Хочу, чтобы ты сломался

      Путешественница. Легендарная, великая героиня Тейвата, упрямо волочащая за собой шлейф из вычурных регалий. Член Гильдии искателей приключений, незаменимая спасительница, Почётный рыцарь Ордо Фавониус… Она находила признание в каждом уголке земли, куда ступала её нога, с лёгкостью завоёвывая абсолютное доверие самых влиятельных и высокопоставленных фракций: будь то группировка Цисин в Ли Юэ, благородный клан Камисато в Инадзуме, высокомерная Академия вместе с советом Мудрецов в Сумеру или погрязшая в грехах крепость Меропид в глубинах Фонтейна. Везде — героиня. Везде — самоотверженная защитница каждого, кто удосужился слезливо попросить о помощи. Дошло до абсурда: теперь она ещё и носительница Древнего имени из Натлана, совершившая очередной пафосный подвиг, якобы спасший весь Тейват от гибели.              Казалось, за какие-то жалкие пару лет эта девчонка умудрилась нагрести себе титулов больше, чем Скарамучча сумел заработать за пятьсот лет своего скитания по этому прогнившему, лицемерному миру.              Впрочем, он не особо-то и пытался выгрызть себе место под Луной. Ему было всё равно. Он привык к многочисленным именам, которым его награждали людишки.              И умирали.              А он продолжал нести их волю. Он чувствовал, как танцует с мертвецами, подобными ей. Путешественнице. «Героине» всего Тейвата.              Люмин.              Пустышка. Раздутый из ничего миф.              Всё, что он когда-либо видел в ней, — это слабость, граничащая с глупостью.              Вспоминая их редкие столкновения лицом к лицу, Сказитель неизменно приходил к одному и тому же выводу: её шкуру всегда кто-то спасал. Астролог Мегистус в Мондштадте, трусливо утащившая её из-под его удара; Яэ Мико в Инадзуме, выторговавшая её жизнь за Сердце Бога; сострадательная Нахида в Сумеру, сотворившая ради неё бесконечную сансару.              Не будь рядом этой бесконечной вереницы нянек, «великая спасительница» не стоила бы и одной паршивой, стёртой моры. Она померла бы бесславной, жалкой смертью в самый первый день своего появления в Тейвате, оставшись лишь безымянным трупом в придорожной канаве.              Она никогда не была ему интересна. Более того — она раздражала его до зубного скрежета каждый раз, когда до ушей тогдашнего Шестого Предвестника доносился лепет подчинённых: «Путешественница сделала то, Путешественница преуспела в этом…». Фатуи превозносили её, точно сошедшую с древних фресок Богиню, трепетали перед её именем и уважали как непобедимого воина.              Её? Это было уморительно смешно. До колик, до дикого, хриплого смеха. Захотел бы он искренне её тогда стереть — стёр бы без капли жалости, раздавил бы, как назойливое насекомое, и никакая «славная легенда» даже не успела бы зародиться.              И каждый раз, когда он слышал про её очередной подвиг, говорил себе «Если бы не моё милосердие к этой смертной девке, здесь было бы гораздо тише. Осточертело». Скарамучча до последнего тешил своё эго мыслью, что её жизнь — лишь его затянувшаяся милость.              До того самого дня, пока эти жалкие мошки не победили его. Из-за одной-единственной ошибки. Какая ирония: раздавить без всяких трудностей горстку ничтожеств бесчисленное количество раз, чтобы потом потерпеть самое унизительное поражение.              Та битва в Сумеру, когда его — без пяти минут новорожденного Бога — швырнули с небес на грязную землю, выжгло в его душе незаживающее клеймо.              Он устал. Более это было невозможно выносить. Его жизнь раз за разом превращалась в ад из-за единственной промашки. Совсем крохотной ошибки.              Последовавшее за этим безумие обернулось ещё более изощрённой ментальной пыткой. Пытаясь исправить содеянное, он стёр себя из Ирминсуля, лишился имени, грехов и памяти, превратившись в омерзительно добродушного, чистого душой Странника.              Иллюзия искупления длилась недолго. Путешественница лично вернула ему его прошлое, вновь обрушив на его плечи неподъёмный груз пятисотлетней тьмы.              Зачем? Зачем она это сделала? Почему не дала забыть себя? Почему не дала просто умереть?              И именно тогда Скарамучча совершил свою самую глупую, трусливую ошибку: он попытался ужиться со своей новой, фальшивой личиной.              Он добровольно согласился остаться покладистым «Шляпником», послушным инструментом Академии и безропотным бродягой. Зачем? Это не был трезвый расчёт — это была жалкая попытка сбежать от самого себя. Он наивно полагал, что если продолжит играть роль прирученного, безопасного юноши, то старый, сочащийся ядом и болью Сказитель внутри него окончательно сдохнет. Он прятал когти и глотал собственную желчь, отчаянно стараясь соответствовать тому «чистому листу», который ему подарила судьба. Он притворялся перед Нахидой, притворялся перед миром и, что самое паршивое, притворялся перед Люмин — единственной, кто знала всю его подноготную.              Он притворялся, задыхаясь от собственной ненависти, но более не имел сил остановить этот фарс. Скарамучча оказался заперт в круговой ловушке бытия: став слишком слабым, чтобы вновь бросить вызов судьбе, он одновременно оставался слишком сильным, чтобы опуститься до банального самоубийства.              Но здесь, во взбесившейся сети артерий Ирминсуля, этот карточный домик самообмана рухнул.              Система в своей агонии безжалостно сорвала с него фальшивую маску кротости вместе с кожей. Спросите, почему? Потому что он этого хотел. Уже очень давно хотел. Стоило ему провалиться в петли, как мягкость, навязанная Нахидой и рамками «правильной» жизни, испарилась, обнажая его истинную, первозданную ипостась. Сама Буэр говорила, он — зло. А зло никогда так просто не исчезает. Ирминсуль обличил его в тёмное, яростное, уязвлённое и эгоистичное существо, в своё прежнее «я». Скарамучча чувствовал это каждым атомом своего тела: клетка открылась, и зверь вырвался наружу. Он наконец-то вернулся к себе. Он снова был Настоящим. Не безликим студентом, до смешного — с прозвищем «Шляпник», а Сказителем — Шестым Предвестником Фатуи, чьё сердце горело чистой, незамутнённой злостью.              Они все — ничтожества. Абсолютно все, включая его самого. Всё под этим фальшивым, давящим куполом Тейватского неба было пропитано гнилью, скрывая за пёстрыми иллюзиями лишь тотальную ложь и нескончаемую, выжигающую изнутри боль.              Его извечная, кровоточащая рана полыхнула с новой силой, поднимая со дна души ядовитые вопросы. Почему? Почему все вокруг, словно одержимые, бросались на помощь кому-то наподобие Путешественницы? Почему, когда в спасительной руке нуждался он сам — брошенный, сломанный, задыхающийся от предательства младенец — никто в целом мире не соизволил протянуть ему даже жалкого пальца?              Почему другие имели непозволительную роскошь совершать фатальные ошибки и жить дальше, радуясь солнцу и не примиряясь с жестокостью судьбы? Все, чёрт бы их побрал, все, кроме него!              И только когда он, пройдя через ад, обрёл колоссальную силу, ему запоздало, так мелочно и снисходительно решили швырнуть этот «новый шанс». Жалкая подачка, в которой он никогда не нуждался. Раз уж проиграл — умри, Кабукимоно, неудавшееся, слишком мягкотелое и дефектное подобие великой Баал! Умри для этого мира, сотрись в порошок. Либо сожги его дотла, оставив лишь пепелище. Третьего не дано.              