, которые заслуживают кого-то лучше? Кого-то вроде… ну, точно не её.       «Две дороги к твоему сердцу ведут, альфа… выбор сложный…       ...или, может, выбором и не пахнет?..»       Шторм, который казалось в последнее время наконец оставил её в покое, снова забушевал в груди.       Она их не заслуживает.       Они просто подруги.       Она не имеет право испытывать что-то подобное к таким, как Йеджи и Джису.       И если позволит себе потерять контроль над чувствами…       …то в очередной раз всё испортит.       Как и всегда. Как ей и положено.       Рюджин пыталась уснуть, но сон не шёл. Тревожные, самоуничижительные мысли липкими лапами обвивали горло, как бы она не старалась их гнать. Вспоминая методики Джису, она отвлекалась на что угодно — на кота, на книги на полке, на Бомгю и размышления о его драме, — пыталась дышать спокойно и размеренно, но хаос уже вовсю хозяйничал в её груди, и униматься как минимум до рассвета явно не собирался.       Какая же всё-таки ирония.       Вот Бомгю мечется между истинным, который ему отвратителен, и бетой, в которого он влюблён без надежды на взаимность. А она, Рюджин, только что осознала, что влюблена по уши сразу в двух омег, которые стали для неё не просто друзьями, а чем-то гораздо большим. И обе, скорее всего, никогда не посмотрят на неё как на потенциальную пару, ведь кому сдалась такая неудачница… — И кто из нас в более дурацкой ситуации? — прошептала она в темноту.       Бомгю во сне что-то пробормотал, словно отвечая, и перевернулся на бок. Рюджин фыркнула. Она попыталась представить свою жизнь без старших — пустая комната, соседки, игнорирующие её, или что хуже — гнобящие её, как Юна и другие альфы в Академии; никто не ворчит, что она не спит допоздна, никто не напоминает поужинать, никто не помогает ей с практикой в заклинаниях, никто не пахнет так, чтобы унять её тревожность.       Где-то под рёбрами стало физически больно.

***

— Подъём, сони! Завтрак стынет! — раздался голос Хэвон с кухни, и аппетитный запах окончательно вытянул Рюджин из сна. Она с трудом села на матрасе, протирая глаза, голова гудела от бессонной ночи — сколько она спала? Часа два? — но в теле чувствовалась странная лёгкость. Видимо потому, что самое страшное — признание самой себе — уже случилось.       Бомгю так сладко спал, что Рюджин даже не хотелось его будить. Для вида она потыкала его пальцем в плечо, и не получив реакции, со спокойной душой дала ему ещё несколько минут.       Она уже завтракала, когда омега, сонный и лохматый, вполз в кухню, падая на стул рядом с подругой. Хэвон привычно хлопотала, не присаживаясь ни на секунду, Субин с важным видом возглавлял стол с газетой в руках и очками на носу, оценив вошедшего брата мимолётным взглядом — он ничего не сказал, просто продолжил читать и допивать чай, но Рюджин почему-то была уверена, что тот что-то да заметил. Бомгю хоть и был бодрячком, но глаза припухли явно не после сна.       Остаток утра и день прошли в суете сборов. Хэвон носилась по дому, собирая гостинцы: банки с вареньем, свёртки с пирожками, пакеты с яблоками и овощами, даже какой-то мешочек с травами, который, с её слов, при простуде помогает. К тому моменту, когда они наконец вышли из дома, Рюджин чувствовала себя вьючным животным. — Мама, мы не доедем, — простонал Бомгю, пытаясь удержать в руках три сумки сразу. — У нас руки отвалятся. — Ничего не отвалятся, — отрезала Хэвон. — Вы молодые, сильные. Доедете.       Субин, вышедший проводить их, хлопнул брата по плечу (едва не сбив с ног) и подмигнул Рюджин. — Заезжайте ещё. Без этого, — он кивнул на брата, — тоже можно. Мы тебе всегда рады. И помни, — добавил альфа шёпотом, наклоняясь к ней, — если этот мелкий тебя обидит — я ему уши надеру.       