Мемуары ведьмы

– Я… я сама… никогда не бывала в горах, – прошептала я, с трудом выдавливая слова из сдавленного горла. – Но моя Старуха… она мне рассказывала. Реакция этого сукина сына была отменной. Резкий рывок – и грубая веревка впечаталась в кожу, словно стальные тиски, перекрывая доступ кислорода. – Сто… – я отчаянно прохрипела, цепляясь за ускользающие крохи воздуха. От удушья в ушах зашумело, темнота нахлынула волной, грозя поглотить меня целиком, я открыла рот в немом крике, прося у всевышнего хотя бы еще один глоток воздуха. На мгновение его рука замерла, чуть ослабив удавку. И вот он мой самый желанный подарок – вдох, но спустя мгновение веревка затягивается еще сильнее. Я инстинктивно дернулась, слезы и слюни полились градом, пытаясь облегчить агонию и дотянуться до собственной шеи, но кандалы сковывавшие запястья, превращая все мои попытки в жалкие конвульсии. Его присутствие за спиной ощущалось физически – холодный, тяжелый взгляд, буравил мою спину. Затылком я чувствовала, как Цербер наслаждается моей беспомощностью, смакует каждый миг моей безысходности. В мыслях я презрительно окрестила его карикатурным злодеем из дешевой, заезженной пьесы. Он излучал неописуемое самодовольство, будто бы хищник, играющий с пойманной игрушкой. Вся эта гребанная ситуация недвусмысленно давала понять, кто здесь хозяин. И вот спустя целую вечность, видимо, кто-то услышал мои отчаянные молитвы и этот ублюдок, приспустил «повадок», и я успела прохрипеть. – Ты здесь царь и бог, – прошептала я, трудом запрокидывая голову в тщетной попытке встретиться с ним взглядом. – Я усвоила урок… Только ослабь верёвку. Прошу. В кромешной темноте я уловила размытый силуэт, едва уловимое движение его головы – он наклонился, прислушиваясь к моему жалкому хрипу, но веревку не затянул. Видимо, мои мольбы пришлись Церберу по вкусу. О, если бы власть можно было намазать на хлеб… - Пожалуйста… – Его движение разрезало тишину – ленивые, размеренные шаги, эхом разносившиеся по камере. Удавка дрогнула, но не затянулась туже. Цербер тянул её на себя, продолжая кружить вокруг меня, будто совершая круг почета. Затем он остановился прямо передо мной, заслонив собой и без того скудный свет факела. Его фигура растворилась в густой тени, превратившись в зловещий, безликий силуэт. Лица не было видно – лишь непроницаемая чернота, пугающая своей неизвестностью. Верёвку он не отпускал, держа меня на грани удушья, точно пса на коротком поводке, упиваясь моей беспомощностью. Тишина, повисшая в камере, казалась тяжёлой и гнетущей. Он терпеливо ждал, когда я заговорю, когда сломаюсь под этим безмолвным давлением. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Я с трудом сглотнула, пытаясь прогнать комок, застрявший где-то в груди, но не смотря на все это, я осторожно, шаг за шагом, стала рассказывать свою историю. – В моей деревне горы считают источником всех бед и несчастий, – начала я неуверенно – Сами по себе горы безобидны и равнодушны, пока уважают их илу и не тревожат покой. Но люди… люди – существа любопытные и неразумные, они боятся неизвестного, клеймят все, что выходит за рамки их понимания. Что творится там, за завесой тумана, в царстве скал и безмолвия, не ведают даже ведьмы, живущие на солнечных равнинах. Горы не принимают чужаков. Мы для них – лишь мимолетные тени, дерзнувшие нарушить их вечный сон. Моя Старуха рассказывала, что ведьма может спуститься с горных вершин…но вернуться – уже никогда. Слова лились из меня нескончаемым потоком, сплетаясь в хитроумный узор из правды и вымысла, картину, которую я старательно рисовала для него, одного, единственного зрителя в моем мрачном театре. - Почему? – в первые за долгое время подал голос пес. – Вряд ли для короля станет откровением, что в горах обитает Ковен, – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на внутреннюю дрожь. – И это не мирная община, а клубок змей, где жизнью одной ведьмы легко жертвуют ради так называемого «общего блага». – Я изобразила кавычки скованными пальцами, подчеркивая фальшь и лицемерие этих слов. – За красивой фразой скрывается обычная жестокость. Именно так мы со Старухой оказались изгнанницами на равнине. – Это… – слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать, – …все равно что отправить собственное дитя на верную смерть. В горле пересохло, а в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском факела. Пальцы Цербера разжались, и верёвка упала мне на колени, подобно змее, сбросившей кожу. И наконец, я жадно вдохнула, воздух обжег легкие, голова закружилась