Хочу, чтобы ты сломался

      Горячие, крупные слёзы жгли щеки — капли чистой, уязвлённой ярости, оставшейся после жестокости реального Предвестника. Они падали на лепестки, словно роса с призрачных цветов в оазисе Гробницы царя Дешрета на безжизненный песок.              Золотой фантом замер. Линия его глаз мягко, безмятежно изогнулась, безмолвно вбирая в себя её беззащитный, сломленный ответ. В этом янтарном, сияющем взгляде не было хищного блеска Гнозиса или опасных электрических искр. Он жадно, до последней капли впитывал в себя постыдную, глубоко запрятанную слабость Путешественницы — её тайное желание покоя.              В идеальном лице призрака не крылось угроз. Не было того саркастического: «Грязная, порочная девка», которое ещё секунду назад набатом звенело в её ушах. В мимике фантома сквозило только безграничное, благоговейное принятие, лишённое всякого эгоизма. Фальшивка предлагала истощённому воину именно то, в чём так отчаянно нуждалась уставшая девушка внутри — полное, безвольное утопление в незыблемо нежном, чистом и безопасном омуте, где больше не нужно было сражаться за жизнь. Она словно засыпала под колыбельную лунных сестёр, убаюканная фальшивым солнцем.              Его пальцы, покоившиеся на её щеке, источали ровное тепло. Они двигались трепетно, убаюкивающе, нежно очерчивая скулу. Они казались какими-то чересчур невесомыми, лишёнными земной тяжести — словно мимолётное прикосновение полуденного солнечного луча, пробившегося сквозь густые кроны деревьев. Люмин не шевелилась. Она застыла под этим призрачным теплом покорным, хрупким изваянием, будто высеченным из белого камня, и безвольно ожидала его следующих действий. Разум, уставший от вечной борьбы, медленно погружался в зыбкий морок.              Фантом начал действовать сам — плавно, тягуче, забирая контроль над её телом. Одна его рука неторопливо занеслась назад, скользнув по контуру лица, и мягко зарылась в растрёпанные светлые волосы у затылка. Совершенно не так, как это делал реальный Скарамучча. Тот утренний порывистый Предвестник впивался пальцами у самых корней, безжалостно рвал пряди, выбивая из её груди тихие вздохи и получая от этой грубости тёмное удовольствие. Призрак же лишь бережно, трепетно окутывал её голову. Его вторая ладонь медленно скользнула ниже, обнимая талию, и Люмин ощутила, как земля окончательно уходит у неё из-под ног под этим бережным напором.              С пугающей силой, которая не стоила ему ни малейшего видимого усилия, он аккуратно приподнял её обмякшее, лишённое воли тело с колен. Люмин не противилась — она просто полностью отдалась этому неодолимому, ласковому напору. Она безвольно чувствовала, как призрак сам бережно отклоняет её назад, увлекая за собой, и укладывает прямиком в плотное, упругое одеяло белоснежных бутонов. Проявляя пугающую внимательность и даруя желанный простор её уставшим ногам, он помог им расправиться на этом бесконечном цветочном ковре. Интейваты с тихим, едва слышным шёлковым шелестом сминались и послушно расступались в стороны под весом её тела, образуя для Путешественницы живое, благоухающее ложе, сотканное из её собственных уязвимых воспоминаний.              Фантом потянулся следом. Он плавно, словно невесомая предвечерняя тень, устроился сверху, нависая над ней и полностью отсекая весь остальной мир. Его любвеобильное, безупречно красивое, точно высеченное искусным мастером лицо замерло в считанных сантиметрах от неё. На нём не было ни тени хищности, свойственной реальному Сказителю. Словно читая её сокровенные мысли и чутко понимая, что к поцелую губ она сейчас ещё совершенно не готова, призрак проявил тонкую, невозможную для оригинала чуткость. Он не стал настаивать. Он не требовал подчинения. Вместо этого он доверчиво, почти свято прильнул к её шее, утыкаясь носом в нежную кожу за ухом и выдыхая чистое, стерильное, ментоловое тепло, от которого по телу Люмин пробежала странная, отрезвляющая прохлада.              Люмин прерывисто вздохнула, её ладони безвольно раскинулись на ковре из цветов, она не сделала ни одного движения навстречу. Тогда рука фантома сама скользнула по её предплечью, оглаживая шрамы от укусов гончих, и тёплые пальцы проникли в промежутки между пальцев женской руки, мягко фиксируя их в замке. Это было так правильно. Так сладко. И так… пугающе легко.              Он медленно, с каким-то благоговейным упоением вдыхал её запах — аромат горного ветра и далёких звёзд, смешавшийся с едва уловимым шлейфом подмятых под ними интейватов. Призрак жадно впитывал её израненную, истощённую суть. Своим мягким, невесомым дыханием за ухом он старался излечить её измученную душу, бережно, по крупице утягивая в себя ту острую боль, что мёртвым грузом сидела внутри Путешественницы.              Люмин услышала едва различимое, интимное причмокивание, и в то же мгновение её шею пробрал влажный, неожиданный порыв чужого языка. Кончик, кроткий, почти незаметный и робкий, принялся неторопливо расчерчивать по нежной коже морозные, кристально-прохладные узоры. Ирминсуль заставлял её тело безвольно расслабляться через эти ненапористые, успокаивающие ласки, прогоняя остатки адреналина. Когда девушка наконец уняла дрожь от непривычного, обманчивого ощущения и полностью покорилась такой близости, язык юноши на секунду отпрянул. Но лишь для того, чтобы с новой, гипнотической силой впиться в её кожу — только теперь уже всей своей горячей поверхностью. Её шею словно окутало ласковое, маленькое одеяло. Чужая слюна, тёплая и сладкая, медленно скатывалась вниз, мерно капая на её волосы, что податливо и покорно лежали на земле.              Наконец, разгорячённая от накатывающей, сладкой страсти плоть подалась вперёд — Люмин сама, неосознанно выгнулась навстречу этому напору. Слишком новые, ошеломляющие ощущения, слишком непривычные для её вечно собранного разума воина, они дарили истоме религиозное, неописуемое тепло. Сердце предательски замирало. Она с затаённым, болезненным нетерпением ждала, что же будет дальше.              Призрак с заметным, почти человеческим волевым усилием оторвался от её мокрой кожи. Он плавно привстал над ней, удерживая вес на локтях, и явил девушке своё лицо, затуманенное томной, обжигающей похотью. Этот взгляд, прячущий за собой синеву жестокого «оригинала» глаз, завораживал, заставляя Люмин содрогнуться от пугающей мысли: что прямо сейчас творится в объятом безумием разуме Ирминсуля, раз его золотой фантом способен демонстрировать ей нечто настолько интимное, глубокое и порочное?              Он тонкими, изящными пальцами захватил поля своей круглой шляпы, чья тёмная вуаль до этого мгновения укрывала девичье тело от ленивых порывов тихого ветра, и плавным движением отложил головной убор неподалёку, в густые заросли цветов. Его жадный до близости, затуманенный взор опустился на грудь девушки. От этого прямого, лишённого стыда взгляда Люмин внутренне сжалась, затаив дыхание. Сердце испуганно заколотилось о рёбра: она до дрожи боялась, что за этим знамением сразу же последует обволакивающее, властное прикосновение призрачных ладоней к подрагивающим, уязвимым полумесяцам её плоти.              