Рюджин улыбнулась и покосившись на ворчащего на мать омегу, вдруг выдала, неожиданно даже для самой себя: — А если я его?       Субин окинул её оценивающим взглядом и расплылся в довольной улыбке, одабривая шутку. — Тогда я приеду посмотреть. — Хён! — возмутился Бомгю, услышав этот разговор, но старший уже скрылся в доме, хохоча.       Дорога до трамвайной остановки прошла в молчании — тащить сумки было тяжело, тут особо не поговоришь. Рюджин поймала себя на мысли, что не хочет уезжать отсюда. Этот дом и эти люди за такой короткий срок стали для неё чем-то родным, и отрывать их от сердца сейчас было грустно. — Скучаешь уже? — спросил Бомгю, будто прочитав её мысли. — Немного, — призналась она. — Я тоже. Но ничего, мы ещё приедем. Мама теперь тебя просто так не отпустит. — Это точно.       Они загрузились в трамвай, чудом найдя свободные места. Разместив сумки на полу у ног, Бомгю тут же пристроился на плече подруги, прикрывая глаза. — Буди, когда приедем, — пробормотал он. — Я посплю. — Хорошо.       Трамвай тронулся, мерно покачиваясь на стыках рельсов. За окном проплывали улицы, дома, деревья — всё то, что ещё в пятницу было чужим, сегодня было почти до боли знакомым.       Чхве засопел почти мгновенно — Рюджин завидовала белой завистью его таланту засыпать где угодно и когда угодно. Она уставилась в окно, прокручивая в голове возможные сценарии возвращения. Йеджи точно будет злиться и смотреть такими глазами, что захочется провалиться сквозь землю. Потом, возможно, смягчится, если Рюджин правильно подберёт слова или просто даст ей время. А Джису… она, скорее всего, сначала накинется с обнимашками, а потом уже начнёт выговаривать. Или наоборот. С Джису никогда не знаешь, чего ожидать, и это было в ней прекрасно.       Рюджин вдруг поймала себя на том, что улыбается, представляя их лица, их реакцию, их голоса. И даже страх перед возможной расправой казался каким-то… тёплым. Ведь если старшие разозлятся, значит им не наплевать, и Шин для них не просто пустое место — и пусть, что они не раз доказывали своими поступками её важность для них.       В любом случае, пока что альфа может выдохнуть и позволить трамваю нести её обратно в Академию, надеясь на лучшее — омеги же не будут с ней совсем жестоки?..

***

      Распрощавшись на лестничной клетке с другом, Рюджин направилась к своей комнате №212, замирая перед дверью и невольно затаив дыхание. Старшие были там, альфа была в этом уверена. Она стояла на месте может пять минут, может десять — она потеряла счёт времени, потому что каждая секунда перед лицом неминуемой смерти длилась вечность.       Сумки оттягивали руки. Гостинцы от Хэвон, которые ещё утром казались такими приятными, теперь превратились в улики преступления, и Рюджин передразнивала саму себя, глядя на них: «Смотрите, я не просто сбежала без предупреждения, а ещё и хорошо провела время, пока вы тут волновались!»       Может, притвориться, что её не существует и вообще никогда не существовало?       Она оглянулась на пустой коридор. Вариант «развернуться и уйти» был соблазнительным, но совершенно бесполезным — а куда, собственно, идти? Библиотека закрыта, столовая тоже, Бомгю тревожить сейчас немного эгоистично, да и он наверняка уже занят своими делами, сдав её на растерзание этим… этим…       Рюджин сглотнула.       А может, написать завещание, пока не поздно?..       Она переложила сумки из одной руки в другую, пытаясь унять дрожь в коленях. Ладони вспотели. Сердце колотилось где-то в горле.       