Его заранее предрешённая, его проклятая, вывернутая наизнанку жизнь была бы совершенно иной, начни он свой путь так же, как эта ненавистная девка. Обладай он её слепой, абсурдной удачей.              Но когда судьба высокомерно отказала ему в праве стереть собственное существование, когда его насильно вернули в этот мир, трусливо лишив прежнего божественного могущества… И, самое главное — когда Ирминсуль снова вернул ему силы Бездны и Сёки но Ками, Скарамучча принял окончательное решение: уничтожить всё. Абсолютно всё. Разорвать Ирминсуль, выпотрошить артерии и устроить такой сокрушительный взрыв, который разнесёт весь Тейват в щепки. И, возможно, в этом первозданном хаосе, среди обломков рухнувшего неба, наконец-то бесследно умрёт и он сам.              Ему больше не нужны были Гнозисы, Сердца Богов, чьё-то признание, трон Сумеру или другой страны. Ему нужно было тотальное уничтожение всего живого. И первым местом, куда он направит свой праведный клинок, будет Инадзума.              Поэтому, когда Люмин в буквальном смысле свалилась ему на голову ещё в первой петле, Скарамучча осознал: это его персональный, индивидуально для него спроектированный ад. Ведь что может быть хуже заточения рядом с самым ненавистным тебе ничтожеством? Которого, к слову, можно убить одним касанием пальца.              Она казалась ему мерзкой, до тошноты, до физических спазмов «правильной», и при этом — по-настоящему, пугающе слабой. Настоящий балласт, бездарно скинутый на его плечи гоготавшей над ним системой, точно мешок с чужим мусором.              Но, признаться, её строптивость очень даже забавляла. В нём просыпался азарт маленького ребёнка, который любит ломать игрушки, представляя, как он их выгибает, скручивает и они, наконец-то, дают трещину.              Чтобы окончательно не сойти с ума от клокочущей внутри ярости, разрываемой наслаждением от лицезрения её испуганного личика, он пообещал себе растоптать эту девку, сломать её любыми доступными способами. Искусно, медленно покарать её за сам факт того, что она посмела до сегодняшнего дня наслаждаться спокойствием, греясь в лучах чужой любви. А когда эта игра ему наскучит — безжалостно убить.              Но всё с самого начала пошло к чёрту.              Скарамучча был готов поклясться — хоть никогда в жизни и не сдерживал своих клятв, — что уже проходил мимо того самого безликого зала, где теплился и безмолвно ждал своего разрушения узел первой петли. Но, когда он был там один, узла, хаотичных частиц не было. Это был просто пустой зал.              Это означало лишь одно: этой девке снова, вопреки всем законам допустимых случайностей, чертовски повезло. Повезло стать единственным ключом к выходу из этого лабиринта. Стать той, без кого Ирминсуль, проклятые петли отказывались запускаться.              Система требовала её присутствия, чтобы он, Сказитель, смог вернуться в реальный мир и наконец-то сжечь его дотла.              Ей снова досталась роль избранной судьбой спасительницы. А ему, как и всегда в этой паршивой жизни, опять не повезло.       

***

             Впервые из его рта пошла кровь, когда они были на Драконьем Хребте. Именно тогда, среди вечных снегов, ядовитая сила Сёки но Ками лавиной хлынула наружу, заставив вены взрываться изнутри. Его до краёв переполняло колоссальное, почти абсолютное могущество, однако тело, безропотно носящее тошнотворную маску Странника столь долгое время, ослабило его. Каждая секунда былого притворства теперь оборачивалась для него физической болью.              За эту очередную, фатальную ошибку он корил себя с немыслимой, изгрызающей изнутри жестокостью.              Его выворачивало наизнанку, суставы ломило, а колени подгибались, отказываясь держать ослабевшее тело. Когда он, сильнейшее божество, ради смертной девки вкладывался, лишь бы та не замёрзла насмерть.              Умрёт она — и он не сможет отомстить. Нельзя. Нельзя допустить её смерти.              Нельзя позволить ей исчезнуть. Как когда-то позволил Кацураги и Ниве.              Единственное, что напрочь ломало его идеальный, выверенный план — эта ненормальная, непреодолимая и пугающая тяга к Путешественнице. Даже сейчас, будучи полностью истощённой и лишённой своих элементальных сил, Люмин не жалась к нему в поисках защиты. Она настойчиво продолжала строить из себя «великого героя», который со всем справится в одиночку, этим нелепым упрямством до боли напоминая Скарамучче его самого. От этого болезненного сходства глухое раздражение в груди вспыхивало с новой силой и тут же противоречиво, трусливо отступало. А её взгляд… её проклятый взгляд в зале из первой петли до сих пор стоял перед ним в кромешной темноте под закрытыми веками. Непрерывно.              Эти янтарные глаза, затапливающие душу немым, отчаянным призывом «очнуться» от стези зла. Вернуться назад. Снова стать тем безопасным, одомашненным Странником.              Этот взгляд убивал Сказителя эффективнее любого клинка. Он безжалостно напоминал ему о том, кем он являлся на самом деле: дефектным чудовищем, которого все вокруг мечтают лишь уничтожить или переписать. Этот взгляд кричал о страшной истине, которую он так яростно пытался скрыть за высокомерием — никто и никогда на целом свете не полюбит его настоящего. Не примет Шестого Предвестника со всеми его уродливыми пороками, шрамами предательств и накопленными за пятьсот лет грехами. Не примет того, кто хочет быть собой.              Но маска Странника — это не он настоящий. Как и исключительно жестокий Сказитель. Как и сломанная, брошенная на произвол судьбы, кукла, мягкая настолько, что даже родная мать посчитала её мягкотелой. Как и Кабукимоно, неопытный, изучающий этот мир и ещё не знающий, насколько он сгнил.       Он — это всё вместе. Он не был отдельной личностью уже когда Эи выкинула его.              Его принимают и терпят лишь тогда, когда он удобен, безопасен и послушно склоняет голову. Вся его жизнь была тому доказательством.              Так он думал. До тех самых пор, пока тихий, надломленный голос Люмин не разрезал ночную глушь прозябающей на склоне палатки во время снежного бурана:              «Прости… Прости меня… Я сделала глупость. Я ведь… Я действительно лишь балласт для тебя. Я столько задерживала тебя в этих петлях, столько раз подводила. Постоянно чувствовать себя никчёмным, бесполезным грузом было больше невыносимо. Настолько, что… в какой-то момент мне просто хотелось умереть».              В этот самый миг, когда до него дошло осознание всей глубины её уязвимости и отчаянной честности, проклятый призрак её взгляда из безликого зала рассыпался миллионами хрустальных осколков. Её слова, обнажившие точно такую же, как у него, изгрызанную боль, попали в цель без промаха. И именно после них петля была разрушена.              Она не лгала. Он — настоящий он, со всей своей первозданной тьмой и яростью Предвестника — не был для неё монстром.              Великая, непобедимая героиня Тейвата, привыкшая безропотно спасать каждого встречного, впервые в своей жизни оказалась абсолютно беспомощна. И вместо того чтобы требовать защиты, вместо того чтобы проклясть его за жестокость, она… извинилась перед ним. Искренне, ломая собственную гордость, просила прощения за то, что посмела стать для него обузой.              