грязь в венах

      Токио жил и дышал под вечерним дождем. Звуки его переулков гудели со всех сторон, сливаясь в беззвучную какофонию. Асфальт дребезжал под тяжестью несущихся по улицам машин и спешащих куда-то прохожих, воздух сотрясал смех и говор разных людей.       Ниджику Занка ненавидел это. Ненавидел дождь. Он ненавидел эту тяжелую липкую влагу, которая пропитывает одежду, что после неприятно начинает натирать кожу. Воздух висел тяжелым грузом, давил на легкие своей духотой — на утро, когда знойное солнце встанет, станет еще хуже.       Наверное, его нелюбовь к дождю началась еще с детства, когда отец, приходя домой с работы, угрюмый и явно недовольный своим младшим сыном, молча вешал мокрое пальто и проходил в свой кабинет, оставляя за собой шлейф сырости. Разочарование не имело запаха, но Занка всегда нутром чуял его, понимал на уровне инстинктов. Разочарование его отца всегда пахло дождем. И теперь это давно стало и его запахом.       Занка пах дождем.       Сейчас он, измученный и уставший до боли во всем теле, сидел в своей комнате и немигающим взглядом смотрел в окно, на бегущие по стеклу капли влаги. Ниджику с тяжелым вздохом откинулся на спинку стула, чувствуя, как его тело затекло после нескольких часов, проведенных в одной позе за учебой. Неприятные ощущения в мышцах сигнализировали о необходимости размяться, а пустота в желудке требовала пищу. Занка старательно игнорировал эти позывы и лишь устало глядел на небрежно разбросанные учебники, вырезки из уголовного кодекса и статьи. В его голове было пусто. Он уже давно перестал понимать написанное в юридических документах и научных работах: слишком официальные тексты перестали нести в себе всякий смысл, слова не хотели складываться в единые предложения и абзацы — иероглифы казались непонятными, чуждыми, как древние руны. Он словно бы смотрел записи на другом, совершенно непонятном ему языке и пытался осознать их суть, совершенно не ведая, как читать. Это бесило и раздражало: он явно отставал от своих одногруппников.       Его голова гудела от нескончаемого потока информации по уголовному праву, а на столе перед ним лежали конспекты — листы, исписанные его аккуратным, каллиграфическим почерком. Почерк, наверное, единственное, чем он мог сейчас гордиться. Идеальные и ровные надписи красовались на листах дорогой бумаги, каждый штрих был выведен словно по линейке, без единой кляксы или неровности — это была его реликвия, оставшаеся с тех времен, когда он еще не прослыл неудачником и считался очередным гением семьи Ниджику, подовавшим большие надежды. Однако сейчас он ощущал на себе неподъемный груз обязательств, что сковывали его ослабший разум.       Хотя так было далеко не всегда. Будучи ребёнком, Занка гордился своей семьёй до дрожи в пальцах и жжения в груди от восхищения. Отец, Ниджику Харуки, — был адвокатом с безупречной репутацией, чьи победы в Верховном суде освещали газеты даже за пределами Японии. Его имя произносили в СМИ, в залах суда, в коридорах Токийского университета — в юридических кругах он всегда был на слуху. Мать, Аяко, даже будучи женщиной в консервативной стране, никак не отставала от своего мужа и смогла пробиться в верхи — окружная судья, чьи решения цитировали в учебниках: она была строгой, но справедливой. Но больше всех Занка восхищался своим старшим братом. Молодой, восхваляемый в семье он вдохновлял своим примером и амбициозностью. Старший брат, Гока, был одним из самых молодых депутатов ЛДП , к своим тридцати годам уже метивший в премьеры. Занка чувствовал невероятную гордость за своего брата, но одновременно с этим и соперничество: он должен был превзойти его во что бы то ни стало.       В детстве это всё ощущалось, как сказка. Занка чувствовал себя особенным и, казалось, он еще с пеленок знал, что станет юристом, как отец.       Тогда всё было простым и логичным: он верил в свои талант и гениальность. Ему нужно было прилежно учиться, быть умным и не разочаровывать родителей — тогда все сложится так, как было ему уготовано еще до рождения. И Занка учился. В начальной школе он уделял учебе времени больше, чем его одноклассники. Всё его детство прошло в книгах — он много читал, постоянно узнавал что-то новое и к средней школе разбирался в сложных юридических тонкостях, о которых не знали даже некоторые взрослые; мог объяснить сложные концепции так, словно был рожден для этого. Занка, как вся его семья, считал: это у него в крови. Иначе быть просто не может. И когда он, идя по стопам своих родителей и брата, поступил в Токийский университет, в лучший университет Японии, казалось, что сама судьба ему благоволит: да, это твой путь, ты на месте.       