Я просто зайду и скажу: «Привет, я вернулась, простите, что не предупредила, вот вам пирожки, давайте жить дружно». Да. Нормальный план, они поймут. Они же добрые. Джису так уж точно, а Йеджи… ну, Йеджи тоже добрая, просто скрывает.       Рюджин почти поверила в этот план. — Да, — выдохнула она вслух, настраиваясь. — Я смогу, я сильная. Всего-то зайти и сказать пару слов. Я альфа. Я…       Дверь распахнулась неожиданно, без предупреждения. — ИИИИК! — Шин подпрыгнула на месте, едва не выронив сумки, и отшатнулась назад, врезаясь спиной в противоположную стену коридора.       На пороге стояла Джису.       На первый взгляд она выглядела совсем не угрожающе — розовый халатик, бигуди на волосах, какие-то патчи под глазами. Даже смешно, можно сказать. Если бы не её взгляд и запах.       Перед Рюджин стояла не милая омега, которую она знала, а самый настоящий демон, готовый испепелить её на месте одним лишь взглядом, который пробирал током до самого спинного мозга, парализуя и вселяя ужас. Глаза метали искры, а запах сдавливал, как в тисках, заставляя дрожать, как мышку, пойманную в ловушку. — Рюджин… — с нажимом почти прорычала Чхве, и альфа вжалась в стену, пытаясь сделать себя как можно меньше, и выпалила почти со слезами на глазах: — Я могу всё объяснить!.. — Объяснить? — Джису шагнула вперёд, и в свете коридорных ламп её разъярёное лицо с бигудями выглядело как иллюстрация к страшной сказке. — Ты исчезла! На два дня! Без предупреждения! Мы обыскались! Йеджи чуть к коменданту не пошла! — Пожалуйста, послушай, — пискнула Рюджин, жмурясь и отворачиваясь, когда Джису подошла вплотную. Её запах ярости неприятно щекотал ноздри и почти удушал, и альфа уже отсчитывала секунды до смерти. Она хотела что-то сказать, но в голове не было ни одной внятной мысли, только паника и осознание, что её сейчас реально съедят, обглодают до последней косточки и даже не подавятся. — Джису, — раздался из комнаты ледяной голос, от которого у Рюджин похолодела спина и все внутренности. — Впусти её. Пусть зайдёт и объяснится.       Шин почти физически ощутила, как её воля к жизни покидает тело.       Джису отступила на шаг, пропуская её, но взгляд остался таким же убийственным. Рюджин, как приговорённая к казни, переступила порог своей комнаты, бросив на Йеджи лишь мимолётный взгляд, тут же съёжившись до размеров микроатома — по-крайней мере, ей очень этого хотелось.       Хван восседала на своей кровати, сложив руки на груди и скрестив ноги, таким нечитаемым, холодным взглядом смеряя альфу, что лишь усиливало отчаяние и страх той. — Закрой дверь, — приказала она.       Рюджин послушно закрыла, осторожно обходя Джису и стараясь держаться от неё как можно дальше. Руки дрожали так, что ручка несколько раз выскользнула из влажной ладони, прежде чем дверь встала на место с щелчком.       Она повернулась лицом к суду. Джису встала посреди комнаты, как верный палач, постукивая стопой в пушистом тапке по полу. Розовый халатик и бигуди больше не казались смешными, а стали униформой карателя, нагоняя больше напряжения. Аура вокруг неё сгустилась, стала ощутимой, что приблизишься к ней на шаг ближе — обожжёшься. Или сгоришь до тла за милисекунду… — Ну? — Йеджи подняла бровь. Это уже было смертным приговором.       Рюджин поняла, что если сейчас не скажет что-то, её разорвут на части. — Я… — голос предательски сорвался. Она откашлялась. — Я прошу дать мне шанс оправдаться. — Оправдаться? — переспросила Джису таким тоном, будто её только что оскорбили. — Ты сбежала на два дня, не сказав куда, не сказав зачем, и теперь хочешь оправдаться? — Да! — вырвалось громче, чем планировалось, Рюджин даже сама испугалась своей смелости. Втянув голову в плечи, она добавила тише: — То есть… пожалуйста. Просто выслушайте, а потом уже можете убить. Честное слово, я не буду сопротивляться.       