Но мягкость, бездонная и сочащаяся из каждого движения фантома, не позволила ему проявить эгоизм. Призрак медленно отодвинулся назад, скользя вдоль её тела к коленям. Его ладони нежно прикоснулись к ней сквозь плотную ткань походных сапог, и под осторожным напором сильных рук её ноги послушно согнулись в коленях. После этого, раскинув её бёдра, он единым тягучим движением притянул девушку к себе. Всё произошло мягко, без резких рывков, без той бесцеремонной грубости, которой дышал реальный Скарамучча. Иллюзия действовала трепетно, словно ловила в измученном выражении лица Люмин хотя бы мимолётный намёк на отрицание, чтобы в то же мгновение покорно отступить и перестать.              Но Люмин не двигалась. Она могла лишь завороженно, словно под действием дурманящего, витающего в воздухе наркотика, наблюдать за всем этим интимным действом. Отрезать путь назад было поздно — ведь она сама попросила об этом. Ей незачем было отказываться от него и его исцеляющих, сладких ласк прямо сейчас, когда душа так отчаянно требовала забвения.              Когда их тела окончательно сомкнулись, и беззащитное лоно Люмин коснулось чужого паха, из её груди еле слышно вырвался надрывный, полный закипающей похоти стон, затерявшийся в шёлковом шелесте лепестков. Острое, удушающее стеснение и отсутствие какого-либо прошлого опыта давали о себе знать. Девичье лицо вмиг охватило пылающим, лихорадочным румянцем, а пальцы остервенело впились в податливую землю.              Его тёплая, лишённая привычного разрушительного веса ладонь медленно скользнула под подол платья, беспрепятственно оголяя нежную кожу бёдер, живота и талии. Люмин замерла в томительном предвкушении, но ожидаемого, спасительного перелива энергии, которого на самом деле до безумия хотелось в глубине души, так и не последовало. Каналы её тела оставались наполовину заполненными, не отозвавшись знакомым элементальным током.              Вместо этого на безмолвный суд фантома и его обозрение во всей своей пугающей красе вышли багровые, налившиеся кровью отметины от длинных пальцев и множественные тёмные синяки, усеявшие девичье тело после ночного безумия. Призрак смотрел на эти следы насилия словно на нечто глубоко, смертельно ранящее его собственную душу. От этого тяжёлого, неотрывного взора, прикованного к её телу, Путешественница нервно заёрзала на цветочном ковре. Она старалась перекрыть раны руками и стереть их своими кроткими движениями, спрятать их в лепестках, скованная стыдом.              Фантом, не поднимая головы, лишь плавно вскинул глаза снизу вверх, прямо на девичье лицо, одарив её новой, неодолимой волной лихорадочного смущения. Призрак слишком хорошо понимал, почему она так отчаянно стесняется. Он слышал её хаотичные мысли, отсекавшиеся резкой болью, точно кислое молоко в горячем чае, где-то глубоко в разбитом, уставшем сердце.              — Не думай о глупостях, моя милая, великая героиня, — прошептал он невероятно мягко, не отрывая от неё своего тёплого, полного рабского желания угодить, взгляда. — Ты самая прекрасная для меня, сколько бы уродливых шрамов на тебе ни оставили.              Казалось, эти сладкие, идеальные слова должны были подарить долгожданное успокоение, залечить кровоточащее эго, но нет — они возымели совершенно обратный эффект. Сладкая ложь только сильнее, панически заставила биться её и без того тарабанящее безумную чечётку сердце. Разум Люмин впервые по-настоящему содрогнулся от фальши происходящего.              Всё было… Порочно. Воздух вокруг них испуганно трепыхался, застывая в томительном ожидании греховного продолжения, но… это был только воздух. Сама атмосфера сгущалась, вымогая у неё уступку, однако Люмин чувствовала, что внутри неё нет той самой, вожделенно ожидаемой искры.              То, что сковывало её конечности и заставляло лицо пылать, было лишь базовым, первородным стеснением. Оно было заложено в неё самой природой, как в девушку с девственно чистым телом, никогда прежде не знавшим интимной близости. До этого её никогда не касались чужие мужские руки.              Кроме… настоящего Скарамуччи.              Было совершенно естественно испытывать этот стыд. Было естественно ощущать слепое плотское желание, подёрнутое зовом плоти и древним, заложенным в кровь инстинктом продолжения рода.              Но было неестественно думать о другой личности, об «оригинале», когда её с такой нежностью ласкал кто-то другой.              Кроме этой слепой, животной химии она не чувствовала абсолютно ничего. Никакой душевной связи. Никакого ментального слияния, которого так настойчиво требовал от неё собственный разум.              Фантом, словно не замечая её внутреннего оцепенения, продолжил свой гипнотический танец исцеления. Его тёплые, длинные пальцы скользнули по её обнажённой коже, оглаживая плоть сугубо вокруг тёмных гематом. Движения призрака были настолько едва ощутимыми и бережными, будто он скользил ладонями по воде, боясь поднять малейшую рябь. Он отчаянно, всем своим искусственным существом пытался загладить вину оригинала. Пытался вытравить, излечить из её памяти ту ночную жестокость одними лишь этими хрустальными, благоговейными прикосновениями.              Призрак плавно отодвинулся немного назад, давая ей рассмотреть свой янтарный, преданный взор. Его голова опустилась ниже. Люмин втянула в себя воздух, когда мягкие, сухие губы фантома трепетно коснулись первой расплывшейся гематомы на её животе. Поцелуй был невесомым, как падение лепестка на иссушённую землю. Фантом не оставлял следов. Он не кусал, не клеймил её кожу, как это делал настоящий Скарамучча. Он лишь упрямо, послушно спускался поцелуями ниже, к линии бёдер, обводя губами каждый багровый синяк, оставленный ногтями Предвестника. Его губы скользили по девичьей коже, оставляя за собой шлейф прохлады и мурашек, которые не согревали, а лишь сильнее пронизывали Люмин изнутри.              Она лежала посреди поля своей погибшей родины, ласкаемая идеальной копией своего злейшего врага, и с каждым новым, безупречным поцелуем в её груди разрасталась глухая, звенящая пустота. Ловушка захлопнулась, но вместо сладкого забвения она принесла ей леденящее душу отрезвление.              Оставив свою широкую, тёплую мужскую ладонь покоиться под бедром девушки, фантом слегка сжал уязвимую плоть сильнее, направляя её, и вновь плавно потянулся к её лицу. Призрак бережно прильнул губами к хрупким ключицам Путешественницы, прижимаясь своими бёдрами к ней ещё плотнее, ещё ощутимее. Система искусительно давала ей простор для того, чтобы заземлиться, потереться об него и получить чистое физическое удовольствие самой — запретный соблазн, которым истощённое тело Люмин воспользовалось неосознанно, повинуясь слепому животному импульсу. Складки изнывающей нижней плоти жадно, до тупой боли впились в твёрдое, податливое тело призрака, врезаясь в него самой чувствительной своей точкой и начиная рвано двигаться в собственном, лихорадочном такте. Ложный рай Ирминсуля обволакивал её, утягивая на самое дно.              