Эта мысль выжгла в его сознании новое, ослепительное знание, перевернувшее весь его искалеченный мир. Никто. Никто и никогда в здравом уме не извиняется перед бездушным монстром. Монстров боятся, их ненавидят, умоляют о пощаде или пытаются стереть с лица земли. Но перед ними не открывают душу, истекая кровью от собственной слабости.              Впрочем, Скарамучча не стал развивать эти опасные, подтачивающие волю мысли — зачем? Какой в этом смысл? Он уже пообещал себе, что сломает эту девку. Растопчет за то, что она была слишком беспечна в своём слепом доверии. Он наглядно, с особой жестокостью покарает её и докажет, что чудовищам вроде него нельзя верить, заставив уяснить: её извинения перед Шестым Предвестником — это самая большая, самая фатальная ошибка в её жизни.              Он уже пообещал себе, что уничтожит этот мир, и сам наконец-то уйдёт в забвение в пепле рухнувшего мироздания.              Оттого, что одна-единственная смертная девчонка вдруг перестала видеть в его образе монстра, ничего в масштабах вселенной не поменяло. Рано или поздно она всё равно погибнет — от старости, в бою или от болезни, — и Скарамучче придётся проходить через этот ад заново. Он снова останется один на один со своей вечностью. И всё опять сведётся к единственному, изнуряющему желанию умереть.              Тем более она, само очарование и глупость, не знала его истинных намерений — можно ли считать её извинения, её признание действительным?              Но не успел он окончательно запрятать эти трусливые мысли в самую глубь своего сознания, в очередной раз обозвав неосознанную заботу к иномирке «простой необходимостью», как судьба снова вмешалась и сломала всю его оборону.              Тогда, когда он неподвижно сидел за изумрудной, пахнущей сыростью стеной из лиан, прислушиваясь к далёкому шороху травы, перед ним внезапно явилась она.              Люмин. Полупрозрачная, зыбкая, сотканная из мерцающего золотого тумана. Абсолютно ненастоящая, но смотрящая на него с такой безграничной, затапливающей всё существо любовью, что у Скарамуччи перехватило дыхание.              Она не побежала мимо, не растаяла. Мягко ступая по влажной траве, призрак приблизился к нему. Золотая копия опустилась на колени прямо перед ним, без малейшего страха вглядываясь в его искажённое яростью лицо, и протянула ладони, невесомо касаясь его бледных щек. От этих призрачных рук исходило то самое обжигающее, живое тепло, которое он так отчаянно пытался забыть со времён второй петли.              — Ты потерян, разбит и одинок, — ласково, едва слышно проговорила девушка, сохраняя на лице абсолютную, кристально искреннюю теплоту.              «Ты так показываешь мне то, чего я хочу? И это всё, на что способны корни великого Ирминсуля? Трусливо, с помощью видений склонять заблудшие души к их постыдным желаниям. Со мной такое не пройдёт, у меня нет души», — Сказитель ядовито проговорил это у себя в мыслях, криво усмехаясь, ведь прекрасно понимал: от артерий скрыть что-то невозможно, включая собственные мысли.              — Хм-м, — девушка внезапно отпрянула, легко вернувшись на прямые ноги, и изящно сделала плавное танцевальное па, точно насмехаясь над его мысленным монологом.              Теперь она стояла спиной к Предвестнику, убрав заключённые в замок руки позади себя, и задумчиво смотрела куда-то вглубь густого, изумрудного леса.              — Ты снова пытаешься спрятаться за очередной колкостью, — мягко бросила она через плечо, и её золотой силуэт слегка качнулся в такт шагу. — Зачем ты злишься на себя?              Скарамучче было всё равно на её вопрос. В этот самый миг его блуждающий взгляд зацепился за настоящую Путешественницу, которая до сих пор сосредоточенно копошилась у воды, вылавливая из лагуны бутоны лотосов нилотпала. Её профиль — злобный, подёрнутый едва заметной ноткой разочарования и девичьего смущения от их прошлого дурацкого разговора про ночлежку, — внезапно… умилил его. Странное, чужеродное тепло мазнуло по груди. Казалось, Предвестник и вовсе позабыл про существование золотого призрака перед своим же носом — иллюзия мгновенно стала ему абсолютно неинтересна, померкнув на фоне живого человеческого раздражения.              «Исчезни, паршивая галлюцинация, тошно на тебя смотреть», — всё так же не отрывая жадного взгляда от своей, настоящей Люмин, лениво проговорил он в ментальной тишине.              — Ты врёшь, глупый Кабукимоно. Только, в отличие от меня, не осознаёшь этого, — всё так же довольно пританцовывая, перекатываясь с пятки на носок, издевательски пропела фальшивая Путешественница. — Мысли есть не только у разума, тело тоже умеет приходить к некоторым… своим, весьма недвусмысленным выводам.              Казалось, старое, давно забытое и намеренно заброшенное в самые тёмные закрома памяти имя должно было задеть его за живое, вскрыть нарыв былой слабости, но нет — ему было плевать на слова фантома.              «Ты забыла, фальшивка? Моё тело ненастоящее. В нём нет человеческой плоти», — мысленно отрезал он, выставляя привычный ледяной щит.              — Ну как же? — золотая иллюзия тихо, вкрадчиво рассмеялась, ничуть не уязвлённая его тоном. — У тебя есть кровь, пускай и холодная, сердце, которое её разгоняет, кожа, кости; ты чувствуешь боль, если надавить — просто нужно находить верный подход и прикладывать чуть больше силы, чем для человеческого тела.              «Ха, избавь меня от этих несуразных, тошнотворных доводов. Можешь сколько угодно тешить себя этой глупостью, но это ни черта не меняет. Я не человек», — мысленно огрызнулся Предвестник, упрямо цепляясь за остатки своего холодного цинизма.              — А это должно быть важно? — Путешественница наконец развернулась к нему, одарив Предвестника возможностью лицезреть женское лицо, но тому было по-прежнему всё равно. Антрацит его глаз всё так же буравил настоящую Путешественницу. — Неужели… Твоё тело совсем-совсем никак не откликается?              Сразу после своих сладких, сочащихся дёгтем речей она плавно прильнула к нему ближе. Чуть присев, фантом вплотную прижался к его боку, нарочно перекрывая собой обзор на возившуюся у воды «оригинальную» Люмин, и подалась вперёд, упругой женской грудью упёршись Предвестнику в область руки чуть выше локтя.              Скарамучча наконец-то опустил взгляд, и, шумно сглотнув, начал упиваться открывшимся зрелищем. Наперекор собственному разуму, он всем своим естеством, каждой клеточкой кожи жадно вбирал исходящую через её призрачные прикосновения концентрированную страсть.              — Что, неужели совсем-совсем ничего не чувствуешь? — заискивающе, заглядывая Скарамучче снизу вверх, точно беззащитная, покорная жертва, поймавшая взгляд хищника, пролепетала она.              Шорохи позади Сказителя окончательно прекратились — видимо, Люмин уже собрала все несчастные растения. Он резко вернул свой взгляд на настоящую Путешественницу. Та, с раздражением втаптывая влажную землю поглубже своими подошвами, шлёпала обратно к лагуне, ворча и собирая оставшиеся кувшинки прямо в области его взора. Это зрелище живой, сердитой девки, так забавно топающей ногами, было в миллион раз лучше любого идеального, приторного призрака.              «Убирайся», — мысленно приказал он золотой копии, и в его мыслях звенящей сталью полыхнула магия Бездны.              — У, равнодушная бука… — обиженно протянула фантомная Путешественница, надув губы.              Скарамучче осточертел этот дешёвый балаган. Ему было глубоко омерзительно сознавать, что система вывернула наизнанку его подсознание, соткав из его постыдных желаний эту ласковую куклу. Одним резким, яростным движением руки — словно отмахиваясь от назойливого, жужжащего над ухом лесного комара — он выплеснул концентрированную тёмную энергию. Чёрная вспышка наотмашь перерубила воздух. Золотая фальшивка даже не успела вскрикнуть: её силуэт мгновенно разорвался на сноп сияющих искр, оседая на траве бесполезной, быстро тающей пылью.              Тяжело выдохнув сквозь зубы, Скарамучча расправил плечи. Его кожа до сих пор горела фантомным, сводящим с ума теплом в том месте, где к нему прижимался призрак, но Предвестник мастерски подавил эту слабость.              В этот самый миг Люмин, идущая обратно по воде с охапкой кувшинок, словно почувствовала его тяжёлый, давящий взгляд и резко вскинула голову.              Они встретились глазами прямо посреди этой залитой Луной низине. Она стояла там — взъерошенная, сердитая, — и в её янтарных глазах отражалось чистейшее, не разбавленное чужой магией упрямство. Скарамучча, глядя на неё, не удержался. Губы сами собой поползли вверх, изламываясь в его фирменной язвительной, торжествующей ухмылке. Он улыбался ей — своей настоящей, невыносимой, выжившей наперекор всему Путешественнице, прекрасно зная, что впереди её ждёт ад.              Ад, который он лично устроит ей, закатив в финале помпезное, театральное представление. Такое же оглушительно-парадное, как и вся её глупая, раздутая из нелепых случайностей жизнь фальшивого «героя».              Поймав его хищный взгляд, девушка мгновенно вспыхнула от возмущения и ускоренным, рваным шагом направилась прочь, скрываясь за плотной стеной колышущихся лиан — подальше из области зрения синих глаз.              Скарамучча остался сидеть на месте, лениво прикрыв веки. Слух улавливал каждый её вздох, каждый утробный, сдерживаемый порыв, исходящий уморительными звуками из самых глубин её лёгких, пока она сердито копошилась у воды и с чрезмерным усилием тёрла въевшиеся пятна на своём несчастном платье. Шёпот её бессильных, ядовитых проклятий разливался по его телу горьким, терпким чаем. Сказитель буквально упивался каждым шорохом, выдававшим её уязвлённое, растоптанное эго.              В этой душной полутьме он поймал себя на детальном, извращённом созерцании её изощрённой пытки. В мыслях, наперекор воле, вспыхивали грязные, порочные образы.              Вот она, намертво подвешенная за запястья к холодной каменной стене, упрямо отказывается поддаться, яростно бьёт ногами воздух и пытается сквозь плотную повязку на глазах нащупать хотя бы очертания тела своего мучителя. Вот она беспомощно лежит на животе, придавленная к полу его тяжёлым весом, и хрипло, надрывно стонет от его пальцев, грубо протиснутых в золотистые волосы. В его приказах она покорно становится раком, унизительно виляя перед ним бёдрами и вымаливая больше не причинять ей боли. Она оглушительно кричит под его безжалостными руками, когда он, ухмыляясь, пускает по её нежной коже фиолетовые разряды, заставляя мышцы сокращаться. И финал этого безумия — его грубая мужская рука, которая с пугающей лёгкостью протискивается меж подрагивающих девичьих бёдер, скользя по обильно вытекающей, обжигающей смазке.              Ему до тошноты претила сама мысль о банальном человеческом сексе. Эта непонятная, суетливая животная возня смертных, этот глупый и грязный обмен биологическими жидкостями казался верхом эволюционного абсурда.              Внезапно душный воздух чащи сгустился, и перед его глазами снова соткалась золотая, полупрозрачная Путешественница. На сей раз она не пританцовывала. Призрак замер неподвижно, не издавая ни единого звука, а единственным живым элементом в её зыбком облике оставалась жуткая, неестественная улыбка, которая всё сильнее и шире натягивалась на её лице, превращая миловидные черты в застывшую, уродливую маску. Система словно безмолвно издевалась над его собственными грязными фантазиями.              И именно в этот момент из-за полуразрушенной стены лиан, со стороны водопада, донёсся испуганный вскрик реальной Люмин…              Чувства Предвестника взревели, он понял: они попали в ловушку. Артерии… проклятый Ирминсуль вознамерился запереть Сказителя в этих петлях навечно. Древо решило уничтожить Люмин, цинично сбросив его единственный, драгоценный ключ в бездонную канаву небытия. Потеряв всякий контроль над собой, он сломя голову вскочил со своего места и, подобно раненому зверю или сорвавшейся в крутой пике хищной птице, понёсся напролом сквозь заросли к источнику крика.              Но его ожидания не оправдались.              Люмин стояла там — абсолютно живая, одинокая, окутанная клубами тяжёлого, влажного пара. Она смотрела на него растерянно и непонимающе, застигнутая врасплох. Полностью обнажённая. Дикая, первозданно прекрасная и невероятная в этом сиянии брызг.              Скарамучча мгновенно всё понял — в ту самую секунду, когда она испуганно перевела свой потрясённый взгляд с невидимой для него фальшивки на его собственную фигуру. Взбесившиеся артерии прямо сейчас безжалостно препарировали и её душу, вываливая наружу самые потаённые, тщательно скрываемые желания. Её янтарный взгляд кричал об этом, буквально орал, безмолвно выдавая, насколько Люмин беззащитна и уязвима перед ним в это мгновение.              И в её сокровенных, постыдных желаниях безошибочно угадывался он.              Он. Сказитель. Не как случайный попутчик по несчастью, не как вынужденный товарищ по оружию, а как нечто куда более глубокое, тёмное и интимное.              Спроси у него кто-нибудь в тот миг, что именно он чувствовал, застыв у бурлящего водопада, и, если бы у него возникло редкое желание отвечать на столь скудоумный вопрос, Предвестник без раздумий бы выплюнул: «Ничего. Что, по-вашему, я должен ощутить от лицезрения голого женского тела?».              Но это была бы ложь.              Этот образ преследовал его, неотступно следуя за ним по пятам. Снился, навязчиво представлялся, не успевал Предвестник сомкнуть веки.              Он без конца представлял, каким станет это смущённое, гордое девичье лицо, когда он наконец-то сделает ей по-настоящему больно. Когда его холодные пальцы с силой сомкнутся на её лице, остужая пылающий, лихорадочный жар девичьих щёк. Безжалостно заставляя подчиниться своей воле.              Когда они наконец-то выберутся наружу, и он сорвёт эту маску самопожертвования, покажет ей свою истинную личину. И ни за что не отпустит — хватит.              Твоя эра, «героиня», бесславно закончится сразу же, как завершится мой персональный ад. Твоё затянувшееся путешествие по Тейвату оборвётся хриплым, надрывным стоном прямо мне под ухо. И если этот стон не будет блаженным, значит, он станет мучительно болезненным.              Скарамучча больше не намерен повторять своих ошибок. Он не позволит ей фривольно уйти, как делал это всегда. И на этот раз её никто не спасёт.              «Ты покажешь его мне. Покажешь своё испуганное лицо, полное ненависти и любви ко мне».       

