грязь в венах

      Мокрая от дождя одежда липла к разгоряченному телу, жар лютой ненависти полыхал в груди, выпуская наружу весь тот гнев, что копился годами. Занка, не помня себя от ярости, неистово бил кулаком лежащего под ним парня, что продолжал нести несусветный бред и смеяться в голос, подначивая и не стараясь даже увернуться. Его хохот эхом отражался от потрёпанных стен заброшенных переулков, сливался с шумом капающей воды, далёким гулом машин на оживленной улице и приглушенной музыкой из бара.       Парень продолжал лежать, ухмыляясь, глаза его блестели бешенством и сумасшедшим восторгом, хотя он мог бы одним движением изменить ситуацию: ударить в ответ; особо не напрягаясь, сломать ему руки или просто встать и уйти, оставив Ниджику корчиться от боли в грязи. И Занка знал это: этот псих сильнее его — он чувствовал рукой тугие мышцы под тканью грязной, рваной куртки, ощущал первобытный трепет перед его неосязаемой силой и понимал, что он доминирует только потому, что ему позволяют это делать. И он продолжал пользоваться этой привилегией, несмотря на постепенно сковывающие тело страх и усталость.       Руки ныли, на костяшках пальцев появлялись все новые окровавленные синяки, лицо саднило от ранее полученных ударов. Ярость никак не утихала. Ему хотелось стереть это безумное веселье с лица соперника, убить его самого — сдавить горло и задушить прямо здесь, в переулке за баром, с которого их двоих вышвырнули под ливень.       Пальцы крепко схватили ворот одежды, притянули к себе. Занка занёс кулак для удара, дыхание его было прерывистым, хриплым — горло болело от холодного воздуха. Он замер, переводя дух. В голове тут же возник вопрос: «Какого черты мы вообще сцепились?» Сознание постепенно прояснялось.       «Не стоило мне приходить», — подумал он, проанализировав все произошедшее.       Занка проклинал этот день, проклинал себя за то, что согласился пойти, и проклинал своих «друзей», которые в итоге его бросили и оставили одного на съедение местным гиенам. Но больше всего Занка осуждал себя за то, что посмел заговорить с этим психом.       Смугловатый парень, что стоял у барной стойки и беспрерывно наблюдал за ним, вполне вписывался в окружающую обстановку: чёрная куртка с заклёпками и нашивками японских рок-групп лежала на широких плечах, как вторая кожа, на предплечьях через закатанные рукава проглядывали татуировки, которые с трудом удавалось разглядеть в полумраке бара, а тяжёлые цепи поблескивали на кожаных брюках клёш. Весь его дерзкий вид кричал, что он здесь «свой», несмотря на явную неяпонскую внешность с едва узнаваемыми азиатскими чертами. Занка редко видел иностранцев и не мог угадать, кем был нарушитель его спокойствия.       Тяжело было прочитать намерения незнакомца. Его взгляд острый, как лезвия, с нездоровым интересом впивался в напряжённое лицо, оценивающе скользил по гордому силуэту Занки, в каждом жесте которого — в том, как он держал стакан; в том, как он сидел; в том, как он смотрел на окружающих — сквозило что-то чуждое, несвойственное этому месту и этим людям. Без всякого стеснения парень сел напротив него, вальяжно раскинувшись на диване. — Один здесь? — спокойно спросил незнакомец. Голос его был спокойным и невраждебным, слегка хрипловатым. Он криво улыбнулся.       Ниджику вопросительно взглянул на него, всем видом пытаясь скрыть свою взволнованность, что получалось довольно плохо. Он нервно поправил ворот белого поло, что стал сдавливать его горло: вся его светлая и слишком обычная одежда — что не вписывалась в обстановку бара — резко показалась ему тесной и неестественной, воздух — чрезвычайно тяжелым. — М, нет, — запоздало ответил Занка, — не совсем. — Неужели? — с насмешливой интонацией переспросил он, словно бы поймал на очевидной лжи, — Все то время, что я наблюдал за тобой ты был один, — он хмыкнул и подозвал пробегающего мимо официанта, — Выпьем?       Занка колебался, но отказаться было бы невежливо с его стороны. Да и незнакомец не казался таким уж и отталкивающим.       Он согласился. — Я пришел сюда не один, просто потерял всех из виду, — принимая предлагаемый стакан алкоголя, произнес Занка. — А-а-а, получается, притащили тебя в эту дыру, а потом оставили одного, бедолага. Я, кстати, Джаббер. Вонгар Джаббер. — Ниджику Занка, — проигнорировав подколку, представился в ответ и протянул руку для рукопожатия. — Ниджику, значит, — задумчиво протянул Джаббер и прищурился, будто бы пытаясь что-то вспомнить, — будем знакомы, Занка.       