Пожалуй, именно после этого идеальная картинка его дала трещину.       Первый курс давался легко. Занка, как и всегда до этого, старался учиться: посещал лекции, делая чуть ли не дословные конспекты, посещал семинары, где активно работал и демонстрировал свои знания, вызывая восхищение у преподавателей и зависть у одногруппников. Он с теплотой и гордостью за себя вспоминал, как отец впервые, без привычной строгости и сухости в голосе, похвалил его за старания, когда Занка оказался лучшим на своем факультете. И, казалось, так должно было быть всегда. Но второй курс оказался сложнее. Специализированные предметы требовали глубокого понимания и применения на практике, а не простой и бездумной зубрежки.       И тогда Занка начал замечать разницу: он учился и почти не выходил из дома в свободное время, пока его одногруппники, успевающие развлекаться и отдыхать, дышали ему в спину. Окончательно его образ талантливого студента и идеального отпрыска семьи Ниджику рухнул, когда его обогнала Тачибана Хё — прилежная студентка, отличница и дочь обычного работяги. Она редко открывала рот на парах, но когда отвечала — вызывала уважение и одобрение у всех: её ответы на экзаменах были кристаллически ясными, полными логических связей между тезисами и аргументами, которые Занка никогда не видел.       И тогда Ниджику понял: он не был талантлив или гениален. Он был трудолюбив. Самозванец, посчитавший себя гением и посмевший поставить себя выше остальных.       Третий курс должен был стать его триумфом — шансом на исправление, которое вернет ему прежнее лидерство и покажет всем, чего стоит младший сын семьи Ниджику.       То была летняя практика в окружном суде, где работала его мать. Занка помнил первый день. Помнил новый костюм, специально сшитый для него лучшими мастерами, помнил, как он тщательно завязал галстук, помнил, как отец улыбался, отвозя его на место практики. Две недели в офисе адвоката, наблюдение за настоящими делами, помощь в подготовке документов. Он неплохо справлялся, пока не пришло время взяться за реальное дело — мелкое, ему подробно объяснили, что делать, казалось, в этом не будет ничего сложного (это был обычный спор о займе между двумя мелкими компаниями). Сначала Занка должен был просто помочь с документацией, но потом адвокат, ведущий дело, слёг с болезнью. В день заседания. Ниджику, ознакомленному со всеми тонкостями дела, предложили встать на замену. И он согласился, потому что был уверен в своих силах. В нем не было ни капли сомнения — это был шанс показать себя.       Это была худшая ошибка в его жизни.       Сначала всё шло хорошо. Как по прописанному заранее сценарию. Его внимательно слушали, он говорил без запинки как искусный оратор, каким и должен быть адвокат. Судья, под чьим взглядом хотелось стушеваться, тоже был вовлечен, но лицо его было сурово и недоверчиво, а потом он задал простой, логичный вопрос о деталях контракта. И Занка, который знал ответ, который видел этот документ сотни раз, почувствовал, как его голова стала пустой. Он несколько раз переспросил, не понимая о чем речь. Тягучее молчание разлилось по залу суда и лишь чей-то тихий смешок оборвал его. «Я… простите, я должен перепроверить…» — пробормотал он, нервно шелестя бумагами.       Занка помнил, как дрожал его голос и тряслись руки, как он потерял нить развития дела и запутался в своих же записях. Это было его позором. И позором его семьи. Суд был проигран — не из-за его ошибки напрямую, но его ужасная подготовка сыграла не последнюю роль — практика закрыта.       Слух разошелся моментально. Возвращаться домой в тот день было подобно казни, во взгляде членов семьи читалось разочарование. Занка сам был разочарован в себе. Он так и не смог в тот день поднять глаза на отца и вымолвить хоть что-то в своё оправдание. Но самое худшее ждало его впереди — универ, одногруппники, которые только и ждали его падения. Находиться среди них было невыносимо, атмосфера душила, сплетни не утихали. Он, как всегда, сохранял внешнее спокойствие и непоколебимость, игнорируя открытую травлю (чертовы неудачники всегда были готовы разорвать его на куски и всё время ждали подходящего момента), но внутри сгорал от стыда и ненависти к себе.       