В этот пиковый, затуманенный истомой миг она отчаянно захотела поцелуя. Люмин безмолвно, беззащитно проговорила это запретное желание в своих мыслях, полностью открываясь под встречный выпад фантома. Он послушно упёрся ладонью в землю и медленно, гипнотически начал погружаться в её личное пространство, не сводя глаз. Казалось, ещё одно краткое мгновение, ещё один порыв согретой ласками шеи вперёд, и случился бы этот греховный поцелуй, но…              Её собственные пальцы, внезапно взметнувшись вверх, стали непреодолимым препятствием, намертво перекрывшим заветное прикосновение.              Она отчётливо, испугав саму себя до леденящего ужаса, проговорила в мыслях, сокрушая иллюзию на корню:              «Хочу поцелуя… Со Скарамуччей… А не с его двойником».              Люмин резко открыла зажмурившиеся до этого глаза и оцепенела. Вся напускная, приторная нежность вмиг сползла с лица призрака, точно дешёвая краска. Она завороженно наблюдала, как хищно, с подлинно искусственной жестокостью перевёл на неё свой взгляд золотой фантом, одарив девушку злобной, глумливой улыбкой исподлобья. Настоящий Скарамучча никогда бы так не улыбнулся — это скалилась сама сеть взбесившихся артерий.              Он медленно отпрянул, искренне наслаждаясь тем, как токсичное осознание своей порочной сути горячей волной расходится по её венам и мыслям. Ирминсуль безжалостно обнажил её постыдную правду: Люмин предпочла настоящую, обжигающую и жестокую реальность фальшивке — ложному желанию отдаться в чуткие и ласковые руки.              Её подсознание жаждало подчиниться напористым, лишённым всякой ласки, холодным рукам несостоявшегося божества. Не Странника, стёршего своё прошлое. Не выдуманной, покорной противоположности Сказителя. Ей нужен был только он. Вся его изломанная, опасная суть. Полностью. До самого дна.              В то же мгновение бесконечное пространство, простиравшееся до самых горизонтов и усеянное белоснежными интейватами, с глухим хлопком схлопнулось. Иллюзия рассеялась, точно сухой пепел на ветру, вернув распластанное на сырой земле тело девушки в душную, пахнущую гарью петлю чащи Апам. Туда, где Ирминсуль вырвал её из реальности и утянул в свой морок лишь для того, чтобы заставить признаться в этой страшной истине.              Её сердце пропустило удар и испуганно замерло в тягостном, болезненном ожидании неминуемой встречи с настоящим Предвестником.             

***

                    — Тц, — досадное, токсичное цоканье сорвалось с его губ, эхом разнесшись в звенящей пустоте.              После той ослепительной, яростной вспышки света, которую Люмин вырвала из собственного тела, воздух всё ещё пах палёной гарью, напоминавшей сожжённый металл. Сказитель раздражённо сощурился, чувствуя, как внутри закипает злость на самого себя: перестарался. Слишком сильно прижал. Спугнул свою подбитую канарейку.              Как только зрение окончательно вернулось, а перед глазами перестали плясать белёсые пятна, Предвестник сразу же рванул по её следу. Оседлав потоки анемо элемента — точь-в-точь такие же, какими пользовалась сама Путешественница, отчаянно пытаясь оторваться, — он стремительно нагонял её. Ему было почти смешно. Даже с теми крохами элементальной мощи, что он влил в неё, она физически не могла тягаться с ним в скорости. Пытаться сбежать от него сейчас — всё равно что поставить хрупкую, крошечную фарфоровую статуэтку из лавки «Миньсин» и начать доказывать её величие, сравнивая с неприступным, леденящим пиком Драконьего Хребта. Она была обречена.              И, как бы иронично и горько это ни звучало, ему сейчас чертовски помогал опыт полётов, оставшийся с тех времён, когда он бродяжничал в облике Странника. Пожалуй, это было единственное, что принесло хоть какую-то пользу в этих проклятых петлях Ирминсуля с той позорной поры, когда он по собственной воле слабодушно притворялся беззащитным слабаком.              Вдруг она бесследно пропала. Всякое её присутствие в один миг полностью стёрлось.              Она поняла, что он наступает ей по пятам, и сумела как-то скрыть себя? Невозможно… Не так, чтобы скрыть и ауру с жизненной силой самого Сказителя. Это опять был этот чёртов Ирминсуль со своими издевательскими фокусами?              Как же сильно его это раздражало.              Скарамучча остался один посреди безмолвных деревьев. Отрезав и заглушив в себе любые слабые, тревожные мысли, Предвестник принял единственно верное решение — ждать, лишь бы не позволить собственному разуму сойти с ума ещё больше от этой давящей на него неизвестности.              Он вернулся назад к кратеру, до сих пор не остывшему после их ночного столкновения. Из редких, рваных расщелин обугленной земли до сих пор лениво клубился сизый пар, стремясь раствориться в неприветливом небе, но потоки ревущего ветра бесстрастно сметали его в сторону, заставляя едкий запах гари и палёной озоновой земляной плоти врезаться прямо в нос юноши.              Скарамучча всматривался в этот провал, гипнотизировал его долгие, томительные минуты, которые растягивались, казалось, в бесконечные часы. Но это страшное зрелище дарило странный покой. Оно служило наглядным манифестом той невероятной, колоссальной мощи, что сокрыта внутри его тела — ведь увиденное было лишь песчинкой, случайной искрой истинного величия. Кратер манил, напоминая о сладостной, первобытной муке на ещё зелёной, не выжженной траве. О его личном балласте, безвольно растекающемся под тяжёлыми ладонями.              Его до безумия, до дрожи в суставах заводили эти воспоминания. Заводило то, как послушно Люмин барахталась в его руках — рвано, слабо, в тщетных и будто совсем не упрямых попытках вырваться.              Словно бы девка с самого начала прекрасно знала, что любое её сопротивление перед ним абсолютно бесполезно.              Он горько, криво усмехнулся своим мыслям. И продолжил покорно ждать, с головой утопая в этих грязных, запретных воспоминаниях.              Но теперь вместо бесконечных минут он отсчитывал секунды. Каждое краткое мгновение в его сознание раскалённым клеймом била безумная ревность, причиняя почти физическую, невыносимую боль.              Наверняка. Наверняка эта девка сейчас находится с тем золотым ублюдком, покорно принимая его фальшивую нежность.              Предательница. Люмин не имела ни малейшего права подставляться под кого-либо ещё, кроме него самого. Она принадлежала ему — до последнего вздоха, до последней капли энергии. Она не имела права отдаваться даже фальшивке, сотворённой по его образу и подобию.              В мыслях издевательским эхом пролетели недавние слова призрачной Люмин — той покорной марионетки из леса, которая шептала ему про абсолютную бесполезность сокрытия своих истинных чувств от взора системы.              