от внезапного приступа эйфории. – И почему же твоя… так называемая… семья с вами так поступила? – Его низкий голос разрезал тишину. – Семья? – Я запрокинула голову, вглядываясь в непроглядную тень, скрывающую его лицо, и с надрывом хмыкнула – Да я родной матери никогда не видела! Возможно, я сболтнула лишнее, но остановиться уже не могла. Пусть горит оно всё огнём. – Семья… – повторила я, вкладывая в это слово всю едкую горечь своего существования. – У меня её никогда не было – я опустила голову, уставившись в грязный каменный пол, на котором плясали причудливые тени от факела. Даа…глупая, глупая, Агнесс. Я еще не понимала, что тогда я собственноручно вырвала свое сердце и добровольно бросила его к ногам Цербера. Он превратился в безмолвную декорацию в моём личном театре - отчаяния. Внезапно он двинулся. Кожаная перчатка коснулась моего подбородка – лёгкое, почти невесомое прикосновение. Пальцы сомкнулись, приподнимая мою голову, заставляя встретиться с ним взглядом. Но глубокий капюшон и маска по-прежнему скрывали его лицо, оставляя меня в плену догадок и страха. Неожиданная нежность его жеста парализовала меня. Я замерла, как испуганная косуля перед огнивом, забыв, как дышать. – Пташка, – прошептал Цербер, голос его был обманчиво ласковым, – скажи на милость… ты думаешь… – Его пальцы больно впились в кожу, вырывая меня из оцепенения. – …что я это хотел услышать? Он провел пальцами по верёвке, и холодный ужас пробежал по моей спине. – …Или мы вернёмся к тому, с чего начали? Мне хватило мгновения, чтобы понять, к чему он клонит. Рот опередил мысли, судорожно хватаясь за его очевидную подсказку. – Конечно, нет, – проговорила я, хитро прищурившись. – История вышла не слишком душещипательной, но возможно у меня есть мизерный шанс стать кабачной актрисой? - Он мгновенно потянулся к чертовой веревке, но я успела проговорить - Прежде чем ты снова затянешь эту удавку, позволь мне кое-что добавить. – Королю и так многое известно, – продолжила я, голос мой окреп, наполнился уверенностью, – но тайну рождения ведьм ему вряд ли раскрыли. Правда же? Я молча молилась всевышнему, чтобы эта информация оказалась достаточно ценной, иначе, я раскрыла свой последний козырь в пустоту. – Продолжай, – коротко приказал он, и в этом слове послышалось едва уловимое любопытство. – Ведьмой рождается только женщина… это вы и так знаете. Но для проявления её силы нужен… потомок ведьмы… по мужской линии. – Слова повисли в воздухе, черт возьми, он должен клюнуть на эту удочку. - А ты вообще знаешь, как происходит зачатие? – Голос Цербера сочился сарказмом, он явно терял интерес к разговору, а вместе с ним и ко мне. – Если кобель не кончит, сука не принесёт потомства. Так уж заложено природой. – Важно не ваше семя, а сила, которую вы отдаёте ребёнку, – возразила я, собрав остатки мужества. – Чтобы родилась ведьма, каждый из родителей должен отдать половину своей силы. Раньше я не понимала этого, но теперь, стоя на краю пропасти, всё стало предельно ясно. Калипсо боялась родить ребёнка именно потому, что ей пришлось бы поделиться своей силой. А в её случае – отдать всю без остатка. Возможно, именно это и толкнуло её на край безумия. – Но… как это ни печально… попытка только одна. Если первой не родится девочка, то ведьм в этом роду больше не будет. – А что вы делаете, если первым рождается мальчик? В его голосе, прежде холодном и равнодушном, вдруг проскользнул живой интерес. Это было настолько неожиданно, что я на мгновение растерялась, сбившись с мысли. Я вступала на зыбкую почву, рискуя провалиться в бездну. На месте Цербера я бы забросала пленника провокационными вопросами, пытаясь выудить как можно больше информации. Но он лишь терпеливо ждал, видимо, давая мне шанс запутаться в собственной лжи. – На моей памяти такого не было, – отчеканила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Он никак мог проверить мои слова – в горы, где царил Ковен и Стражи, ему путь был заказан – В горах Ашара первыми рождаются только девочки. – Забавно, – произнёс он задумчиво, – даже в этом Чернь отличилась. В ведьмовском укладе царит матриархат. Неудивительно, что это настоящий змеиный клубок. Он выпрямился, скрестив руки на груди, и замолчал, погрузившись в раздумья.  