А потом он решился на шаг, который раньше считал слабостью. Он записался в университетскую клинику Токийского университета. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами за очками в тонкой оправе, выслушал его сбивчивый рассказ и выдал ему справку. Её Занка отнёс в деканат в тот же день. Декан, профессор Танака — сухощавый мужчина лет шестидесяти с репутацией строгого, но справедливого наставника, — они были знакомы еще до первого курса благодаря брату. Их отношения были тёплыми: Танака не раз хвалил его конспекты и видел в нем большой потенциал (Скольких же людей он разочаровал?). Разрешение на временный отгул было получено. И вот прошло уже три недели с того дня.       Четыре глухие стены, учебники и конспекты — всё это стало его миром. В голове постоянно роились мысли о его провале, об отце, который игнорировал его существование, о матери, которая оставила попытки заставить его выйти из комнаты, и о самом себе. Он смотрел в потолок, сидя на стуле, и слушал постукивание дождя по стеклу. Динамичный звук вводил его в легкую дремоту, что была сорвана звуком рингтона на сотовом телефоне. Уже в который раз звонил его одногруппник, с которым они были друзьями. Палец потянулся к кнопке сброса, но тут же замер. Занка, уставший уже от навязчивых звонков, снял трубку. — Долго ещё будешь названивать? — без приветствий начал он. И только сейчас понял, насколько его голос охрип от отсутствия общения. — О, так ты живой, — раздался бодрый голос Энжина, как обычно с нотками доброй насмешки, — долго еще собираешься дома киснуть? Мы соскучились.       Повисло молчание. Ниджику лишь тяжело вздохнул и, сдерживая раздражение, спросил: — Ты ради этого бреда мне звонил? — Хотел пригласить тебя с нами, развеяться, — проигнорировав грубость собеседника, Энжин спокойно продолжил, — все наши идут, ну и какой-то парень со второго курса, так что можешь не переживать. Я адрес и время скину, приходи, если надумаешь.       Он тут же скинул, попрощавшись и не дав отказаться. Занка вздохнул и положил телефон на стол, поднимаясь на ноги. Слабость растекалась по телу, пол качнулся под ним — хотелось лечь на кровать и больше не вставать, он думал, что так и сделает, но непонятный позыв заставил его остановиться и задуматься.       Что он потеряет, если согласится? Он давно не выходил из дома и уже забыл, как выглядит солнечный свет, и без того бледная кожа стала светлее на несколько оттенков, под глазами появились глубокие синяки, щеки впали. Отсутствие какой-либо активности ввело его в ужасное состояние, в его изоляции не было ничего хорошего, так он только демонстрировал свою слабость, но поделать с этим ничего не мог. И раз уж его друзья (а под «нашими» Энжин подразумевал их круг приятелей, который сплотился еще в школьную пору, поэтому встречи с одногруппниками, кроме самого Энжина, опасаться не стоило, но присутствие незнакомого парня его немного напрягало) сами его зовут, то стоило бы согласиться. И Занка решил прийти.       На сотовый пришло новое сообщение, с местом и временем. На то, чтобы привести себя в божеский вид и добраться, было еще несколько часов.       Местом встречи стал один из многочисленных торговых центров в районе Синдзюку, что немного напрягало Занку, но пришлось пересилить свое отторжение и прийти. К счастью, дождь немного успокоился, хоть и тучи продолжали висеть в небе, грозясь в любую минуту снова окропить землю водой.       У входа в торговый центр собралась компания. Как и было обещано, присутствовали только старые знакомые, что были несколько удивлены его появлению, прекрасно зная о произошедшем. Поэтому и встретили его с особым радушием. Первым его заметила Рию — пожалуй, одна из самых близких его подруг, — тепло улыбнулась ему и махнула рукой, подзывая к остальным, что явно оживились, увидев старого знакомого. — О-го! — воскликнул стоящий чуть рядом с ней Энжин, — Реально пришел. — Рады видеть тебя, — сказала Рию. —Да, я тоже, — неловко улыбаясь просипел Занка, оглядывая небольшую компанию и цепляясь взглядом за низкорослого парнишку, — О, этот тоже здесь. — Ага, — быстро ответил Энжин, как только «парнишка», именуемый Рудо, хотел возразить, — Ладно, народ, можем пока выдвигаться.       