Может… может, если он переступит через себя и пойдёт на попятную, Люмин наконец вернётся к нему? Может, тогда Ирминсуль сжалится и отдаст её обратно?              Скарамучча снова был абсолютно бессилен перед волей судьбы, и это заставляло его дико, неистово страдать. Он снова допустил ошибку, промахнулся совсем немного, самую малость — и теперь платит за это колоссальную, несоразмерную цену.              Одиночество. Оно давило на грудь, лишая возможности сделать вдох.              Не в силах совладать с этой пустотой, он переступил через собственную гордость. Решил пойти на унизительный компромисс, навязанный артериями. Не меняя позы, Предвестник медленно закрыл глаза и единым волевым усилием вывел свой разум из Грёз, руша возведённые ранее неприступные стены, мешающие Ирминсулю копаться в его голове.              Теперь его сознание снова было как на ладони для артерий. Скарамучча чувствовал себя обнажённым и уязвимым. Его тошнило от собственной слабости перед лицом грёбаной системы, но глубоко внутри наконец стало легче. Заслоны пали. Обращаясь напрямую к невидимому разуму Ирминсуля, он безмолвно, с глухой и леденящей яростью прорычал в своих мыслях:              «Я сыграю по твоим правилам. Больше никакой силы Грёз».              Он напряжённо ждал, что прямо сейчас что-то случится. Рассчитывал, что артерии, получив его добровольную капитуляцию, наконец-то вернут ему то, что принадлежало ему по первейшему, неоспоримому праву хозяина. Но вслед за его мысленным пактом ничего не произошло — пространство вокруг дымящегося кратера по-прежнему окутывала всё та же звенящая, издевательская тишина.              Скарамучча продолжил безмолвно ждать посреди пахнущего гарью леса, с каждой потерянной секундой злясь всё сильнее. На чёртовы артерии, на самого себя, уступившего давлению системы, и… на Люмин. На эту невыносимую девку, которая посмела сбежать. На несчастье Путешественницы, теперь за весь этот унизительный кошмар, за каждую вылитую каплю его бескрайнего терпения отыграться сможет только она одна. Он лично выжмет из неё всю душу.              Только бы найти её снова. Только бы увидеть знакомый золотистый силуэт посреди этого пепла.              И вдруг посреди его собственных, кипящих злостью мыслей раздался звон — надломленный, оглушительный, окутывающий сознание тяжёлой волной. Этот звук, подобно тончайшей игле, проникал в самые потаённые уголки разума, заполняя их вибрирующим гулом, от которого пальцы свело крупной дрожью. Юноша замер, едва удерживая себя на ногах, не понимая, что происходит. В его голову бесцеремонно вторгалась чужая, неизведанная боль, не похожая ни на один человеческий кошмар. Его суставы сковало мертвящим холодом, словно сама система насильно переписывала его суть.              Но гул унялся так же резко, как и начался, оставив после себя лишь фантомный звон в ушах. И среди этой звенящей тишины, словно далёкое, едва различимое эхо, он отчётливо услышал:             

«Хочу поцелуя… Со Скарамуччей… А не с его двойником».

             Признание, раздевающе честное и отчаянное, повторялось внутри него, отскакивая от невидимых стен и бесконечно вторя его собственному тяжёлому дыханию.              Эти слова, пронзительные в своей беззащитности, в один миг слились с вкрадчивым, обманчиво мягким голосом фальшивой, золотой Люмин. Они дополняли друг друга, подталкивая Сказителя к верному, скрытому решению загадки этой петли, создавая созвучную его чувствам симфонию:             

«Думаешь, мы здесь из-за этого?»

      

«Чем самолично завязал себе руки»

      

«Ты заблокировал свои мысли от нас, Сказитель…»

      

«Сам, из-за своей глупой гордости, перекрыл путь к самому быстрому выходу из этих петель»

             Неужели… очередная уловка Ирминсуля? Издевательская иллюзия, созданная, чтобы потешить проклятую систему. Скарамучча чувствовал, как его вновь подцепили на невидимый крючок, безжалостно забавляясь, словно кошка со спутанным клубком. А ему — безвольному, запутавшемуся сплетению нитей — не оставалось ничего, кроме как послушно падать вниз, подчиняясь чужой воле. В его голове никак не укладывалось: Люмин действительно жаждала его… поцелуя? Поцелуя оригинала, а не идеальной копии? Или артерии просто сводили его с ума? Стоило признать — пока что у них это получалось даже слишком хорошо. Рассудок трещал по швам, ведомый чужим, вкрадчивым шёпотом, застрявшим в голове.              В сознании Скарамуччи воцарился хаос, но долго терзаться сомнениями ему не позволили — магия земли колыхнулась, знаменуя её возвращение.              Она вернулась.              До безумия, до скрежета сжимая челюсти от невыносимого неведения, Сказитель едва удержал себя на месте. Животный, собственнический инстинкт требовал рвануть к ней навстречу, сорвать все маски, повалить в дорожную грязь и сожрать заживо жестокими расспросами. Причинить боль. Обнять.              Но Предвестник силой заставил бурю внутри утихнуть. Он не имел права на ошибку. Пускай глупая птичка сама, добровольно залетит в эту расставленную клетку. Пускай расправит крылышки под вопросами, имитирующими заботу, пока он будет досконально, но аккуратно перебирать и считать каждое пёрышко. Лишь затем, чтобы внести новые наблюдения в протокол собственных экспериментов.              Пускай…              Она приближалась постепенно, боязно, с крайней осторожностью — словно загнаный зверёк, который чует запах капкана, но всё равно обречённо делает шаг вперёд, не в силах сопротивляться неизбежному. Он отчётливо услышал её рваные шаги ещё в нескольких десятках метров от себя и понятия не имел, что делать со своими взбесившимися чувствами. В его груди полыхали одновременно слепая ярость и дикая, порочная радость. Скарамучча отчаянно боялся спугнуть её любым лишним, резким движением и совершить ту же глупую ошибку, что совершал всегда — отпустить девку без заслуженного, жестокого наказания.              Она подошла уже совсем близко, остановившись в нескольких шагах от края дымящегося излома. Сказитель наконец-то расслышал её еле различимые, тяжёлые хрипы и тихие стоны, издаваемые телом естественным образом при ходьбе. Люди… слишком примитивные, изнеженные существа, привыкшие к постельной мягкости и к возможности просто купить продукты в лавке. Они напрочь позабыли, что такое настоящая, дикая охота. Позабыли, каково это — выживать в диких условиях и контролировать каждый шорох. Эти тихие, до боли знакомые звуки её дыхания обволакивали всё его нутро, успокаивали взвинченные нервы до колючих мурашек по коже. Но юноша всё так же высокомерно не решался обернуться к ней лицом. Он спиной, каждым суставом слышал, как сильно она сейчас дрожит перед ним.              Люмин сделала ещё один тяжёлый шаг вперёд, остановившись в паре метров от его застывшей спины. Воздух между ними, отравленный озоновой гарью, казался почти осязаемым, твёрдым. Скарамучча не оборачивался, но по едва заметному натяжению его плеч она знала: он ждёт ответа. Она знала, что он зол. Знала, что любая ложь сейчас станет для неё смертным приговором.              — Ты спрашивал, чего мне хочется на самом деле, — еле слышно, но удивительно твёрдо заговорила Люмин, заставляя свой сорванный голос звучать ровно перед лицом неминуемой опасности. — Спрашивал, что я делала с твоим фантомом в лесу. Я скажу тебе.              Поля его круглой шляпы едва заметно качнулись, сопроводившись звоном колокольчиков. Для девушки отзвуки язычка о бьющиеся стенки показались набатом на собственных похоронах. Юноша медленно, с убийственной, ледяной грацией развернулся к ней лицом. Его полуночно-синий взгляд исподлобья, полный дикой, собственнической паранойи, впился в её раскрасневшееся лицо, одаривая Путешественницу новой волной стыда и страха. Он молчал, скрестив руки на груди, высокомерно ожидая жалких оправданий или очередной вспышки ярости.              Но Люмин больше не собиралась прятаться. Сделав уверенный шаг навстречу, она показала, что готова идти до конца и обыграть его на его же поле. Она принимала этот бой, но по своим правилам — правилам тонкого, выверенного расчёта, где каждый факт бьёт точно в цель, а самое сокровенное остаётся между строк.              Это было тем, чему научил её настоящий Сказитель.              — Мне хочется того, что у фантома никогда не будет, — раздевающе честно произнесла она, глядя прямо в его сузившиеся глаза. — Ты говорил, что тебе они показывали то, что подсознательно хочется. Мне — нет.              У Предвестника глаза ненадолго упали в пол. Она не оправдывалась — она делала свой ход в их затянувшейся партии. В его голове за секунду пронеслись десятки трактовок её слов, но гордыня не позволила выказать замешательство. Задавать уточняющие вопросы значило признать, что она застала его врасплох. Ему оставалось лишь принять её условия и опираться на то, что девушка говорила, а не на то, что недосказала.              — Твоя очередь, — Скарамучча наконец прервал молчание, возвращая к ней холодный, изучающий взгляд.              От его низкого, вибрирующего голоса у Люмин по коже пробежали мурашки — в этот миг ей показалось, будто она не слышала его как минимум несколько бесконечных, изнуряющих дней.              Но… и это всё?              Люмин на некоторое время опешила, растерянно замерев у края кратера. Внутри противно укололо разочарование. Он принял её уклончивые слова? Вот так просто? Шестой, невыносимый в своей упрямости, Предвестник — и вдруг принял её туманный ответ? Принял этот ответный удар, беспомощно увязший в его ледяном молчании, словно в трясине? Смолчал, отказавшись от привычных издевательств?              Почему? Она ведь была уверена, что он ревнует её.              Она ждала, что Скарамучча станет цепляться за оговорки, высмеивать её, яриться или силой выпытывать подробности. Но Предвестник просто замолчал, отдавая ей право хода.              Люмин перестала что-либо понимать. Неужели… она выдумала эту его собственническую паранойю? Какая глупость.              Её разум лихорадочно пытался сообразить, какую тему затронуть дальше, чтобы не показать собственное смятение. Не желая выдавать свою заминку, она глубоко вдохнула пахнущий пеплом воздух и задала самый насущный, по-настоящему пугающий её вопрос:              — Как я осталась жива после вчерашней ночи? Тот взрыв… Он был в разы сильнее, чем на Драконьем Хребте.              Сказитель медленно перевёл на неё свой тяжёлый, антрацитовый взгляд. На его лице не отразилось ни капли сочувствия — лишь холодный, почти научный интерес.              — Мне казалось, великая Путешественница должна знать собственное тело куда лучше, чем я, — лениво, почти скучающе растягивая слова, отозвался юноша. — Но, опираясь на мои личные ощущения, могу предположить следующее. Если представить, что раньше твоё тело напоминало узкую пробирку, то теперь это — широкая алхимическая колба. Если кипятить в них жидкость, во втором случае пару и давлению есть куда расширяться. Шанс раскола при нагреве и бурлении гораздо меньше.              — Понятно, — Люмин ненадолго призадумалась, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком. — Значит, я с каждым новым разом смогу впитывать в себя больше…              Она нехотя опустила голову, изо всех сил притворяясь, будто стоять здесь и пристально разглядывать лицо Сказителя для неё — абсолютная, ничем не примечательная обыденность. Юноша лишь утвердительно и едва заметно кивнул, скользнув взглядом по её пылающим щекам.              Её ладони, спрятанные в складках платья, сжались в кулаки, но внешне она старалась сохранять абсолютную, воительскую неподвижность.              Скарамучча сделал медленный, хищный полушаг вперёд. Поля его круглой шляпы качнулись, заставив колокольчики снова выдать короткий, звенящий всплеск, который разрезал душную тишину кратера.              — Куда фантом утащил тебя? — заговорил он, и его голос, обжигающе холодный, упал до опасных низов. Юноша требовательно наклонил голову набок, буравя её взглядом исподлобья.              У неё в голове тут же пробежало предположение: он всё-таки преследовал её. Неотступно шёл по пятам даже после той вспышки. Люмин отчётливо услышала в этом вопросе скрытую угрозу, сквозившую в каждом его движении: убежать от Шестого Предвестника не получится. Больше никогда. Но, прислушавшись к затихающему пожару в собственной груди, она осознала — бежать ей больше и не нужно.              — В… отдельное пространство, — выдохнула она, глядя прямо перед собой.              Она застыла с напускным безразличием, упрямо вскинув подбородок. Посвящать его в постыдные подробности того, что происходило между ней и его копией посреди интейватов, Люмин не собиралась. Это и был весь её лаконичный ответ — один вопрос, один сухой факт, точно по правилам их игры. Ограничившись скупой правдой, она дождалась, пока его синие глаза вновь хищно впились в её собственные, и продолжила опасную игру.              — Почему ты тогда не остановился, в лагере? — её голос капельку дрогнул, но взгляд остался прямым. — Ты же прекрасно знал, Фатуи, что я могу умереть.              Мужские плечи передёрнуло от короткого, злого смешка. Скарамучча закинул голову назад, обнажая бледную шею, а затем снова резко опустил взор на неё. Мужские пальцы начали нервно постукивать по скрещённым на груди рукам, выбивая рваный ритм.              — Твоя боль, — заговорил он, пытаясь унять внутреннее раздражение. — Когда ты испытываешь её, поток увеличивается в несколько раз. Для меня это как попытаться закрыть прорвавшую плотину голыми руками. Я не могу этого сделать.              На мгновение в её воспоминаниях пролетело его выражение лица в тот самый момент. Тогда, у костра, Путешественница уже почти безвольно приняла свою страшную судьбу и была готова умереть, унеся с собой свою гордость воина и любящей девушки, но глубоко внутри неё всё же отчаянно теплилась хрупкая, глупая надежда. Надежда увидеть, заметить, почувствовать, как за неё переживают.              