Мои мысли отчаянно метались в черепной коробке. Я пыталась ухватиться за любую крупицу информации, которую могла выудить из воспоминаний связанным с разговором со Старухой, но я уже рассказала всё, что знала. Врать дальше было опасно – он мог подловить меня на лжи, и тогда все мои усилия пошли бы прахом. Это поставило бы под сомнение всё, что я так старательно ему скармливала. К несчастью, я сама слишком мало знала о том, кем являлась на самом деле. – Надеюсь, я оказалась вам полезной, и вы убьёте меня быстро, господин Цербер, – произнесла я, вкладывая в эти слова всю свою обречённость и актерскую игру. Моя нелепая просьба вызвала у него неожиданный приступ смеха. Он запрокинул голову, и звук, вырвавшийся из его груди, из-за маски был похож на глухой лай. – Как же так? Сегодня мне даже никто не пожелает мучительной смерти? Никто не проклянёт меня и весь мой род до седьмого колена? – в его голосе звучала издевка. – Я всю жизнь жила человеком и хочу умереть человеком, – ответила я, – поэтому сегодня, пожалуй, обойдёмся без проклятий. Он презрительно сощурил глаза, явно не поверив в мою «искренность». Да что уж греха таить, я и сама себе не верила, ведь при любой возможности я бы свернула ему шею. От этой мысли я незаметно улыбнулась. Цербер окончательно перестал смеяться и двинулся ко мне, его тень окутала меня саваном. Я инстинктивно сжалась, запрокинув голову. Это не предвещало ничего хорошего. Он хмыкнул и чуть наклонился, его близость опалило мою щеку. Мужские руки легли на подлокотники стула, на котором я сидела, а кожа перчаток коснулась холодного металла кандалов. Ледяной ужас змеёй скользнул по спине. Мой взгляд метнулся к его кадыку, поднялся к маске Королевского Пса и… встретился с его глазами. Скрытые до этого тенью капюшона, сейчас они горели небесно-голубым огнём, с расплавленным золотом в центре. В другое время, в другом месте, я бы, возможно, признала их красоту. Но сейчас они олицетворяли собой лишь смертельную опасность. – Твоя просьба вполне осуществима, – прошептал он, его голос был низким и хриплым, – в благодарность за удовольствие лицезреть поверженную ведьму… хотя нет… сломленную ведьму. Сломленную? Ну, это как посмотреть. А если посмотреть внимательно, то прямо сейчас, рядом с моими скованными пальцами, я вижу кусочек голой кожи на его запястье. И я не собираюсь упускать этот, возможно, единственный шанс. В этот момент произошло две вещи. До омерзения красивые глаза Цербера, прищурились, а я, пользуясь моментом, почти незаметно вытянула указательный палец и нащупала узкую прорезь между плотной кожей рукава и перчаткой. На доли секунды меня охватили сомнения, но я тут же ухватилась за его взгляд и аккуратно, точно ступая по тончайшему льду, скользнула в голову, надеясь уловить хоть одно воспоминание, хоть одну мысль. Я молча молила богов, чтобы сила, дремавшая во мне, хоть на мгновение, но повиновалась. Мир вокруг меня перевернулся, как изображение в кривом зеркале. От облегчения я невольно выдохнула и на мгновение расслабилась, позволив себе сладостную иллюзию успеха. Я оказалась внутри широкого, богато обставленного коридора. Мягкий свет лился откуда-то сверху, заливая всё вокруг призрачным сиянием. Стены были гладкими, без единой картины или украшения, но зато дверей было множество. Абсолютно одинаковых, как две капли воды, вытянувшихся в бесконечную шеренгу. И самое странное – ни на одной из них не было дверной ручки. Находясь внутри сознания Цербера, я никак не могла взять в толк, как у такого жестокого, безжалостного человека может быть такое… цивилизованное, даже помпезное сознание. Стоп. Почему именно сознание? Почему не воспоминание? Почему не простецкие мысли, мелькающие в голове? Поток моих собственных мыслей внезапно прервался, и я застыла посреди коридора, мгновенно окаменев. Если я оказалась у него в голове, значит, сила вернулась. Тогда почему я не вижу нитей? Красные нити были у всех людей, с которыми я как-то контактировала… кроме… Старухи. Но она ведьма, а он? Меня охватило странное, гнетущее чувство. Бесконечные, одинаковые двери в этом бездушном, безликом коридоре… всё это пространство давило на меня, как каменная плита. Я попыталась сделать шаг вперёд, но ноги будто вросли в пол. Холодный пот струился по спине, с каждой секундой нарастала колотящая, животная тревога. Неожиданно пол подо мной содрогнулся, и я упала на колени. Меня с неимоверной силой потянуло назад. Любые попытки удержаться были тщетны. Я отчаянно царапала ногтями полированный паркет, но меня, подобно щепке в бурном потоке, подхватило невидимое течение. Мир завертелся, краски смешались, и меня с силой вытолкнуло наружу. Я ошарашенно смотрела в глаза Цербера, пытаясь собрать в кучу собственные мысли и догадки, которые роились в голове, как потревоженные пчёлы. В тот же миг он разогнулся, убрал руки с подлокотников моего стула и разорвал зрительный контакт. – Черт возьми, ты не… – я едва прошептала эти слова, как он резко прервал меня. – Наша репетиция окончена. Надеюсь, тебе понравилось ощущение удавки на шее, – в его голосе слышалась издевка. – Обещаю, завтра зрителей будет много. Последнее что я помню мужская спина, хлопок двери и вот я одна. Цербер вышел, оставив меня в тишине комнаты, одну наедине с призраком неминуемой казни и ошеломительной догадки. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке, но за вспышкой отчаяния проскользнула ледяная искра здравого смысла: нужно сохранить силы, нужно придумать как это использовать. Завтрашний день – вот мой горизонт, мой предел, моя последняя надежда. Мгновенно расслабив мышцы, я обмякла в кресле, превратившись в безвольную куклу, отданную на волю тюремщиков. У двери послышались шаги и приглушённый шепот. Я не понимала, о чем именно они говорят, но создавалось впечатление, что псы напуганы. В комнату вошли очередные королевские шавки и грубо сняли кандалы. Я не шелохнулась – пусть думают, что это очередной обморок, подаренный Цербером. Ледяное спокойствие – моя маска. Раздался скрип ржавых петель, а следом — сухой щелчок замка. И тут же, из щелей в толстых каменных стенах, просочились перешептывающиеся голоса моих сокамерников, но также быстро затихли, подавленные страхом. Меня безжалостно бросили на каменный пол камеры. Острая боль пронзила тело, но даже тогда я сдержалась, не позволив стону вырваться из горла. Даже моя слабость может быть оружием в этой игре на выживание. – Открой ей рот, – раздался чей-то безразличный, равнодушный голос. – Пора ей испить любимого отвара. Холодные, шершавые перчатки коснулись моих губ и грубо разжали челюсти. Горькая, мерзкая жижа хлынула в горло, обжигая и без того саднящее горло. Нет, нельзя ей остаться внутри. Собрав остатки сил, я сдержала рвотный позыв. Всё позже. Главное – выжить. Снова скрип петель, скрежет ключа в замочной скважине. Шаги удалились. – Она что, выжила после встречи с Цербером? – прошелестел измученный, исхудавший голос откуда-то из темноты. – Никто не выживает после встречи с ним… Либо нам в наказание оставили тут её тело разлагаться, либо завтра – петля. Ушли. Мы остались вчетвером, в гнетущем полумраке камеры, пропитанном отчаянием и запахом плесени. Я тут же подскочила, два пальца в горло – и эта мерзкая жижа хлынула наружу обжигающим фонтаном, раздирая пищевод. Кашель сотрясал тело, но я знала: это лучшее, что я сделала за последние три дня. – Ну, она определённо жива, – раздался смешок Люциана. Мои действия, похоже, стали неожиданным источником всеобщего веселья. Может, мне стоило стать шутом при дворе? Горькая ирония кольнула сердце. – Да заткнитесь уже! – рявкнула я, с трудом переводя дыхание. – Ещё одно слово… – И что ты нам сделаешь? – перебил меня заносчивый голос рыжего. – Напоминаю, мы – единственные твои друзья здесь. – Цербер, – это единственное слово, которое я произнесла. И в этот момент все замолчали. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая. – Вы говорите, что после встречи с ним люди не возвращались? – Моя рука сама собой метнулась к шее, к багровым следам от веревки. – Значит, вы даже не знаете, кто он такой. – Почему же, я знаю, – тихо произнес Люциан, глядя куда-то в пустоту. – Не ты ли говорил, что после встречи с ним никто живым не возвращается? – рыжий, похоже, был не в духе. Его голос звенел от раздражения. – А кто сказал, что все мои слова нужно принимать за чистую монету? – Люциан посмотрел на меня и заговорщически подмигнул. – Может, ты тогда расскажешь, почему ему так важно знать про Проклятые горы? – сдаваться я не собиралась. Мне нужна информация. Любая информация, но нужно начать из далека, отвести внимания от истинно важных вещей, а потом ударить в цель. – Да всем нам интересно, что именно там происходит, не только Безумному Королю и его шавкам. А ты должна знать больше всех нас, – голос Люциана звенел вызовом, брошенным в густую тишину темницы. – С какого черта все решили, что я должна знать больше? – резко выдохнула я, запуская пальцы в спутанные волосы. Усевшись на холодный каменный пол, раскинула ноги и пристально посмотрела на Люциана. – За последнюю встречу я уяснила одну забавную вещь. Не зря Королевских шестерок прозвали шавками. У них нюх, как у гончих псов. Чуют ложь за версту. – из моего горла вырвался смешок, боже, еще чуть-чуть и я перейду грань. – И, кажется, мне передался их талант. Я знаю, что ты что-то не договариваешь, Люциан. – Я никогда не думал, что буду договариваться