***

             — Ну что, понравилось? — вкрадчиво спросила золотая Путешественница, внезапно выныривая неподатливым, зыбким облаком из-за плеча Сказителя.              «Исчезни уже с глаз», — ледяным тоном ответил в ментальной тишине юноша, одаривая наглую фальшивку тяжёлым, пронизывающим взглядом из-под широких полей своей шляпы. — «Достала, сил больше нет терпеть».              — Что, так хочется углубиться в свои мысли, в красках представляя, как именно ты вспарываешь эту беззащитную девчонку? — заливисто просмеялась фантомная копия, и её янтарные глаза в опущенной на лицо лесной тьме жадно, пугающе заблестели. Золотистый силуэт плавно скользнул ближе. — Лицемер. Ну хочешь, я сама разденусь прямо здесь? Я ведь могу…              Он демонстративно промолчал, волевым усилием выкинув из головы любые посторонние образы. Плотно сомкнув веки, Предвестник попытался вернуть контроль над собственным разумом и наконец уснуть. Вместо колыбельной его сознание успокаивало мерное, прерывистое дыхание настоящей, живой Люмин, спящей совсем поодаль, за стеной из лиан.              — Могу немного посопротивляться, или побыть послушной, ха-ха, — флиртующе, заискивающе промурлыкала девушка, наклоняясь к самому его уху.              Он всё так же упорно хранил молчание, превращаясь в монолитное каменное изваяние.              — Как думаешь, реальная Люмин сможет тебя простить после тех грязных фантазий, в которые ты её загоняешь в своих извращённых мыслях? — с наигранным сочувствием протянул призрак, отпрянув от распластанного у камней Скарамуччи, останавливаясь совсем неподалёку.              «Это не важно. Я не собираюсь спрашивать разрешения или играть в благородство, добиваясь одобрения того, что хочу забрать себе», — высокомерно отрезал Сказитель, выстраивая вокруг своих мыслей непроницаемый, глухой барьер.              — О, а ты стал куда смелее, Кабукимоно.              По сознанию Скарамуччи неприятной, отрезвляющей волной прошла внезапная мысль: артерии явно чего-то упорно добивались от них двоих. И эта недавняя сцена с лицезрением обнажённой Люмин у водопада однозначно входила в их планы. Вопрос оставался лишь один: сейчас, поддаваясь своей тёмной страсти, он действует согласно ожиданиям системы, или же слепо бредёт в расставленный капкан?              Не то чтобы его по-настоящему заботило мнение Ирминсуля, но это понимание могло стать тем самым решающим, недостающим шагом к полной разгадке и разрушению проклятых петель. Уничтожению Сердца Ирминсуля.              Он усмехнулся, показав фальшивой Люмин своё довольное лицо.              «Знаешь же, что наша героиня помогает всем, кто бы чего не попросил. Так почему же я не могу взять то, что хочу?».              — Твоя правда. Но, знаешь, это слишком предсказуемо, — фальшивка на удивление плавно опустила уголки губ, превратив свою расширенную улыбку в крохотную, ехидную точку. — А если Люмин будет думать о ком-то другом, пока рядом с ней находишься ты?              Казалось, именно в этот момент какой-то сложный механизм наконец пришёл в действие. Скарамучча ещё не до конца понимал правила, но игра уже началась.              «Что ты имеешь в виду?», — в ментальной тишине пронеслась искренняя, полыхающая чистой злобой фраза. Наперекор собственной гордости, Предвестник отчётливо осознавал: он явно не хотел бы услышать последующий за этим вопросом ответ.              Девушка склонила голову набок, и уголки её золотых глаз преобразились в идеальную, издевательскую дугу.              — Бедняжку Люмин истязают… Она корчится от невыносимой боли, причиняемой ей жестоким, уродливым монстром, и воет раненым волком от каждого твоего прикосновения, — вкрадчиво, смакуя каждое слово, прошептала фальшивка. — Но в своих мыслях она всё равно остаётся с тем, кем тебе, Сказитель, никогда в жизни не стать. С тем, кто подарил ей истинное тепло.              В это самое мгновение из-за густых ночных кустов поодаль бесшумно вышла точная копия Шестого Предвестника. Однако выражение его лица не было привычно-холодным — оно казалось невероятно ласковым, подобно хрупкой лилии, распустившейся в спасительной, прохладной глубине лесного водоёма.              Нежная копия Скарамуччи ступала по влажной траве совершенно бесшумно, словно невесомый лесной дух. Настоящий Предвестник, запертый в коконе собственного потрясения, не мог отвести взгляда от этого невероятного, пугающего зрелища.              Золотая фальшивка Люмин, только что издевательски улыбавшаяся Сказителю, мгновенно преобразилась, стоило двойнику подойти ближе. Вся её ехидность испарилась, уступая место чистой, первозданной жажде. Издав тихий, ласкающий слух вздох, призрак девушки сорвался с места и преданно прильнул к груди его нежной копии, буквально вжимаясь в чужое, сияющее золотом тело.              Скарамучча почувствовал, как в его собственной груди с хрустом ломается очередная ментальная кость.              Двойник двигался с пугающей, изящной уверенностью. Его призрачные руки — те самые, которые, в отличие от рук Сказителя, не несли в себе угрозы и боли, — плавно опустились на девичью талию. Он прижал её к себе так крепко, словно пытался защитить от всего прогнившего Тейвата, и Люмин под его ладонями судорожно выгнулась навстречу. Её хрупкая спина изогнулась изящной дугой, подставляя гибкое тело под ответный, голодный напор. Она ластилась к нему, ведомая слепым, подсознательным доверием, вымаливая прикосновений, которых настоящий Скарамучча никогда бы ей не подарил из-за своей уязвлённой гордости.              Фантом Предвестника медленно, мучительно-тягуче запустил длинные пальцы в её золотистые волосы, слегка оттягивая пряди назад, чтобы обнажить беззащитную шею. Люмин томно прикрыла глаза, её губы приоткрылись в немом, блаженном вздохе, а дыхание стало рваным, горячим, лихорадочным. Золотой двойник склонился к её лицу, почти касаясь губ, но вместо поцелуя принялся медленно, дразняще очерчивать носом линию её челюсти, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. Его ладонь скользнула ниже, обрисовывая изгиб бедра, заставляя фантомную девушку мелко, сладко подрагивать в чужих объятиях.              Это была не просто страсть — это было абсолютное, коленопреклонённое принятие, соткавшееся из самых сокровенных мечтаний реальной Люмин. Она отдавала себя без остатка. Но не ему.              Настоящий Сказитель сидел неподвижно во тьме, не в силах даже пошевелить пальцем, пока артерии безжалостно показывали это скребущее острым пером по коже, представление. В порыве взрыва всех чувств внутри всё покрылось ледяной испариной, в нём клокотал такой разрушительный хаос, какого он не ощущал со времён своего падения с божественного пьедестала.              Каждое движение фантомов, каждый их интимный жест и приглушённый стон, доносившийся до его острого слуха, отзывались в голове дикой, уродливой и неконтролируемой ревностью. Ревностью к самому себе. К этой идеальной, мягкотелой копии, которая с лёгкостью получала то, чего он, Шестой Предвестник, вознамерился добиться лишь через изощрённые пытки и насилие.              Ирминсуль наглядно демонстрировал ему его грядущее, неотвратимое поражение: он может сломать Люмин кости, может пустить внутрь девического тела электричество и заставить кричать от боли, но её душа, её чистая, обжигающая любовь навсегда останутся здесь, в объятиях этого нежного, лилейного призрака.              Того, каким ему никогда не стать.              Фантомов прорезал вихрь, скрученный в чёрную дыру, вызванную истинной яростью Предвестника, и они оба с тихим треском исчезли. И, словно нарочно оставляя Предвестника додумывать мучительный финал этого зрелища, призраки этой ночью больше не появлялись.              Это грязная, отвратительная ложь. И что с того, что, выгибаясь под его пальцами, Люмин будет думать о ком-то другом?              Ему было всё равно.       