Переживает… по-настоящему близкий и дорогой для неё человек.              Люмин вспомнила, как он страдал в ту секунду. Как в изгибе его тонких бровей, побелевших губ и напряжённых носогубных складок явственно проглядывалась эта невозможность прекратить истязание, даже при всём его желании остановиться.              — Что ты чувствуешь, когда я вливаю в тебя свою силу? — бесцеремонно перебил интимные мысли девушки Сказитель.              Он сделал ещё один полушаг вперёд, заставив колокольчики на подвязках шляпы звякнуть, и хищно заглянул ей прямо в глаза.              Она испуганно отступила назад, разрывая дистанцию, чем явно разозлила стоящего напротив неё Предвестника. Её ладонь неосознанно взлетела вверх и прижалась к шее — прямо к тому месту, где ещё недавно скользил язык фантома. Она тщетно пыталась спрятать от реального Скарамуччи следы своего позора.              Люмин бы соврала самой себе, если бы посмела сказать, что этот вопрос её ни капли не смутил.              — Чувствую, как меня заполняют потоки четырёх стихий, Бездна… — она отчаянно пыталась увести разговор в безопасное, тактическое русло. — Но сила Бездны почти сразу растворяется внутри… Может, это связано с тем, что я могу впитывать её без вреда для тела…              Она резко осеклась, смотря на него снизу вверх, вопросительно и настороженно — прощупывала, достаточно ли Предвестнику будет такого технического ответа. И не зря. Сказитель был явно, глубоко недоволен этой жалкой попыткой спрятать чувства за сухими фактами. Его плечи дёрнулись, а синие глаза опасно сузились.              — Я и так даю тебе слишком много поблажек, — процедил он сквозь зубы, и его пальцы дёрнулись, царапая ткань на собственных локтях. — Твои трусливые недоговорённости выводят меня из себя. Говори всё.              Она попалась. Но припираться не стала — слишком мало сил осталось для гордости.              — Боль… — задрожав едва заметно сильнее, послушно продолжила Люмин, но снова запнулась, раздумывая, стоит ли вообще озвучивать следующее. — Словно в меня вливают лаву — иногда она течёт медленнее, обволакивает полностью…и…              Она не могла заставить себя сказать это вслух. Не могла. Потому что глубоко внутри не была до конца уверена: это запредельное, наркотическое упоение происходило из-за самого элементального прилива сил, или из-за того, что к её обнажённому телу в тот момент прикасался мужчина. Конкретный мужчина. Скарамучча.              — И? — нетерпеливо, хищно поторопил её Предвестник, делая ещё один рваный шаг вперёд и нависая над ней так близко, что поля его шляпы едва не задели её лоб. В его взоре горело опасное, садистское любопытство.              Она снова захотела отступить назад, спасаясь от нежеланной близости, но вовремя поймала злобный, непрощающий взгляд. Люмин замерла, и её пятки ещё сильнее впились в обугленную землю.              — Н-наслаждение… — выдавила она сквозь пересохшие губы, чувствуя, как лихорадочный румянец затапливает шею. — В какой-то мере. Это… приятно. Словно опуститься в горячую ванную после долгой дороги…              Это робкое сравнение пришло ей в голову как раз кстати. Оно не опошляло её признание до конца, не выставляло её извращенкой в его глазах, но при этом чертовски точно описывало то зыбкое, обволакивающее тепло, которое она испытывала каждый раз, когда касалась его. Жаль только, что на девичьем лице, вопреки её осторожным словам, всё было написано куда отчётливее и ярче.              Она неумело врала ему прямо в глаза, но Шестого Предвестника это ни капли не злило. Напротив — его плечи расслабились, а губы тронула едва заметная, высокомерная усмешка. Её трусливая попытка защититься его искренне умиляла.              Люмин до болезненных коликов в животе хотела прямо сейчас парировать этот удар и спросить у него что-то столь же интимное, глубокое. В её мыслях вертелось: «Чего ты хочешь на самом деле?» или «Что ты сам чувствуешь при переливе сил?». Её губы даже беспомощно разомкнулись в попытке вытолкнуть эти слова, но гордость и страх внутри взревели — слишком рано. Она не только сама не была готова к его ответному объяснению, но и не уверена, что сможет выдержать последующей за этим боли.              Поэтому Люмин решила резко копнуть в саму суть ловушек Ирминсуля. Заодно, если у Сказителя выдастся на это подходящее настроение, она сможет выведать у него нечто куда более сокровенное.              — Ты же… — она заставила свой голос звучать холоднее, переводя фокус игры на него. — Видишь моего призрака в лесу?              — Не только, но да, — коротко и ожидаемо ёмко ответил Скарамучча.              На его бледной шее начала подрагивать жилка, выдавая, как сильно этот вопрос задел его за живое. Юноша демонстративно отвёл свой взгляд в сторону дымящегося кратера, пряча глаза под широкими полями шляпы.              Люмин затаила дыхание. Она тут же всё поняла. Отчасти то сокровенное, чего Сказитель так подсознательно желал, — это была она. Сама Люмин. Только вот… фантомы Ирминсуля могли вести себя по-разному, паразитируя на чужих слабостях. Каким именно порочным проявлением была её золотая фальшивка для него? Какими струнами его дикой, собственнической ревности она управляла? И кто ещё, кроме неё, виделся Шестому Предвестнику?              Пока Путешественница терялась в догадках, Скарамучча медленно повернул к ней голову. Перевод темы на фантомов его не устроил — он слишком явно выдал свою уязвимость и не получил нужного ответа о её чувствах. Заметив её секундное оцепенение, Сказитель решил перехватить инициативу. Он пошёл на коварный обманный манёвр, точно ударив по их общему прошлому, чтобы выудить из неё крупицы искренности и проверить, насколько глубоко она к нему привязалась.              — На Драконьем Хребте. Почему ты извинилась передо мной тогда? За что? — прозвучал его голос посреди метавшихся девичьих мыслей, на удивление трезво, без капли привычного яда. Юноша скрестил руки на груди, буравив её взором. — За тобой нет и никогда не было вины. Ирминсуль играется с нами, как с марионетками. Это система отняла у тебя силы, и она же поместила тебя в те условия. Ты была здесь совершенно ни при чём. Так зачем ты просила прощения?              Люмин невольно опустила глаза на свои подрагивающие пальцы, чувствуя, как внутри поднимается волна горькой, застарелой боли.              — Я начала воспринимать твою помощь как должное, — глухо отозвалась она, и её ресницы предательски дрогнули под его пристальным взором. — Это неправильно — трусливо ожидать спасения со стороны. Я… я не имею права называться героем, если в критический момент не способна банально постоять за саму себя. Если не могу никого спасти. Даже оставшись без своих элементальных сил.              — Говоришь так, будто знаешь всё на свете, — Скарамучча криво, хищно усмехнулся, прерывая её самобичевание. Его плечи передёрнуло от нервного жеста. — Герои — это лишь напыщенные, ограниченные глупцы, слепо желающие запечатлеть какой-то мимолётный подвиг и остаться в истории. Но это лишь иллюзорная, дешёвая пелена, Люмин. Впоследствии любого так называемого «подвига» толпа вспоминает вовсе не самого человека, а лишь сухой итог того, чего он когда-то добился. Ни одна живая душа в Тейвате никогда не скажет: «Этот герой помогал людям за просто так, из чистого благородства». Все будут как один твердить: «Он в одиночку расправился с чудовищем и отвоевал город». Самих героев не существует в природе. А те несчастные, кто глупо считает себя таковыми, — неизбежно становятся ничтожествами, ломающими свои жизни ради чужой похвалы.              — Я бьюсь вовсе не за чужое признание, — резко вскинула голову Люмин, и её взгляд вспыхнул прежним, чистым золотым огнём. Девушка подалась ненамного вперёд, упрямо сокращая расстояние между ними. — Я бьюсь потому, что это правильно.              — «Правильно»? — Скарамучча ядовито, хлёстко рассмеялся, и этот звук заставил колокольчики содрогнуться в высоком перезвоне. Он наклонился к ней почти вплотную, обжигая девичье лицо озоновым дыханием. — Не смеши меня, «великая героиня». Ведь руководствоваться этой слепой, выдуманной моралью — ещё хуже. Это высшая глупость.              Люмин застыла, но её ресницы предательски дрогнули от такой близости.              Переборов лихорадочный стыд, она решила ударить по его самому тщательно охраняемому секрету — по его, как ей казалось, собственной уязвимости.              — Тогда что насчёт тебя? — тихо, но честно парировала она, заглядывая под поля его шляпы. — Ты ведь сам когда-то воспринимал свои прошлые поступки как страшные, несмываемые грехи. Ты отчаянно хотел искупить их, когда скитался по Тейвату под именем Странника. Отрицай это сколько угодно, но я помню.              Лицо Предвестника мгновенно превратилось в ледяную, фарфоровую маску. Его синие глаза опасно сузились, а пальцы на скрещённых руках сжались, до хруста сминая дорогую ткань рукавов.              — И это… твой официальный вопрос в нашей игре? — нелецеприятно процедил он сквозь зубы. Слишком глубоко под кожу ему вонзилось это напоминание.              — Да, — неуверенно, но упрямо выдохнула Люмин, заставляя себя не отступать назад.              Скарамучча медленно, с издевательской неторопливостью выпрямился. Его губы изогнулись в кривой, хищной усмешке, а чернильный взгляд скользнул по её пылающим щекам с пугающим высокомерием.              — Думаешь, раз уж я когда-то заключил пакт с Буэр, то моё мировоззрение полностью поменялось, и я внезапно превратился в святого? — лениво, почти скучающе растягивая слова, бросил юноша. — Скажи мне, неужели твоя голова ни разу не допустила мысли, что я мог тебе тогда банально соврать? Что весь этот образ кающегося грешника был лишь удобной ширмой?              Люмин сердито прикусила нижнюю губу. Это была ложь. Чистая, защитная ложь, которой он пытался отгородиться от собственного прошлого. Сказитель ненавидел лжецов, считая обман высшим, самым презренным грехом — в этом и крылась вся суть жестокого Скарамуччи. И эта его поразительная черта, которая когда-то так неодолимо манила её к нему, целиком и полностью принадлежала и Страннику. Она не могла бесследно исчезнуть.              Настало время задавать вопрос Сказителю. Девушка вернула к нему свой медовый взгляд и увидела, как его глаза, жадные до близости, полыхнули опасным, алчным огнём. Юноша едва заметно качнулся вперед, словно повинуясь невольному порыву сократить дистанцию и выбить из неё всю правду здесь и сейчас. На его скулах проступили жёсткие желваки, а пальцы на скрещённых руках сжались, сминая дорогую ткань. Казалось, еще мгновение — и он сорвется на безжалостный допрос. Но Предвестник замер. Его зрачки на долю секунды расширились от леденящего укола потаенного страха. С колоссальным усилием Сказитель заставил себя отступить: его плечи неестественно расслабились, а лицо вновь приняло выражение ледяного, безупречного безразличия.              — Мой фантом, которого ты видишь. Какой он? — внезапно прервал противоречивые доводы в растрёпанных мыслях девушки его мягкий, вкрадчивый, успокаивающий баритон.              И это… всё, что его интересует?              Люмин на мгновение замерла. Внутри снова противно заскреблись сомнения. Неужели она действительно ошиблась? Ошиблась, выдумав его ревность? Он ведь кричал на неё в прошлый раз, выпытывая ответы. Так почему теперь, когда она послушно приняла бой, он задаёт этот пресный, отстранённый вопрос?              Скарамучча ждал её слов, но в изломе его тонких бровей сквозило пугающее осознание: он будто бы больше всего на свете сейчас не хотел услышать этот ответ. Или очередную, трусливую попытку солгать — она не понимала. Предвестник пожирал её живьём взором исподлобья, как бы заранее предупреждая девку хорошенько подумать прежде, чем из её рта вырвется хоть что-то, даже отдалённо похожее на враньё.              Разочарование внутри Люмин вспыхнуло отчаянной злостью. Раз он хочет фактов — она швырнёт их ему в лицо.              — Нежный, учтивый, — раздевающе честно выдохнула Люмин, чувствуя, как лихорадочный румянец вновь затапливает щёки. — Полная… полная противоположность тебя.              Она в эту секунду была готова поклясться: на бледном лбу Предвестника отчётливо, жирными буквами нарисовалось короткое и свирепое слово «Ублюдок».              — «Учтивый»? — издевательским голосом передразнил он девушку, кривя губы в глумливой гримасе. Но уже в следующее мгновение его лицо резко приняло прежнее холодное выражение, а голос упал до опасных низов: — Ты вообще понимаешь, как это звучит из твоего рта? Понимаешь, что если бы не моё милосердие, ты бы не то что не выжила в этих петлях, ты была бы убита мной ещё в Мондштадте?              Люмин заставила себя не шататься под его властным давлением. Пользуясь правилами игры, она мгновенно нанесла ответный удар, стараясь запрятать смятение:              — Так и что же из этого следует? Ты соврал мне тогда в Сумеру, когда сказал, что искренне хочешь искупить свои прошлые грехи?              — Я никогда не вру, — отчеканил он с глухим, звенящим давлением, от которого колокольчики на его шляпе испуганно замерли. — Никогда.              Чёрт его пойми что это значило на самом деле. Но допытываться — всё равно что пытаться ногой за один удар пробить тройную кирпичную стенку.              — Так ответь же мне, Люмин, ты боишься меня? — его баритон упал до опасного, вкрадчивого шёпота.              — Не боюсь, — слишком быстро, почти испуганно выпалила девушка.              Слова вылетели далеко впереди её собственных мыслей. И девушка мгновенно замолчала, до боли прикусив губу и обняв себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от собственного же признания. Лихорадочный, обжигающий румянец затопил её щеки. Маска безразличия треснула и осыпалась к ногам: наружу вырвалось всё то смущение и та бешеная, дикая тяга к «оригиналу», которую она так тщательно прятала. Её вело к нему наперекор любому здравому смыслу.              