с преступницей, – теперь уже со мной разговаривал не простой человек. В его тоне было столько пафоса и презрения, что я была почти уверена, что он в прошлом был далеко не последним человеком в королевстве. Он подошел к прутьям своей клетки, облокотившись на них так, что тень скрыла его лицо, оставив лишь острые скулы и жесткую линию подбородка. – А вас всех во дворце с пеленок учат разговаривать с обычным людом как с последним дерьмом? – я вопросительно подняла бровь, не отрывая взгляда от темного силуэта. Краем глаза заметила, как остальные два зрителя нашей перепалки напряглись, боясь пропустить хоть слово. – Наблюдательности тебе не занимать, – Люциан резко развернулся, садясь напротив меня. Его глаза, казалось, прожигали меня насквозь. – Ну что ж, если ты так прониклась к псам, то давай поиграем их по правилам. Правда за правду. Идет? – Идет, – медленно произнесла я, растягивая слово, смакуя его на вкус. – Я дам тебе фору, чтобы ты в своей милой голове придумала вопросы и спрошу довольно очевидное – Люциан пристально смотрел мне в глаза, пытаясь заглянуть в самую глубину моей души. – Агнесс, так ты и правда ведьма? – Да, – ответила я, не дрогнув, не отводя взгляда. – Было бы иначе, я бы здесь не сидела. Что ты знаешь о личности Цербера? Он вскинул брови, и удивление мелькнуло в его глазах. Люциан явно ожидал другого вопроса. Что ж, мне даже немного жаль его разочаровывать. – Недопустимо мало для человека моего статуса, – уклончиво ответил он. – Это не ответ, – резко оборвала я его. – Я задала тебе конкретный вопрос. Люциан недовольно нахмурился, тяжело вздохнул и, наконец, продолжил: – Лично мы никогда не встречались. Имени у него нет, гвардейцы обращаются к нему Цербер, и никак иначе. Во дворце его считают выдумкой, ведь там его никто никогда не видел. Он… человек-призрак. - И это всё? – я вопросительно подняла бровь. Мне нужна была конкретика, а не пустые слова. Тень недовольства легла на его лицо, исказив резкие черты. Он раздраженно проговорил: – Мне кажется, что моя очередь задавать вопросы. Что ты выбрала: удавку на шею или постелиться под короля? Да он издевается надо мной что ли? Неужели я выгляжу так, словно наслаждалась в камере приятной беседой, а не корчилась от боли? Его странный вопрос резанул по нервам, и я невольно поморщилась. Я не понимала, к чему он клонит, но ответила правду: – Не помню, чтобы он давал мне хоть какой-нибудь выбор, – я указала на след, который Цербер так любезно оставил на моей шее. Он облегченно выдохнул, воздух вырвался из его груди хриплым свистом. – Предугадаю твой следующий вопрос, – продолжил он, голос прозвучал низко и глухо. – Единственный, кто знает, кто такой Цербер, – это король. Наш безумец – птица высокого полёта даже те, кто греется в лучах королевской милости, не видят его истинной сущности. Он очень скрытный человек, и даже самые приближенные не посвящены в его дела. – Благодарю за просвещение, – процедила я сквозь зубы, – но мой вопрос был совсем иного толка. Как долго Цербер грызет кость у королевского трона? – Хм… – Он задумался, его пальцы заплясали по щетинистому подбородку. – Лет пятнадцать, а может и больше. Стервятники редко считают годы своей службы. – Ты издеваешься? – Я не смогла сдержать рычания, прорвавшегося из глубины души. – Он что, на метле в замок влетел и никто не заметил? Люциан нахмурился, темные брови срезали глубокие бороздки на переносице. Моя вспышка ярости царапнула его самолюбие. – Неужели за пятнадцать лет в вашем проклятом королевстве ни у кого не шевельнулся хоть один извилистый отросток в черепной коробке? Никто не поинтересовался, кто этот призрак и как он материализовался у подножия власти? ­– Клянусь короной, женщина, – процедил Люциан, – ты испытываешь мое терпение. Большую часть жизни я провел во дворце и как бы глубоко я не копал, я не смог ничего узнать. – Черт, может, ваш король и скрытный, но в народе всегда ходят слухи. –Тебе ли не знать, что такие вещи лучше узнавать у простого люда. Что же вы молчите, господа? – он перевел взгляд на наших сокамерников, жестом призывая их к разговору. Рыжий, первый нарушил молчание: – Конечно, слухи ходят… Но боюсь, вашим изнеженным ушам будет неприятно это слышать. – Правила нашей игры распространяются на всех, – процедил сквозь зубы Люциан. – За правдивость не ручаюсь, но раз уж вы так просите… – Рыжий оскалился, точно хищник, предвкушающий легкую добычу. – Только вот слава Короля дошла и до народа, поэтому люди боятся шептаться про него, ведь и у стен есть уши, но поговаривают, что его верный пес