Омеги переглянулись. Альфа решила даже не надеяться, что может значить их взгляд и смягчатся ли они, просто покорно ожидала свою судьбу. — Ну говори, — разрешила Йеджи, спиной прислонившись к стене. — Но если мне не понравится…       Она не договорила, да и не надо было. Рюджин и так всё поняла. Она глубоко вздохнула, поставила сумки на пол и начала: — Бомгю пришёл ко мне в пятницу вечером, когда вы были на парах, даже не дал мне опомниться и силом вытянул из комнаты… ему… очень нужно было поговорить, но не в Академии, где стены имеют уши. Он позвал меня к себе домой, и я… я не могла отказать. Он мой лучший друг, он впервые попросил о помощи вот так, открыто. И я поехала… — Почему не предупредила? — голос Йеджи был всё ещё холодным, но в нём появилась трещинка, как во льду, который постепенно таял. — Я хотела оставить записку! — Рюджин с надеждой взглянула на Джису, но та была непреклонна — всё также буравила её взглядом, придумывая самый изощрённый способ прибить. — Я хотела, но… Бомгю он такой, даже выбора мне не оставил, я от шока и забыла совсем…       Чхве перестала нервно стучать ногой и сделала шаг вперёд, на что каждая клеточка тела альфы в мгновение ока напряглась, как натянутая стрела, готовая лопнуть от перенапряжения. Рюджин даже перестала дышать, покрываясь холодным потом, пока омега медленно обходила её, как тигр, со скрытым намерением наброситься и разорвать на кусочки. Она сделала один круг вокруг младшей, затем второй, затем опять остановилась перед ней, в этот раз гораздо ближе — так, что в немного приутихшем огне ярости в её глазах Рюджин смогла рассмотреть своё перепуганное отражение, — и слегка сморщив носик, буркнула: — Интересно… и чем вы занимались с Бомгю? Помимо того, что разговаривали?       Шин опешила, не понимая, откуда взялся этот все ещё суровый, но немного обиженный тон. Но увидев, что кара откладывается, она ухватилась за возможность задобрить соседок и возможно избежать своей учести: — Ну мы… просто провели вместе время… он мне свой дом показал, рисунки детские, познакомил с братом, мамой, с котом… вот, кстати, тут куча еды, которую тётушка… то есть его мама наготовила, — она указала дрожащей рукой на сумки и пакет, что лежали на полу у шкафа, брошенные туда в порыве животного страха и паники.       Джису недоверчиво прищурилась, склонив голову на бок. — Провели вместе время… а что конкретно делали?       Йеджи со своей кровати сдавленно усмехнулась — Рюджин краем глаза успела поймать улыбку на её губах, но омега, заметив её взгляд, тут же вновь нахмурилась, возвращая свой напускной грозный вид. Альфа мысленно облегчённо выдохнула; она почему-то была уверенна, что вид именно напускной, потому что она больше не ощущала угрозу, исходящую от Хван, да и потому, как напряженно её лицо, как сжаты её челюсти, как губы поджимаются, было ясно — она сдерживает смех. А значит злится не по-настоящему.       Зато Чхве нисколечки не притворялась. — Ну… гуляли, его детские фотографии смотрели, телик смотрели… — Вот как… а почему ты тогда пахнешь чужой омегой?       Рюджин даже вздрогнула от неожиданности. Всмысле «чужой омегой»? Что вообще значит эта формулировка? — Э-э… может, это Бомгю? Всё-таки мы всё это время… — Обнимались? Спали вместе? — Джису оценивающе скользнула взглядом по телу Шин, почему-то заострила особенное внимание в области открытой шеи, прищурилась ещё больше, и снова вернулась к глазам альфы, что в панике метались по сторонам. — Ну? Почему от тебя так воняет им?       