Дальнейший диалог протекал лениво, они отвлеченно говорили ни о чем, начиная с предпочтений в алкоголе заканчивая музыкой. С колонок доносился хриплый голос вокалиста X Japan, пьяная молодежь все пребывала, а стаканы все никак не пустели. Джаббер что-то рассказывал про местных — как он выразился — «отбросов», расспрашивал о каких-то мелочах Занку, что тоже, поддаваясь атмосфере и играющему в крови опьянению, охотно поддерживал разговор. Его угощали щедро, постоянно подливая напитки, время тянулось неспеша — прошло полчаса или час прежде, чем атмосфера начала накаляться. — А ты, видать, нечасто в таких местах бываешь, — заметил Джаббер и обвёл пальцем его силуэт, — Посмотришь на тебя и кажется, что насильно сюда затащили, пока ты мимо проходил, идя на оркестр Баха. — Бываю, когда с друзьями удается выбраться, хотя мне не особо такое по душе. Не люблю шум и эту… грязь, паршивое место, — Занка лишь пожал плечами, язык уже заплетался и картинка перед глазами плыла, поэтому он старался меньше притрагиваться к напиткам, — И времени особо нет… — Времени нет, говоришь, — задумчиво произнес он, крутя стакан на столе, — Дай угадаю, учишься где-нибудь в токийском и равняешься на родителей? — Как понял? — Одежда и стиль общения много говорит о человеке, а по короткому разговору несложно остальное додумать. Могу сказать, что ты явно не из бедных кругов: смотришь на всех, как на мусор, и жалеешь, что вообще сюда заявился, — Джаббер наклонился и с нескрываемым омерзением, будто бы говорит это аморальному уроду, сгубившему не одно поколение людей, произнёс: — Меня от тебя аж тошнит. — Взаимно, — особо не раздумывая, с вызовом тут же ответил Занка, но напрягся; кулаки сжались под столом.       Где-то глубоко в душе он признавался себе, что действительно ставит себя на порядок выше этого места (и даже выше своих друзей, что привели его сюда), но старался отгонять эти мысли. Однако взращиваемое годами чувство превосходства — не просто привычка, а записанный в ДНК генетический код: наследство тех, кто держал законы в своих руках веками. То не было его выбором, но он никогда (наверное?) не сомневался в правильности того, чему его учили с детства.       Посетители подобных мест, как этот бар, виделись ему низшими слоями, что в погоне за минутным удовольствием были готовы сдаться своим слабостям, закрывая глаза на последствия. Молодые парни с уставшим видом и пустыми глазами, заливающие горечь неудач алкоголем и наркотиками; девушки в броских нарядах, ищущие утешешение в объятиях случайных мужчин; другие пьяницы за стойкой, спорящие о бессмысленных вещах с той же страстью, с какой они потеряют последние деньги в карты в ближайшем подпольном казино, желая легко заработать. Они были воплощением беспорядка, который род Ниджику всегда держал в узде. Занка презирал их выбор — не потому, что сам был святым, а потому, что знал: достойный человек оправдывает свое право существовать своим «правильным» и «достойным» образом жизни. Он не должен уподобляться подобным личностям. Поэтому не позволял всем этим мыслям всплывать наружу, ведь он тоже был здесь: сидел напротив того, кого презирал, и говорил с ним, пил то же, что и он, и слушал то же, что и он. Это было предательством своих же принципов. Он ведь мог уйти. — Но ты здесь, с нами, — словно бы читая мысли, вставил свое слово Вонгар, — с «грязью». — Я не такой, как вы. — Тогда почему ты здесь? — Джаббер продолжал спор, который разжег в нем интерес, — Сидишь среди нас, а не «таких, как ты». — Не я выбирал это место. — Но выбрал того, кто привел тебя сюда. — Что ты этим хочешь сказать? — Занка сжал челюсти, голос стал жёстче, но алкоголь всё ещё туманил голову. — То, что ты слабак. Пытаешься казаться выше других, но сам тянешься к земле, — выплюнул Вонгар, допивая алкоголь и с лязгом ставя стакан на стол, — И тешишь свое самолюбие тем, что есть люди хуже тебя. Что же случилось? Почему такой, как ты, здесь, — с издевкой протянул Джаббер и прищурился, под его взглядом Занка почувствовал себя как-никогда уязвимым, казалось, его видели насквозь, — Реальность оказалось не такой, как ты ожидал? — Что ты, черт подери, несешь?! — наконец, вскипел Занка, — Ты ничего обо мне не знаешь. — О, я тебя понимаю, Занка, — Джаббер откинулся на стуле, делая нарочито задумчивое лицо, — Ты сидишь тут, в этой богами забытой дыре, среди людей, которые не стоят твоего времени, но сам не уходишь, хотя мог бы давно свалить домой, где всё под контролем и по правилам, — Он сделал паузу, крутя пустой стакан в пальцах, его голос стал веселым, — Получается, что-то тебя сюда тянет, несмотря на всю твою брезгливость и мысли о том, что ты выше этого всего — выше блядей и алкоголиков.       