***

                    Когда лесные сумерки начали медленно перетекать в темноту позднего вечера, спутники наконец выбрали место для ночлега и тут же разбрелись по разные стороны. Люмин отправилась на поиски и сборку сухих дров, а Скарамучча, со скрипом, нехотя хмыкнув ей в ответ, растворился среди деревьев, «осматривать территорию». Не возникни в его голове острая необходимость проверить одну гипотезу, он ни за что в жизни не отпустил бы эту девку одну. Однако он был обязан ухватиться за призрачный шанс покончить со всеми этими золотыми галлюцинациями раз и навсегда. Это казалось ему куда более разумным решением, нежели бегать за Путешественницей покорным хвостиком, поминутно пресекая любое её столкновение с мягкотелой фальшивкой самого себя.              Он остановился на небольшой, утопающей в полумраке поляне.              — Выходи, — тихо, но с железной, звенящей уверенностью потребовал он, скрестив руки на груди.              Перед ним послушно и плавно соткался золотой призрак Люмин. Вот только на сей раз фантом не был рад его видеть, как это происходило обычно — на зыбком, мерцающем лице девушки отчётливо читалось глубокое, почти осязаемое омерзение.              Она не слышала его мыслей.              — Что ты сделал? — нелицеприятно, едва ли не шипя сквозь зубы от бессильной злобы, проговорила золотая Путешественница, а её силуэт слегка подёрнулся пиксельной рябью.              Скарамучча лишь высокомерно усмехнулся, глядя на искажающуюся иллюзию с высоты своего превосходства.              — Что, не нравится, когда не можешь забраться в чужие мысли и выудить оттуда то, что тебе надо? — ядовито процедил он, упиваясь её замешательством.              — Ну и чего ты собираешься добиться этим своим глупым трюком? — фантом резко скрестил руки на груди, полностью копируя его собственную защитную позу.              — Ответов, — Сказитель сделал шаг вперёд, заставляя силу Бездны ощутимо прижать колеблющийся призрак к земле. — Что вы от нас хотите?              — И ты наивно предполагал, что я вот так возьму, и выдам тебе всю поднаготную? — золотая Путешественница пренебрежительно фыркнула, скользнув по нему незаинтересованным взглядом. — Знаешь, для автора стольких великих и жестоких деяний, для переписывающего чужие судьбы Сказителя, — сейчас ты поступаешь на редкость опрометчиво и глупо.              Юноша не изменился в лице — оно оставалось уверенным и спокойным, словно высеченным из холодного мрамора. Подобного рода оскорбления не могли задеть его эго.              — Сделку. Заключим сделку, — его голос прозвучал обманчиво мягко, как шёлк, за которым скрывалась удавка. — Ты отвечаешь на мои вопросы, а я взамен сделаю то, чего артерии так упорно от нас добиваются. Без этой бесконечной, утомительной игры в кошки-мышки с уничтожением центральных узлов. Разве тебе, как олицетворению Ирминсуля, не выгоднее получить желаемое гораздо быстрее?              Фантом ехидно, до омерзения снисходительно улыбнулась, словно смотрела самый бездарный и дешёвый спектакль в своей жизни, финал которого ей был известен заранее.              — Прежде чем я хотя бы подумаю над твоим щедрым предложением, придётся тебе немного раскрыть карты передо мной, Кабукимоно. Что ты сделал?              — Сила Грёз, — почти моментально, без тени сомнения ответил Скарамучча, уверенный в абсолютной непроницаемости собственного разума.              — Ха! Вот оно как, теперь понятно. Запрятал собственное сознание в чуждое нам пространство, — девушка сделала скользящий шаг назад, и её золотой силуэт на миг подёрнулся рябью, обнажая внутренний сбой. — Что ж, признаю, довольно умно с твоей стороны. Правда, бесполезно…              Она замолчала на секунду, смакуя повисшую тишину, а затем её взгляд стал пугающе холодным:              — Я не согласна заключать с тобой сделку.              Сказитель резко свёл брови к переносице, безмолвно, одним лишь потемневшим взглядом задавая единственный вопрос: «Почему?».              — Хм-м… Ты до сих пор не понимаешь ситуации, в которой оказался, Шестой Предвестник, — золотая девушка сокрушённо качнула головой, и в её голосе проскользнули пугающие, вековые интонации, сквозящие мудростью самого Ирминсуля. — Я тебе не враг. Я — долгожданный, финальный аккорд всей твоей истории.              — Что это, чёрт возьми, значит? — процедил он, теряя остатки мнимого дружелюбия.              Уж было фантом хотела сорваться с места, уклоняясь от ответа, как ловушка схлопнулась. Девушка внезапно почувствовала, что её пригвоздили к земле — не двинуться. Воздух вокруг поляны мгновенно сгустился, превращаясь в свистящий вакуум. Повсюду бешено закружились плотные, чёрные, как ночная смоль и отливающие фиолетовым багрянцем, частицы Бездны.              Скарамучча медленно, хищно подошёл к растерянному, бьющемуся в его ментальных тисках призраку вплотную. Опустив поля шляпы, он заставил её сияющий силуэт содрогнуться от исходящей от него чистой угрозы.              — Уж не знаю, что вы там, древесные черви, задумали, и ради какой глупости сотворили эти проклятые петли, но я не собираюсь плясать под вашу дудку, — его голос упал до леденящего шёпота, бьющего наотмашь. — И если вы наивно полагали, что с помощью этих смазливых фантомов сумеете вывести меня из колеи, заставив обличить собственную слабость… Если это ваш лучший план, то вы глубоко ошибались.              Юноша отпрянул, заглянув в искажённое страхом золотое лицо, и чёрные искры Бездны хищно сорвались и закружились вокруг его пальцев:              — Я — Шестой Предвестник Фатуи. Моя истинная, первозданная суть — это тотальное разрушение, а не созидание. И если вы всерьёз думали, будто я выберу вашу приторную, сладкую ложь вместо долгожданной возможности сжечь весь этот реальный мир дотла… то вы чертовски крупно просчитались.              — Ты правда до сих пор в это веришь? Думаешь, мы здесь из-за этого? — её золотое лицо внезапно преобразилось, искажаясь в ядовито-манящей, причудливой гримасе, зазывающей сделать шаг в бездну. Фальшивка отчётливо увидела: единственный, кто здесь фатально ошибается — это именно он. — Ты заблокировал свои мысли от нас, Сказитель… Чем самолично завязал себе руки. Сам, из-за своей глупой гордости, перекрыл путь к самому быстрому выходу из этих петель.              В голове бешено закрутилась лихорадочная вереница предположений и фактов.              — Впрочем, мы совсем не против — оставайтесь здесь хоть навсегда, — фантомная девушка безразлично пожала плечами, и её силуэт на миг пошёл тяжёлой рябью. — Но единственное, что я могу тебе сказать на прощание: в этой петле нет центрального узла. Можешь даже не тратить время на его поиски. Силой ты отсюда не выберешься. Выход находится гораздо ближе, чем вы оба думаете…              Она сделала паузу, смакуя его внезапное, оцепеневшее молчание, а затем её глаза вспыхнули торжествующим, безумным огнём:              — А ещё… ты, кажется, напрочь забыл кое-что важное. Твоя «оригинальная» Люмин сейчас находится на другом конце леса, совершенно одна. И разум бедняжки, в отличие от твоего, до сих пор полностью, до самого дна открыт для Ирминсуля, для нас. Запомни: мы заберём то, что принадлежит нам по праву… ха-ха…              Смешливый, сочащийся чистым издевательством шёпот сразу после её слов растворился в душном воздухе, а золотой силуэт распался искрами, оставив Предвестника стоять посреди безмолвной поляны в полном, оглушающем одиночестве.              Это был последний раз, когда он видел фантома Люмин.       