Толпа загудела, споря куда можно пойти, и, чтобы найти более или менее подходящее место для их компании, двинулась в центр сверкающего яркими неоновыми вывесками, что слепили глаза, и рекламными баннерами над головами Синдзюку, со всех сторон звучала музыка, смешиваясь с гомоном толпы и ароматами блюд из небольших забегалок на углах. Позже к ним присоединился задержавшийся Тамзи, извиняясь за опоздание.       Пока ребята разговаривали между собой, попутно заходя в разные магазины, Занка поймал себя на мысли, что не видит среди друзей второкурсника, о котором говорил Энжин по телефону. Задумавшись, он немного отстал от остальных и ушел в себя. Несмотря на то, что он чувствовал себя вполне комфортно и даже был рад, что решил выбраться из дома, что-то волновало его душу и не давало покоя. — На, выпей, — неожиданно перед его лицом возникла протянутая чьей-то бледной рукой банка пива, — выглядишь, как мертвец из «Неllsing».       Занка вздрогнул и резко дернул головой, посмотрев на потревожившего его.       Небольшого роста парень, резко контрастирующий на фоне ярких улиц своим темным и несколько мрачным стилем, — чем-то похожий на металлистов из клипов, которые когда-то ему показывала Рию, — поравнялся с ним, выжидающе смотря. Незнакомец был худощавым, почти хрупким, с бледной кожей, подчеркиваемой густыми черными волосами, спутанными и падающими на глаза тяжелой челкой. Глаза — узкие, подведенные черным карандашом тенями, горели хищным блеском под тонкими бровями. На нем висела потрепанная кожаная куртка с заклепками и цепями, черная футболка с выцветшим логотипом какой-то группы, явно больше на несколько размеров, узкие штаны с ремнями и тяжелые ботинки на платформе, делающие его чуть выше своего роста.       Ниджику был несколько поражен его видом и даже сначала не понял, почему он заговорил с ним.       — Что, настолько плохо выгляжу? — неловко почесав затылок, спросил Занка и принял предлагаемый напиток, не поняв, о каких мертвецах идет речь, — А ты?.. — М-м-м, выглядишь хуже некуда, — лениво протянули в ответ, — Меня Хакайши зовут. Я со второго курса. — Странное имя. — Я в курсе. Смерть и разрушение, — пояснил он. — Тебе подходит.       На бледноватом лице Хакайши не дрогнул ни один мускул, он лишь скептично взглянул на Ниджику своими темными глазами и, после того как Энжин, заметивший, что они оба плетутся сзади, воскликнул: «Ну, где вы там?», сказал: — Я наслышан о тебе, Ниджику-кун. Знаешь, ненавижу слабаков вроде тебя, — его тон резко сменился на более серьёзный, он отхлебнул пиво из своей банки и продолжил, — Изолироваться было тупым решением с твоей стороны. Себе же хуже делаешь. О тебе все переживали.       Хакайши цокнул языком, насмешливо ему улыбнулся и двинулся вперёд, нагоняя Тамзи и уже переключаясь на разговор с ним.       Ниджику, не ожидавший подобного, сначала почувствовал недоумение, которое постепенно перешло в раздражение: почему какой-то сопляк, с которым они только что познакомились, решил, что может указывать ему и судить его? Залпом осушив банку пива, чтобы подавить внутреннюю злость и попытаться не придавать этому значение, Занка присоединился к остальным и снова влился в беседу.       Место, в которое они в итоге договорились пойти, оказалось небольшим баром на окраине района на относительно тихой улице. Стены были тёмные, панели — древние и потёртые, исписанные граффити, диваны и столы чуть ли не разваливались. На музыкальной системе играла громкая музыка, — среди них были едва знакомые ему хиты 90-х: X Japan, Laputa, Kuroyume и другие (что-то из этого определенно слушал Энжин), — которая заставляла Занку сжимать челюсти от дискомфорта, инстинктивно оглядываясь в поисках запасных выходов. Воняло алкоголем и потом чужих тел. Бар был полон. Люди здесь были другие. За стойкой парень с чёрными ногтями и пирсингом в брови наливал пиво из потрёпанных кружек, болтая с посетителями. Неформальная группа в углу — девушки в корсетах с яркими макияжами, парни с длинными чёлками и цепями на шеях — хохотали над чьей-то шуткой, размахивая сигаретами. Он чувствовал себя лишним среди них, нет, не потому что они были хуже или лучше него, просто другие. Будто бы более живые, более раскрепощенные, чем люди, которых Занка обычно видел в стенах университета и залах суда. Люди, у которых жизнь била ключом.       