В её опустевшую голову больше не лезли никакие другие тактические уловки, а думать о чём-то, кроме собственного поспешного ответа и затапливающего всё её нутро, чувства, она более не могла.              Казалось, клубок этой загадки запутался только больше.              Но только не для него.              В чертах мужского лица и опасной полуулыбке вмиг прочиталась абсолютная уверенность. Последний эксперимент в затянувшемся исследовании был завершён, и решение, ответ на его вопрос встал в пазы. Сказитель понял: услышанное им ранее эхо не было издёвкой Ирминсуля. Это были её, настоящие мысли.              Её паническое, поспешное отрицание подтвердило худший кошмар и самую желанную надежду. Она действительно выбрала его — настоящего, опасного и порочного. Она принадлежала ему, и её чувства были сильнее инстинкта самосохранения. Это знание будоражило его существо до вскипания крови, заставляя сердце пропустить удар.              Под тяжёлым, каменным напором его взора, приблизившегося настолько близко, что тонкая ткань на груди Предвестника уже вплотную касалась её белого платья, Люмин оцепенела. Его синие глаза, словно светящиеся во тьме огни, безжалостно прожигали её насквозь, лишая последнего шанса спрятаться.              Совершенно не отдавая себе отчёта, ведомая лишь чистым, первобытным желанием, Люмин неосознанно потянулась навстречу, стирая последние, жалкие дюймы между ними. Ей отчаянно хотелось раствориться в его жёстких объятиях, уничтожить все границы — и тел, и губ.              Теперь они дышали одним воздухом. Скарамучча поймал это мимолётное движение и задал тот самый, роковой вопрос прямо ей в губы, едва не касаясь их своими:              — Так чего же ты на самом деле хочешь, «великая героиня»?              Она увидела. До порхающего сотнями бабочек в груди трепета увидела всю его одержимость, всю глубину того сокровенного знания, что он сейчас читал в её оголённых мыслях. Всё, что она так мастерски прятала до этого момента. Она поняла, что, если трусливо уйдёт от ответа тем же самым «Мне хочется того, что у фантома никогда не будет», ей не сдобровать.              — Ты и сам прекрасно понимаешь это, не так ли? — тихо выдохнула Люмин, чувствуя, как ткани их одежды шуршат от каждого рваного вдоха. — Но так как ты только что нагло нарушил правила нашей игры, я восстановлю их. Сейчас мой ход. Скажи мне, Фатуи, чего на самом деле хочешь ты сам?              Его взгляд стал жадным, ненасытным, незыблемо и порочно упивающимся каждым сорвавшимся с её губ словом, каждой тайной мыслью и каждым содроганием девичьего тела. Она боялась. Страшилась как никогда прежде в своей жизни услышать этот роковой ответ из уст Шестого Предвестника, но всё равно завороженно, преданно ждала его. Красивая, гордая голубка залетела в клетку и сама захлопнула за собой тяжёлую дверцу, выкинув ключ прямо к ногам хозяина. Пути назад больше не существовало.              Скарамучча не стал тратить слова. Его рука медленно, тягуче соскользнула предплечьем по её вздымающейся груди, заставляя Люмин втянуть в себя воздух, и бледная ладонь Предвестника властно опустилась на её мягкую, нежную щёку.              В само мгновение этого прикосновения на них обоих с ног до головы нахлынул оглушительный, до запредельного экстаза знакомый каждой частичкой тела элементальный перелив. Сказитель без остатка отдавал ей всего себя, вливая свою энергию в женское тело, а Люмин жадно, беспомощно испивала всё, что он давал. Испивала до последней капли, торопливо плавясь в его руках — точно так же ненасытно и дико, как Сказитель прямо сейчас смотрел в её расширившиеся, темнеющие от истомы золотые глаза.              Не было присущей в силу неопытности робости в их движениях, сковывающего стеснения. Они прекрасно, отчётливо понимали, что именно означало их расслабление в столь интимной обстановке.              Его губы хищно потянулись к её губам, и в ту же секунду произошло то самое, сокровенное и порочное, чего они оба так отчаянно вожделели на самом дне своего подсознания. Их языки рвано, неловко сомкнулись в обжигающем клейме, обливая друг друга скопившейся сладкой слюной, завязываясь в тугие узлы, расплетаясь и снова заходя на этот безумный круг. Они целовались так дико, точно прямо сейчас хотели без остатка стереть друг друга с лица земли, растворив в озоновом пламени Бездны.              В этот самый миг поток элементалей в разы усилился. Энергия ломанулась в Люмин, отдавая болючими, оглушительными шлепками прямо в девичью голову.              Он не мог отвести взгляд. Не мог, настолько прекрасное зрелище открылось перед ним. Она — смущённая, но жадная, впивающаяся и бесцеремонно врывающаяся своим тёплым языком в его рот. Она — удивлённая, но прекрасно до этого понимающая, что подписывает смертный приговор. Она — у которой стягивает колени в приятной судороге, и которая продолжает строить из себя сильную, лишь бы не упасть в его глазах. Она — отводящая взгляд и прячущаяся за веками лишь в моменты, когда ей нужно было вздохнуть.              Она — «великая героиня», распластанная перед ним, сознавшаяся в своих грехах, принявшая его демонов, его самого.              На секунду её тело инстинктивно содрогнулось. Но его прохладные пальцы, до этого покоившиеся на щеке, при первом же намёке на сопротивление и секундном желании Люмин отречься от этой муки, властно и жёстко обхватили женскую челюсть. Скарамучча силой заставил её держать голову чуть выше — всё ради того, чтобы его мокрый язык как можно дальше, глубже и ненасытнее уходил в её раскрытый рот.              [https://vk.com/wall-209721230_143]              К чёрту её секундные страхи. К чёрту её хрупкие чувства. Пускай весь этот мир горит селестианским огнём — он её из своих рук так просто больше не отпустит. Не в этот раз.              Он до сумасшествия не хотел выпускать её из себя. Всей своей сутью жался к ней, панически боясь спугнуть, но свою часть сделки ему было необходимо выполнить до конца. Юноша на мгновение отпрянул, разрывая плотный замок, давая Люмин спасительные несколько секунд, чтобы сделать глоток воздуха, и ответил — без капли стеснения, с обжигающим, требовательным давлением прямо в её губы, которые только что ненасытно обсасывал и кусал:              — Хочу уничтожить тебя и этот мир.              Не теряя больше ни единой заветной секунды, Скарамучча снова властно вошёл в её раскрывшийся рот мокрым языком, уже заранее предвкушая, как много всего порочного и интересного ждёт их впереди.              Пространство под их ногами истошно затрещало. Земля, влажный воздух, сдувающий их ветер, приходящий со стороны огромного кратера, вся чаща — всё с громким цифровым хлопком раскололось, и иллюзия начала стремительно рассыпаться на мириады сияющих золотых пикселей, утягивая сплетённые тела героев сквозь время — всё ближе к месту, где задыхалось Сердце системы. Наконец-то ими был сделан очередной, короткий шаг в нужную сторону. В следующую петлю.