Тихий смех Йеджи вывел Рюджин из ступора; та моргнула пару раз, пытаясь переварить поступившие вопросы и природу их происхождения, а Джису резко повернулась к подруге, буравя взглядом уже её. Старшая, запереживав за свою жизнь, прикрыла рот ладонью, но сдавленный смешок всё равно просочился наружу, и она откровенно заржала, откинувшись на подушки. Объект злости Су сместился, и она, подбочившись, в этот раз набросилась на Хван: — А ты чего ржёшь?! Мы тут с тобой чуть коньки от волнения не отбросили, а тебе ещё и смешно?! — Извини, — Йеджи выставила руки вперёд, подавляя смех, и на всякий вооружилась подушкой, когда омега сделала угрожающий шаг в её сторону. — Просто… просто ты так открыто ревнуешь, что…       Секунда тишины. — Что?! — воскликнули и Джису, и Рюджин одновременно — первая громко, возмущённо, вторая гораздо тише, пискляво. — Что слышали, — Хван довольно улыбнулась, явно наслаждаясь разворачивающимся зрелищем и просто шедевральными лицами младших, хоть пиши картину и вешай на стену, чтобы каждый день ухахатываться. — Очень забавно наблюдать, как ты ревнуешь, Лиа-я. И сразу стало не до всего, как только стоило учуять чужой запах на своей территории, так ведь?..       Её улыбка хищницы заставила глаз Джису дёрнуться, а щёки заметно порозоветь. Патч под левым глазом медленно отклеился и шлёпнулся на пол, но омега даже не обратила внимание, готовая взорваться от возмущения в любую секунду. — Ты… ты вообще о чём? — произнесла она куда тише, сжимая кулаки, и Рюджин, учуяв, что дело пахнет жареным, из соображений безопасности сделала шаг назад, и сняв рюкзак с плеч, прижала его к груди как щит, становясь молчаливым зрителем. Драмы, комедии или триллера — пока не было ясно. — Какая ревность, какая территория, я вообще-то переживала о ней всё это время! Она же без слов просто взяла и пропала!.. — И при этом, вместо того, чтобы вытрясти из неё больше оправданий и извинений, тебя в первую очередь волнует, обнималась она со своим другом или нет, — Йеджи уже в открытую издевалась, понимая, что ситуация абсурдная и единственное, что оставалось делать — это смеяться и наблюдать, как Джису забавно злиться и дуется. — Да я!.. я просто… я не… — вся ярость Чхве сдулась, как воздушный шарик, и она с некой опаской покосилась в сторону альфы, тут же отводя взгляд и будто краснея больше. Оправдывалась теперь не Рю, а она. — Я просто очень зла на неё, и меня бесит этот запах! Ты думаешь, я серьёзно буду ревновать?! — Ну, судя по тому, что мы видим… — Йеджи! — Джису уж слишком смешно топнула ножкой, хмурясь как можно грознее, но даже Рюджин перестала её бояться, пытаясь уловить суть происходящего. — Хватит херню нести! — Херню? Ты сама себя выдаёшь, Лиа. Спросила бы сразу: «Ты что, с Бомгю трахалась?» — и дело с концом. — Я не это имела в виду! — А что же? Запах чужой омеги на своей альфе — классический повод для ревности. — Она не моя альфа! — Джису ткнула пальцем в сторону Рюджин, которая всё ещё стояла у стены, хлопая глазами. — И я не ревную! — Да-да, конечно, сначала она пропала на два дня, и ты чуть стены в коридоре не прогрызла от беспокойства, а потом она вернулась с чужим запахом, и ты её наизнанку выворачиваешь вопросами. А ещё… — ЙЕДЖИ! — Что? Правда глаза режет?       Рюджин переводила взгляд с одной на другую и чувствовала, как её мозг потихоньку плавится. Она честно пыталась уловить суть, но все логические цепочки разрывались на стадии «что вообще происходит?». — Эм… — подала она голос и тут же пожалела, потому что обе омеги синхронно повернулись к ней. — Я… могу кое-что спросить? — Нет! — рявкнула Джису. — Да, конечно, — одновременно с ней сказала Йеджи.       