***

                    Скарамучча медленно возвращался к лагерю, чутко вслушиваясь в таинственные шёпоты засыпающей чащи. Спокойно и хладнокровно, словно на шахматной доске, он методично перебирал в голове возможные объяснения недавних откровений фальшивой Люмин. Поодиночке они были Ирминсулю попросту не нужны — древу нужны были они оба. И только одно оставалось для Предвестника совершенно точным: его гипотеза с треском рассыпалась на горсть бесполезных осколков. Силой отсюда не выбраться. Всё остальное пространство грядущего заволокло непроглядной дымкой неопределённости.              Правильно ли он поступил, решив запереть собственный разум? Слова фальшивки не были похожи на ложь.              Он устал. Бурлящая сила переполняла его, и он чувствовал покалывающий, утомляющий озноб.              Сказитель остановился немного поодаль от лагеря, выполняя задачу надзирателя: осматривал окрестности на наличие монстров и… незваных золотых гостей.              После этого вернулась сама Путешественница, казалось, даже не удостоив Сказителя хотя бы одним лишним взглядом янтарных, привычно любопытных глаз. Она негромко покопошилась в собранных палках и пустила искру на ветошь костра без каких-либо усилий.              Она обходилась с подручными средствами для разведения огня заметно умелее.              Когда дело было закончено, и на окружавшую их растительность упал пламенный свет, девушка обречённо, словно лишившись последних сил, плюхнулась на землю. Отрешённо выдохнув, она уставилась в самую глубь танцующих оранжевых языков, не сделав ни единой попытки окликнуть или посмотреть на юношу.              Погружённый в тяжёлые, изнурительные размышления, Сказитель наконец сдвинулся с места и подошёл к разгоревшемуся кострищу, после чего последовал примеру Путешественницы — опустился на своё место.              Помедлив секунду, он молча присоединился к угрюмому гипнотизированию костра. Скрытый под широкими полями шляпы взгляд то и дело падал на её побледневшее лицо. Наперекор гордости, он напряжённо раздумывал: стоит ли прямо сейчас рассказать его балласту о том, что он тоже видит фантомов? Эта девка, являя собой чистейшую спесь глупости и наивности, наверняка даже не догадывается, что под раздачу попали они оба.              Но сразу же вслед за этим его голову обуяли куда более тёмные, лихорадочные расспросы, заставившие сердце пропустить удар.              О чём она так напряжённо думает прямо сейчас, неотрывно глядя в огонь?              Неужели… о нём? О двойнике Сказителя?              И в глубине души он понадеялся, что она не отдастся какой-то фальшивке, иначе… иначе её наказание за это предательство будет жестоким.              Люмин резко поднялась с места и ушла, бросив через плечо короткое, сухое: «Проголодалась. Найду еду. Заодно приведу себя в порядок». Стоило её шагам затихнуть, как в груди Предвестника неприятно, до глухой физической боли кольнуло предчувствие. Она снова идёт к нему? Сбегает во тьму леса, осознанно предпочтя живому Сказителю его приторную фальшивку?              Но он не пошёл за ней следом. Одна только мысль о том, что он сейчас унизительно встанет и из какого-то жалкого, детского любопытства пойдёт подслушивать чужие разговоры, прячась в кустах, пробирала до мерзких спазмов и тошноты. У него, чёрт возьми, ещё осталась гордость. Он не опустится до роли подглядывающего пса.              Однако всё то бесконечное время, пока она отсутствовала, в его голове так и искрило это больное, изнуряющее: «Предпочла отдаться фальшивке. Предала. Бросила». Против его воли, прямо перед закрытыми глазами лихорадочно всплывали ложные, грязные картинки. В этой порочной фантазии чужие призрачные руки бесстыдно заходили ей под платье, скользя по подрагивающим бёдрам и грубо натягивали эластичную ткань шорт чуть ли не до самого живота — так, чтобы на нежных ягодицах остались отчётливые полосы от сдавливания.              Скарамучча выдохнул, вывалив в воздух неудержимое желание убивать. Казалось, злость побуждала его котелок, его чашу после стычки с призрачной Люмин не только бурлить внутри, переливаясь через край, но и плавить сам сосуд. Ещё хоть одна секунда в окружении этих сводящих с ума мыслей — и он просто взорвётся, разнеся всю эту чащу Апам к чёртовой матери.              И вот — она вернулась. Уставшая, измождённая, без капли его жизненной энергии — словно этот чёртов фантом высасывал её, лишь бы не оставить и следа присутствия «оригинала».              Сказитель не показал своего истинного состояния, оставаясь замурованным в привычной ледяной маске. Он услышал её приближающиеся шаги ещё за добрых двадцать метров от себя. Он затаил дыхание, буквально отсчитывая сотые доли секунды между каждым её тяжёлым наступом на влажную землю. Первым делом, едва переступив черту и зайдя в область исходящего от костра жара, её янтарный взгляд мгновенно обратился к Скарамучче. В первую секунду это мимолётное внимание иррационально и по-детски обрадовало его, но едва лишь юноша выдал себя, посмотрев на неё в ответ, как девушка испуганно и смущённо отвернулась.              Что это значило?              Что этот прозрачный ублюдок успел сделать с ней там, у реки?              Где именно смел касаться её?              Как она посмела покорно принимать в себя его прикосновения и сладкие, лживые слова?              Предательница. Олицетворение самой подлости.              Она тихо присела у костра, старательно избегая его тяжёлого, жадного до её внимания взгляда. Как же это, сука, раздражало.              И тут, словно оглушительный гром среди ясного неба, Скарамучча воочию увидел этого ублюдка. Фантом безмолвно соткался из душного ночного воздуха прямо за спиной у его Путешественницы. Он находился к ней преступно близко, почти вплотную, на расстоянии вытянутой руки, и самодовольно, во весь рот лыбился, бросая прямые, сочащиеся чистым издевательством взгляды на бледнеющего от ярости настоящего Предвестника.              Грязные, полупрозрачные руки бесцеремонно потянулись к её макушке. Медленно скатившись пальцами к светлой чёлке, фальшивка мягко, почти кощунственно прогладила её по голове — под этим едва заметным, неосязаемым напором движение волос выглядело как случайное, мимолётное дуновение ночного ветра, которое Люмин даже не заметила. Её женский, пустой взгляд всё так же неотрывно смотрел в пляшущие языки пламени. Девка, поражающая своей слепотой, сидела неподвижно, даже близко не подозревая, что прямо сейчас она попала беззащитной голубкой в яростное, кровавое месиво когтей двух голодных орлов.              Ублюдок всем своим видом, каждой чёрточкой своего сияющего лица так и говорил: «Смотри, какая бездна пролегла между тобой и ней, и смотри, как легко я ласкаю её, пока тебе остаётся лишь молча сидеть в стороне, давясь и глотая горькие плоды своей глупой, никчёмной гордости».              Золотая тварь высокомерно возвышалась над Люмин, словно эта драгоценная добыча уже целиком и полностью принадлежала ей одной.              Ну уж нет.              