Они заняли свободный стол, Тамзи с Энжином направились к барной стойке за напитками, Хакайши еще у входа где-то потерялся в толпе, сливаясь с группами неформалов. — Где вы его вообще нашли? — спросил Занка, обращаясь к Рию и Рудо, что остались с ним. — Кого? — Этого Хакайши. Не помню, чтобы на втором курсе юристов учились такие… такие странные парни. — А-а-а, его, — задумчиво протянула Рию и усмехнулась чему-то своему, складывая ногу на ногу, — его Тамзи привел, недели две назад. Не знаю, как они пересеклись, но парень он неплохой вроде, хотя со своими приколами. — Ну, конечно.       Время текло спешно, парни принесли напитки и компания быстро пьянела. Наверное, в этот момент Занка и почувствовал первый укол тревоги.       Это было странное место. Он не мог сказать, что именно было странно — может быть, что-то в атмосфере, или в том, как бармен посмотрел на них при входе, или в том, как несколько человек у стойки перестали разговаривать и стали наблюдать за их столом. Он не знал, но чувствовал враждебность в окружение, котрое явно видело: Занка не из их кругов, слишком аккуратный, слишком дорого одетый, слишком утонченный. Он нервно сидел за столом, который казался немного липким, и смотрел на своих друзей, которые расслаблялись, заказывали напитки, разговаривали и шутили, не замечая ничего тревожного в этом месте, и вскоре отправились танцевать. Возможно, это была просто его паранойя. А может, это был результат того, что он слишком долго сидел дома и отвык от нормальной социальной жизни. Может, ему просто казалось. Но тревога не проходила. Она сидела в его груди, как напуганная дичь, готовая бежать прочь при любой опасности.       В какой-то момент Занка, сам того не заметив, остался один. Прошел час или два, как они сюда пришли, — он не помнил. Голова гудела и кружилась от выпитого алкоголя и тяжёлого рока, ему хотелось выйти подышать, но он пытался найти глазами в этой толпе пьяных отбросов хоть кого-то. И нашел, но не того, кого хотелось бы (Занка Буддой клянется: он был бы рад сейчас оказаться в компании Хакайши).       На него смотрели тяжелым взглядом, который он ощущал на себе весь вечер. Занка не любил, когда на него смотрели так — пристально, с интересом, словно он лань, случайно попавшая в прайд к хищникам.       Ниджику занервничал, попытался отвести взгляд несколько раз, поискать еще раз своих приятелей, отвлечься — вдруг ему показалось, что на него смотрят. Но это было не так: сколько бы времени не шло, а парень у барной стойки смотрел на него — осознанно, с нескрываемым любопытством. Он был высокий, смугловатый и со странной прической, похожей на кучу толстых кос, и было в нём что-то дикое и одновременно спокойное, как у животного, которое знает, что оно хищник, и не нуждается в том, чтобы это доказывать.       Занка опустил взгляд на свой напиток, что держал в начавшей подрагивать руке. — Да где же вы все, — прошипел он себе под нос и попытался успокоиться. Он ведь не трус, чтобы бояться обычного парня. Верно?       Но он чувствовал, что взгляд всё ещё на нём. Обжигающий, пристальный, неотпускающий.       Ниджику, ощутив себя более спокойным спутся пару секунд, все же украдкой глянул в сторону барной стойки еще раз в надежде, что на него больше не смотрят. На него действительно перестали просто смотреть, а уже шли в его сторону. Медленно, но целенаправленно.       Занку тут же парализовало, но не от страха, а от странной смеси тревоги и некого предвкушения. Его сердце перешло от учащённого стука к полному, гулкому биению, которое казалось было слышно во всём баре. За те жалкие секунды, что длились вечность, он успел внимательнее рассмотреть нарушителя своего покоя: его лицо было угловатым, острым, с дикими чертами, на его руке были татуировки, на пальцах — серебряные кольца, что блестели в свете ламп.       Занка осознал одну важную вещь: он не должен был приходить сюда, не должен был соглашаться на предложение Энжина, не должен был знакомиться с Хакайши, не должен был покидать свой привычный мир, состоящий из кругов золотой молодёжи, учебы и обсуждения уголовных дел. Потому что мир, в который он сейчас попал, был совсем иным. И правила этого мира не имели ничего общего с правилами, которые Занка учил всю свою жизнь.       В момент, когда этот странный парень оказался в метре от него, внутри Ниджику Занки что-то надломилось.       Предохранитель был снят.