Чхве бросила на подругу убийственный взгляд, но та только плечами пожала. — Я просто хотела уточнить… — альфа сглотнула, чувствуя, что лезет куда-то не туда, но остановиться уже не могла, потому что любопытство пересилило страх. — Вы сейчас… о чём вообще? — О том, что наша дорогая Чхве Джису очень переживала, когда ты исчезла, — начала Йеджи с расстановкой, наблюдая с удовольствием, как лицо младшей омеги багровеет всё больше и больше, — и очень обрадовалась, когда ты вернулась. И очень разозлилась, когда учуяла на тебе запах Бомгю. И теперь… — Ну всё, Йеджи, хана тебе! — Джису схватила подушку со своей кровати и запустила в неё. Йеджи уклонилась, поймав её в воздухе и метнув в ответ, вот только и Су не промах — ловко увернулась и подушка полетела дальше, врезавшись прямо в лицо Рюджин, так удачно стоявшей прямо на траектории, позади омеги.       Альфа почти крякнула, не ожидая удара и даже не успев моргнуть, и подушка поглотила её звук, мягко шлепнувшись на пол вслед за рюкзаком. Джису испуганно ойкнула, уставившись на неё круглыми глазами, и тут же подбежала, пока Йеджи давилась смехом, упав на бок. — Это… это случайно! Ты в порядке? — В порядке, — Рюджин потерла нос, который слегка пострадал. — Вот только… — она перевела взгляд с Джису на Йеджи и обратно, — я всё ещё не понимаю, что происходит. — Ничего не происходит! — отрезала Чхве, но её щёки горели так ярко, выдавая с потрохами. Она отступила от младшей, и буркнула: — Не слушай Йеджи, она несёт чушь, потому что ей скучно и она хочет надо мной поиздеваться! — Хочу, — согласилась та с улыбкой. — И у меня это очень успешно получается, заметь. — Заткнись! — А то что? Ещё одной подушкой в меня запустишь? Попади сначала.       Джису зарычала — буквально, как маленький разъярённый зверёк — и рванула за новой порцией метательных снарядов. Йеджи, предвидя это, уже вооружилась двумя подушками и приняла боевую стойку прямо на кровати, возвышаясь над всеми с самой коварной и ехидной улыбкой. — Вы чего? — пискнула Рюджин, вжимаясь в стену, но её никто уже не слышал. — Война! — провозгласила Йеджи и запустила первую подушку в Джису.       Та увернулась и ответила тем же. Через секунду комната превратилась в поле битвы: подушки летали во все стороны, а Рюджин стояла в углу, прикрывая голову рюкзаком и пытаясь осознать, как она вообще до такого дожила. Джису уже запрыгнула на кровать Йеджи с воплем, достойным древних воительниц, и омеги сцепились в клубок из рук, ног, подушек и хохота (в случае с Чхве — злобного ворчания).       Рюджин смотрела на это всё и чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает. Да, в голове была куча вопросов, неразрешённых проблем, непониманий. Но что она точно знала прямо сейчас, в данный момент: эти омеги — самое лучшее, что случалось в её жизни.       Даже если они немного сумасшедшие. — Рюджин, помогай! — донёсся приглушённый голос Джису из-под подушки, которой её накрыла Йеджи. — Не смей!       Шин вздохнула, отлипла от стены и осторожно, стараясь не попасть под раздачу, подошла к кровати, где продолжалась битва. Помешкав немного, она подняла с пола подушку, постояла ещё чуть-чуть, взвешивая все за и против, убедилась, что предмет в руках действительно мягкий и произнесла как можно громче, чтобы её точно услышали: — Извини! — и обрушила несильный удар на голову Хван, давая шанс Джису на высвобождение.       Йеджи схватилась за голову, вовсе глаза уставившись на съёжившуюся альфу, в таком недоумении и шоке, что на секунду стало даже немного смешно. — Предательница! — возмутилась она, но тут же получила удар по лицу наотмашь от Джису, которая, освободившись, набросилась на неё с удвоенной силой. — Спасибо, Джинни! — выдохнула она, пытаясь одновременно удержать Йеджи и не задохнуться от пробравшего её смеха. — Ты лучшая!       