появился словно из ниоткуда. В один день его просто… не было, а на следующий он уже стоял за спиной короля, тенью, прикованной к его пяткам. Как змея, выполз из-под камня. – Сказки для придворных дураков и пьяниц, – фыркнула я. – Королевский замок – не проходной двор, а Цербер – не полевая мышь, чтобы проскользнуть незамеченным. Кто-то же должен был его привести, представить, поручиться… Люциан потер переносицу, словно пытаясь прогнать наваждение. –Даже в таком змеином клубке, как дворец, все знают одно - сплетничать о Цербере – все равно что плевать против ветра. Опасно для здоровья. – А вот мне плевать, – отрезала я, чувствуя, как во мне поднимается волна отчаяния, смешанная с гневом. – Мне нужно знать, кто он такой. Откуда он взялся. И почему король доверил ему именно…ведьм. . В камере повисла тишина, густая и тяжелая, словно воздух превратился в застывшую смолу. Люциан смотрел на меня, в его взгляде мешались любопытство, настороженность и что-то еще, ускользающее от моего понимания. Страх? Или, быть может, страх разоблачения? Неужели даже здесь, на пороге смерти, он боится за себя или может за кого-то? – Есть один старый слух, – прошептал голос справа, разрезая тишину, как лезвие. – Говорили, что Цербер не… человек вовсе. Слова ударили ледяным осколком. Я окаменела, кровь застыла в жилах. Не поворачивая головы, бросила взгляд на Люциана. Если кто и мог подтвердить или опровергнуть этот шепот, то только он. Но аристократ стоял в расслабленной позе, уголок его губ приподнялся в легкой, почти издевательской, улыбке. Неужели мне померещилось, и я ошиблась? Мне нужно больше. Мне нужно узнать что-нибудь еще, выжать из этой ситуации каждую каплю информации. – Что вы знаете про остальных? – Мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли. – Про короля и его верного пса говорить – язык себе отрезать, – вдруг подал голос рыжий, – Народ люд простой, но кнут чует за версту. А вот про Королеву и ее пасынка… – Он сделал многозначительную паузу, смакуя каждое слово. – Говорят, наш Король давно охладел к своему царскому цветку. Да и чего ждать, Королева Лилиан уже не первой свежести. Все мы, знаешь ли, любим ягоды поспелее. Я закатила глаза, подавив тяжелый вздох. С каждым словом, с каждым слухом, образ Короля обрастал все более отвратительными деталями, подобно гниющей ране, которая начала вонять. Из сырого мрака темницы, откуда-то из самого ее сердца, донесся тихий, хриплый шепот, от которого волосы на затылке встали дыбом: – Ходил слух… Король чистки устраивал. Люди пропадали, как в бездну. Детей беспризорных отлавливали, во дворец тащили. Мальчиков – на псарню, девочек – в королевские покои… для утех. – Да, слыхал я, что у Королевских псов пополнение случилось, – рыжий хмыкнул, блеснув в темноте зубами. – Молодняк, так сказать, подвезли. – А еще болтают, будто бедняжка Лилиан так изголодалась по мужской ласке, что утешилась в объятиях братца, – голос, доносившийся из темноты, сочился ядовитым мёдом сплетен. – Да так неосторожно, что понесла от него выродка. Король, конечно, про всё прознал. И дня не дал прожить младенцу, приказал живьем закопать, говорят. – Король, конечно, жестокий человек, но не глупый. Если бы он приказал задушить младенца, я бы еще поверил, – резко оборвал рассказчика Люциан. В этот момент что-то щелкнуло в моей голове, словно сложный замок поддался напору отмычки. Кусочки мозаики, разрозненные и бессмысленные, вдруг начали складываться в единую картину. Люциан, сам того не ведая, дал мне ключ. Какой именно – я пока не понимала, но чувствовала, что он важен. Впрочем, времени на раздумья не оставалось – разговор, как ядовитая змея, продолжал извиваться в темноте. – Да ты подумай, сколько свидетелей осталось бы, если бы он младенца закопал! – с вызовом бросил Люциан, скептически приподняв бровь. – Тогда объясни-ка ты мне этот идиотский приказ Королевы! – Рыжий, словно почувствовав кровь, вцепился в спор с удвоенной яростью. – Беременным и детям во дворце появляться запрещено! – Даже главную фрейлину в ссылку отправили, пока брюхатая была, – хрипло добавил голос из темноты, подтверждая слова рыжего. – Вернулась – живота как не бывало… – А пасынка Королевы кто-нибудь видел? Кайлос, «Дарующий мир», – рыжий скривил губы в презрительной усмешке. – Совсем не похож на короля. А наш придворный лев, небось, в курсе? – Он многозначительно кивнул на Люциана. – Тут уж гадать бесполезно. Кайлос – вылитая Лилиан, – пожал плечами Люциан, голос его был ровен и бесстрастен. – Люциан, ты говоришь о них, словно о старых