Её бегство больше не имело значения. Позволив себе кривую, хищную ухмылку, он наконец вальяжно поднялся со своего места. В его движениях сознательно не было прежней импульсивной резкости или слепой злобы, которые могли бы выдать его слабость перед системой. Сказитель намеренно активировал ту самую обманчиво ленивую грацию, которая делала его похожим на ядовитый, обволакивающий поляну душный воздух сумерских джунглей. Он шёл забирать то, что принадлежало ему по праву силы.              Застыв над Люмин на долю мгновения, Скарамучча сверху вниз мазнул по ней взглядом хозяина, упиваясь её близостью, а затем резко повёл рукой прямо сквозь золотое марево. Он вложил в этот жест осознанное, брезгливое презрение — словно отгонял гнилую, надоедливую мошкару, кружащую перед самым лицом и посмевшую сесть на его вещь. Люмин, по-прежнему не поднимая взгляда и будучи полностью погружённой в хаос собственных мыслей, услышала лишь хлёсткий, сухой свист воздуха от этого властного, раздражённого движения, даже не поняв, что её личный палач только что вдребезги разбил державшую её иллюзию.              Что именно им двигало в ту секунду? Скарамучча уже не знал, продолжая осознанно заходить всё дальше и дальше за грани собственного контроля. Сначала — её тёплая, беззащитная ладонь, скользнувшая поверх его собственной руки. Затем — резкое, неожиданное и пугающее даже для него самого решение оголить торс, бесцеремонно скинув на предплечья верхнее кимоно и сбросив нательную майку на грязную землю. И, наконец, — прикосновение.              Плотное, оголённое соприкосновение его бледной груди с её тёплой, открытой спиной отозвалось в бурлящем теле щемящим, будоражащим до глубины сознания разрядом. Её запоздалое, слабое сопротивление казалось ему настолько смешным и нелепым, что он лишь крепче сжал замок из своих ног, упиваясь тем, как девичья кожа мгновенно покрылась крупной, лихорадочной дрожью.              Он прижался к ней всем своим естеством так отчаянно и яростно, будто в последний миг мёртвой хваткой схватился за крошащийся край уступа у самой бездонной пучины. Предвестник еле держался на плаву в этом шторме, сам до конца не понимая почему, и совершенно не представляя, что именно произойдёт, если он всё-таки не выдержит и сорвётся вниз. Это дикое чувство было ему абсолютно неведомо, оно до колик пугало его первозданную тьму, но одновременно с этим — насыщало как никогда прежде.              Потоки его бушующей силы лавиной хлынули через её оголённую кожу. Скарамучча физически чувствовал, как Люмин жадно высасывает из него жизненные соки, и эта добровольная отдача приносила ему неописуемое, острое удовольствие. Ранее, за все пятьсот лет своего скитания он ни разу в жизни не испытывал истинного физического наслаждения.              Так вот… какое оно на самом деле. Обжигающее, лишающее воли, заставляющее плавиться.              Она испивала его без остатка, не щадя и не задумываясь о последствиях. В какой-то безумный момент Предвестнику даже показалось, что в его теле и вовсе не осталось ни капли хоть какой-то энергии — но это была лишь иллюзия. Его сосуд был в сотни, в тысячи раз больше, чем у неё. Но вопреки всякой логике, противоречиво этому страху — само ощущение погружения маленькой чайной чашки в заполненную до самых краёв ванну приятно, до блаженного экстаза освежало его душу.              Скарамучча, увидев её истерзанные смущённым румянцем шею и ухо, издал едва слышный, утробный звук, больше похожий на хриплый, блаженный смешок. Вся напускная спесь Предвестника окончательно слетела, и он, поддавшись свинцовой усталости, просто уронил голову вперёд, утыкаясь лбом в изгиб её обнажённого, мелко подрагивающего плеча.              — Не нравится… можешь попытаться выбраться.              Но Люмин даже не дёрнулась. Напротив, повинуясь какому-то животному, слепому голоду, она совершила движение, которое окончательно взорвало его контроль. Сказитель почувствовал, как острые костяшки её позвоночника со всей силы врезаются в его плоский живот, а лопатки вжимаются в мужскую грудь так яростно, что между их телами не осталось и миллиметра воздуха. Больше кожи. Больше прикосновений. Удушающая, безумная теснота накрыла их с головой. Белое платье Люмин превратилось в жалкую, податливую марлю, сквозь которую Скарамучча ощущал каждое движение её мышц. Она буквально втиралась в него спиной, скользя округлостью ягодиц по его бедрам и паху.              Внизу живота завязался раскалённый, тугой узел. Разум заволокло первобытной, грязной похотью. Ему хотелось прямо здесь опрокинуть эту великую героиню в сухую траву, коленом развести её бёдра и грубо, до крика взять прямо у костра, наплевав на Ирминсуль. Наплевав на её чувства. Скарамучча сдирал ментальные когти в кровь, с колоссальным, диким усилием удерживая себя от этого броска. Челюсти свело судорожным спазмом, пока он подавлял этот сумасшедший порыв.              А её ладони, дрожащие от сладкого, мурашечного шока, уже бесстыдно скользили вверх. Девичьи пальцы прерывистыми движениями перетекли на его твёрдые, напряжённые плечи, упрямо цепляясь за своего палача. Что только сильнее его распаляло.              — Н-нет… Б-быстрее закончим — лучше.              Казалось, Сказитель попросту оглох, напрочь перестав слышать её сорванный шёпот. Он заживо умирал под сокрушительным напором собственных порочных мыслей, совершенно не понимая, что теперь с ними делать. Как вообще прикажете терпеть это дикое, всепоглощающее и совершенно несвойственное его тьме безумие?              Это… и есть та самая пресловутая человеческая похоть? Истинное, первобытное вожделение? Та самая презираемая им «грязная, животная» возня смертных и примитивный обмен склизкими биологическими жидкостями?              Если это действительно было так, то Скарамучча вынужден был безмолвно признать: похоть — это лучшее, чертовски лучшее, что вообще есть в этих ничтожных смертных.              Он понятия не имел, как остановить это, и совершенно не знал, как утихомирить собственное взбесившееся дыхание. Хоть его вдохи и выдохи по-прежнему оставались неестественно тихими для обычного человека, для самого Предвестника они впервые в жизни ощущались оглушительным, набатными ударами в гонг прямо в его раскалывающейся голове.              В том, что он в порыве постыдного голода не набросился на неё прямо здесь, у костра, сорвав жалкие тряпки, сыграла банальная неопытность. Он впервые испытывал подобные плотские ощущения, боясь, что это обжигающее, невиданное блаженство бесследно испарится, соверши он хотя бы одно неосторожное, резкое движение. Под напором метающихся, панических мыслей он, пускай и далеко не сразу, но заставил себя успокоиться, насколько это вообще было морально возможно.              И именно в этот секундный миг затишья его до самых костей пробрало чёткое, уродливое и воистину противное осознание.              Тот золотой, полупрозрачный ублюдок тогда… он ведь жался к её телу точно так же? Люмин тянулась к чужой, ласковой копии с такой же покорной, дрожащей страстью? Под его фальшивым напором она краснела и выгибала спину тоже точно так же?!              Эта токсичная, выжигающая изнутри мысль мгновенно и отрезвляюще ударила по нему, заставив сказать без тени того вожделения то, что он испытывал всего мгновение назад и то, чего он уж точно не планировал выдавать:              — Скажи, балласт, ты ведь тоже видишь… этих фантомов?