Занка почувствовал, как слова Джаббера задевают его намного глубже, чем он ожидал, затрагивая ту часть души, где пряталась правда — он действительно презирал это место, но оставался здесь не только из-за друзей, а из-за своей личной слабости, которая жаждала выбраться из однообразия и найти что-то настоящее за пределами его жизни с заранее готовым сценарием, где всё предсказуемо и скучно, а главное — нет права на ошибку. Но ему не хотелось этого признавать. — Ты болтаешь ерунду и пытаешься казаться умнее, чем есть на самом деле, — огрызнулся Занка, сжимая челюсти так сильно, что зубы заныли от давления, но голос его всё равно дрогнул, выдавая напряжение, — Я здесь только потому, что сам согласился составить компанию приятелям. Хватит выдумывать. Чего ты добиваешься? — Ой, да ладно тебе, — Джаббер улыбнулся еще шире, продолжая насмехаться, — Может, тебе просто нравится находиться здесь? Корчишь из себя чужака весь вечер, но сидишь и не свалишь — пустое место, которое ждёт, пока его заметят. Тебя ведь даже «друзья» бросили.       Это было последней каплей. Реакция последовала незамедлительная. Разгореченный выпитым алкоголем, Занка даже не пытался себя остановить. Мир вокруг сузился до одной точки — лица самодовольного психа. Он рванул вперёд, через стол, бутылки и стаканы попадали на пол, разбиваясь, кулак сжался сам с собой и врезался аккурат в чужую челюсть. Удар был сильным, яростным, выпускающим наружу всё то, что копилось на протяжении вечера: злость, унижение, предательство. Но облегчения не последовало.       Джаббер лишь отшатнулся и замер, касаясь пальцами разбитой губы. Вместо злости и желания ответить, в его глазах вспыхнул нездоровый маниакальный блеск. Улыбка растянулась до предела, и он рассмеялся — низко, хрипло и с ноткой какого-то одобрения. Будто бы он только этого и ждал. — И это всё?       Они тотчас сцепились друг с другом. Занка бил вслепую, целя в лицо, Джаббер контратаковал короткими, точными ударами, используя своё преимущество в росте. Стол опрокинулся окончательно, под ногами хрустели осколки стекла. Оперативная охрана, расталкивая напуганную и заинтригованную публику, быстро выгнала их из бара.       Начиная задыхаться от усталости и боли, что дала о себе знать, стоило адреналину в крови понизиться, Занка с трудом продолжил атаковать противника.       Когда он, держа Джаббера за воротник, занёс кулак для еще одной атаки, сбоку мелькнула тень — его резко оттлкнули в сторону, прямо на мокрый от дождя асфальт. Удар вышиб воздух из лёгких, мир перед глазами поплыл. Рёбра заныли, лёгкие отказывались снова набираться воздух.       Первой ясной мыслью стало желание подорваться, несмотря на боль, и снова броситься на психа, постараться добить его и закончить начатое, но в моменте чьи-то руки обхватили его сзади и потянули обратно. — Успокойтесь, конченные, — раздался над его ухом раздраженный голос, в котором узнавался голос Хакайши.       Занка, тяжело дыша, вырвался из его рук и опустился на землю, тело заныло от боли и отказалось двигаться. Пот стекал по вискам, смешиваясь с кровью из рассечённой брови и каплями уже закончившегося дождя. В голове пульсировала ярость, смешанная с бессилием.       Рядом с Джаббером в это же время стояла невыского роста девушка, что заставляла его подняться с земли и убедительно просила прекратить. — Держите свою псину на поводке, — разозлённо, будто он сам только что участвовал в драке, громко произнёс Хакайши, кивая в сторону девушки, что хотела что-то ответить, но не успела. — Как жаль, — подал голос Джаббер, отталкивая её от себя и сплёвывая кровь, и хмыкнул, но послушно встал на ноги, вытирая лицо тыльной стороной ладони, — Мы ведь только начали. — На этом и закончите. Нам нужно идти. — Ещё увидимся, Занка.       Когда пара удалилась, Хакайши спокойно выдохнул и нервно поправил челку. Он посмотрел на сидящего на асфальте Занку, что опустил голову, оперевшись руками о колени, и молчал. Дыхание было у него тяжелым, хриплым. Он то и дело, что поглаживал костяшки пальцев и нервно постукивал ногой. — И нужно же было тебе именно с ним сцепиться, — Хакайши присел на корточки перед ним и осторожно протянул руку, — Ты как?       Ниджику замер, почти перестал дышать. Как он? Вопрос показался глупым, до ужаса смешным и каким-то насмехательским. Он прикусил губу до крови, ощутил солоноватый привкус металла на языке и резкую боль, что постепенно отрезвляло его. Шумно выдохнул — воздух вырвался из лёгких с тяжелым хрипом. Тело задрожало, то ли от холода, то ли от невыносимой боли; пальцы сжались в кулаки, из-за чего ногти впились в ладони, оставляя следы. — Да пошли… вы все, — процедил сквозь зубы. Его голос был надломленным, тихим. Его было почти не слышно.       Подрываясь с земли, Ниджику бросился прочь из переулка, игнорируя Хакайши, и направился домой, чувствуя себя проигравшим.