Рюджин улыбнулась, глядя на эту картину. Две омеги, которые ещё пару минут назад были грозными судьями и палачами, теперь валялись на кровати, растрёпанные, раскрасневшиеся и абсолютно счастливые.       Шин аккуратно присела к ним на краешек, невольно залюбовавшись их покрасневшими, запыхавшимися лицами. Конфликт, кажется, был исчерпан; по-крайней мере, Джису сама прильнула к плечу подруги, сняв уже бесполезные бигуди (которые и так держались на честном слове) и откинув их в сторону, успокаиваясь и приводя дыхание в норму. Йеджи, не задавая лишних вопросов, притянула к себе и Рюджин, устраивая её на своём плече с другой стороны, заботливо потрепав её по волосам и прижавшись щекой к макушке. Альфа окончательно расслабилась, позволив себе обнять омегу за талию и прижаться к ней ближе, наслаждаясь воцарившей тишиной и теплом чужого тела. — Больше так не делай, хорошо? — произнесла Хван тихо, нежно массируя макушку альфы. — Мы правда волновались, когда тебя в пятницу не обнаружили. Всю общагу обегали, каждый угол Академии обыскали, всех опросили… — у Рюджин сжалось сердце от этих слов, и чувствуя себя безумно виноватой, она зарылась носом к плечо старшей, на что та усмехнулась. — Хорошо, что нам сосед Бомгю сказал, что вы к нему на выходные уехали… — Простите, — выдохнула она. — Правда, простите, я не подумала… я надеялась, что вы не заметите, что… — Не заметим, как исчезла наша соседка? — подала голос Джису, приподнявшись, чтобы посмотреть в глаза альфе. Фыркнув, она отвела взгляд, пробурчав: — Дура ты, Шин Рюджин. — Угу, — согласно кивнула младшая, расплываясь в счастливой улыбке, не став даже спорить. А есть ли смысл? Джису всё равно права.       Какое-то время они лежали молча. В комнате было тихо, только с улицы доносился отдалённый шум и редкие звуки из коридора общежития — кто-то прошёл мимо, смеясь, хлопнула дверь в конце коридора, из соседней комнаты заиграло радио. — Знаешь, — вдруг сказала Йеджи, — когда мы не нашли тебя и некоторые твои вещи, я впервые испугалась по-настоящему. За всё время в Академии, кажется. — Я тоже, — добавила Чхве тихо. — Думала, может, Юна что-то устроила… может, ты пострадала где-то, а мы даже не знаем где искать. Или ты решила бросить нас и сбежать...       Рюджин почувствовала, как к горлу подкатывает ком, а в глазах защипало. — Простите, — прошептала она снова. — Я правда больше так не буду. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда ладно, — Джису удовлетворённо кивнула и снова устроилась поудобнее на плече Хван. — Но наказание ты всё равно понесёшь. — Какое? — насторожилась та. — Завтра придумаем, сегодня с нас хватит.       Йеджи хихикнула, обнимая их обеих крепче, и снова обратилась к Рю: — Кстати, ты говорила, что мама Бомгю гостинцы передала? — Да, — Рюджин сразу поняла, к чему клонится разговор, потому улыбнулась, отстраняясь от плеча старшей и предложила: — Устроим чаепитие в знак примирения?       Старшие переглянулись, и ответ был очевиден. — Ну, — первая начала Джису, наконец улыбнувшись, взглянув на Шин, — за такое и простить можно.       Разрывать объятия пока что не хотелось, потому они втроём ещё долго лежали так, болтая обо всём и ни о чём одновременно. Ещё успеют заварить чай и опробовать кулинарные шедевры тётушки Хэвон, у них для этого куча времени.       А сейчас можно просто греться под боком у Йеджи, слушать стук её сердца, вдыхать терпкий мёд, что приятно смешивался с земляникой Джису, и тихо радоваться, что смерть миновала и омеги её простили.