друзьях, – заметила я, нарочито лениво разглядывая кончики пальцев на своих ногах, а затем перевела взгляд на него. Он, уловив мою иронию, скрестил руки на груди, всем своим видом выражая безмолвное: «Надоела твоя наблюдательность». Это невольное признание было для меня как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере темницы. Рыжий, опьяненный собственной красноречивостью, продолжал сыпать сплетнями, как из рога изобилия: – Ну, пусть Кайлос – копия Королевы-блудницы, но почему братец её, Рейнар, пасынка-то сразу невзлюбил? Только король с принцем на горизонте появляются – и всё, след Кайлоса простыл. Неспроста это, ох неспроста. Или это только для вида? - Он повернул голову к Люциану и в его глазах тлел вызов. Но огонь так же быстро погас, как и появился, ведь на смену ему пришла растерянностью, когда он осознал, что стал центром всеобщего внимания. – Ой и не нужно на меня так смотреть… Мне эта одна птичка певчая нашептала… после… хм… бурной ночки. Слова его повисли в воздухе, смешавшись с сыростью и тленом темницы. Внезапный топот сапог за дверью полоснул по натянутым нервам хлыстом. В темнице воцарилась гробовая тишина. Спохватившись, я лихорадочно принялась растирать пятно от рвоты по шершавому камню, пытаясь уничтожить следы своего преступления. Когда дверь со скрипом распахнулась, я уже сидела, съежившись в углу, изображая покорность. В камеры полетели куски черствого хлеба, как подачки бродячим псам. В проемах, напротив каждой клетки, появились глиняные чашки с мутной жидкостью, от которой исходил тошнотворный, кислый запах. Тяжелые шаги приблизились к моей камере. Двое верзил в черных одеждах, Королевские Псы, остановились напротив решетки, заслонив собой и без того скудный свет. – Быстро ты очухалась, девка, – голос первого Пса был хриплым, вороньим. – Знаешь, что странно? После ласк Цербера обычно мы выносим мертвую тушу. А ты… жива, – он цепким, оценивающим взглядом осмотрел мою фигуру. – И почти целехонька. – Может, Цербер стареет? Рука дрожит? – Второй Пёс, вторя первому, подхватил издевку. – Или ты ему приглянулась, а? Язычок сладко подвесила, вот он тебя и пожалел? Они захохотали, грубый звук разнесся по темнице. Я позволила им насладиться своим глумлением, прежде чем медленно подняться и подойти к прутьям клетки. Стоит отдать им должное, ни один мускул не дрогнул на их лицах, хотя в глазах мелькнул мимолетный страх. – Кто знает… – прошептала я, глядя прямо в глаза первому Псу, – может, и приглянулась… – Я многозначительно замолчала, наслаждаясь тем, как ярость искажает грубые черты его лица, превращая его в гротеск. Ледяной голос вспорол тишину, заставив кровь застыть в жилах: – Вон! Псы, словно подстреленные, бросились врассыпную. Кольт вошел в темницу. Резкими шагами он направился к моей камере и сорвал маску. Его лицо, скрытое от сокамерников, видела только я. И впервые пожалела об этом. Зрелище было необычайно занятным: сплошное кровавое месиво. Ссадины, порезы, синяки – казалось, на нем не осталось живого места. Он прожигал меня взглядом, полным ледяной ненависти. Тишина сгущалась, давила. Резким движением Кольт просунул руки сквозь решетку и схватил меня за грудки. От рывка я ударилась головой о железные прутья. Боль пронзила череп. – Ты… маленькая… сука, – процедил он, сжимая пальцы до хруста костей. Теплая струйка крови текла по брови, попадая в рот. Стиснув зубы, чтобы не закричать, я почувствовала металлический привкус. И криво улыбнулась. – Кольт, а ты уже не такой вежливый, как рядом с Цербером, – слова вышли с трудом. – В этом нет нужды, – прошипел он в ответ. – Ты всё равно завтра сдохнешь. Удивительно, как такая тварь удостоилась подобной чести – король лично будет присутствовать на твоей казни. Наш великодушный король подготовил тебе напоследок подарок – личную аудиенцию. Издевка в его голосе морозила сильнее, чем ледяной голос, изгнавший Псов. – Жизнь – удивительная штука. Вчера – деревенская девка, сегодня – в высшем свете. Свидание с Цербером, аудиенция у короля… А мой новый лучший друг – чуть ли не его советник, – Кольт резко отпустил мою рубаху, липнущую к спине от пота, и нервно глянул через плечо. Вы знаете это великолепное чувство? Это ликование! Я била наугад, играя вслепую, но попала в цель, поразив даже саму себя. – Кристоф, личный королевский советник, забавно – я бросила взгляд через плечо Кольту и прошептала ему почти в губы, смакуя каждое слово. – Безумная, – констатировал он, будто врач, выносящий приговор. – Милый Кольт, все мы безумны. Просто я это признаю. Не владею «красноречием» Цербера, но у каждого свой срок, и никто не знает, когда он истечет. По секрету, – я перешла на шепот, – твой срок близок. Его лицо вытянулось, светло-карие глаза расширились от страха. – Надень свой самый лучший наряд. Завтра ты будешь в центре внимания, – бросил он на ходу, скрываясь в темноте дверного проема. – Что ж, рада официальному знакомству, – я подошла к решетке и, просунув голову между прутьями, посмотрела на Люциана. – Бывший королевский советник Кристоф. Тяжелое молчание опустилось на камеру. Мы остались вчетвером, в тишине, нарушаемой лишь скрипом камня. – Как мне лучше к вам обращаться, бывший советник? – Безумная улыбка невольно расползлась по моему лицу. – Люциан. Кристоф был глупцом, раз оказался здесь, – он выдержал паузу, словно давая словам повисеть в воздухе. – Господа, думаю, пора познакомиться. Рыжий заговорил первым: – В ножки кланяться не стану, но… Хантер. – Гален, – коротко отозвался мужчина справа от меня. – Теперь мы точно друзья, раз знаем имена друг друга, – подмигнула я им, отходя от решетки. – Можем стать ещё ближе, красотка, если понимаешь, о чём я, – Хантер растянул губы в хищной ухмылке, оглядывая меня с ног до головы. – Может, поделимся, за что каждый из нас угодил под Красный Утёс? – Незачем. И так всё знаете, – я зевнула, изображая скуку. – А я вот неудачно сходил на охоту, – Хантер перевел на меня взгляд, понизив голос до заговорщического шепота. – Не переживай, не на твоих сородичей. Да и что скрывать? Говорят, ведьмочки все писаные красавицы. Как вас не любить? – Он нагло подмигнул, и по моей спине пробежал неприятный холодок. Люциан закатил глаза, раздраженно цокнув языком, и шумно выдохнул. – Я спас… не того ребёнка, – тихо произнес Гален, нарушая тягостное молчание. «Не того ребёнка?» Он бывший лекарь? Кто-то сегодня уже упоминал несчастного ребенка…* Мысль кольнула острой иглой, заставив насторожиться. Взоры всех обратились на Люциана. Воздух сгустился, наполнившись ожиданием. – Хватит пялиться, – властно бросил Люциан. – Что, Королевских псов натравишь? – съязвила я. – Агнесс, всё сложнее, чем ты думаешь. Ты привыкла рубить с плеча и не фильтровать базар. Моя жизнь мне больше не принадлежит, каждый день – подачка сверх положенного срока. Но своим молчанием я могу спасти многих. – Дай угадаю, ты что-то не поделил с королем? – отчеканил Хантер с ухмылкой. Удивительно, что этот неотесанный пень знаком с иронией и остротами. Люциан невесело усмехнулся: – Что-то вроде того, – он взял кусок хлеба, отряхнул от грязи и отправил в рот. Дворцовые манеры умерли вместе с Кристофом. Каждая крупица информации здесь была на вес золота. Пора прислушаться к советам окружающих, хотя слушать людей, которых, как и меня, отловили псы, – затея сомнительная. Люциан отчасти прав: наблюдательность ничего не стоит без умения держать язык за зубами. «Думать больше, болтать меньше». Тяжесть прожитого дня окончательно навалилась на меня. Я побрела в угол камеры и опустилась на пол, обхватив колени. Что-то острое уперлось в живот. Я лихорадочно обшарила карманы. Неужели псы проглядели? Пальцы нащупали в одном из карманов что-то, похожее на кольцо. Я вытащила его и поднесла к лицу. Сердце ухнуло в пятки – изумрудное кольцо Старухи. На глаза навернулись беззвучные слёзы. Впервые с момента потери я оплакивала Старуху. Сжала кольцо в ладонях, поднесла к губам, прошептала одно-единственное слово: «Прости». Кольцо нагрелось от моих прикосновений. На мгновение мне показалось, что я вижу воспоминания Старухи. Вот она идет легкой походкой к таверне, лицо озарено улыбкой. Замечает Ханса, машущего ей рукой, расплывшегося в довольной ухмылке. Ускоряет шаг, начинает что-то говорить… и мир вокруг замирает. Знакомый голос разрезает тишину: «Не плохо ты здесь устроилась, дорогуша. Поменяла деревенскую халупу на Королевский замок. Похвально» - Опять ты – вслух проговорила я и осеклась. «Ты меня так не рада слышать? По мне так ты должна радоваться, у тебя полностью восстановились силы. Или ты надеялась управиться сама? Может отбиться своими больными ножками или заболтать их до смерти?» Я игнорировала этот голос. Я расцепила руки и надела Старухино кольцо на средний палец. «Ну теперь ты точно принарядилась. Жаль, что зеленый цвет тебе не к лицу». Я где-то уже это слышала. «Предаваться воспоминаниям будешь потом, но ты молодец. Узнала много нового, еще и дрянь выплюнула вовремя» Это все хорошо, но что мне делать. Меня завтра повесят. «С чего ты взяла, что тебя завтра повесят? Тебе же шавка передала послание, что Король лично хочет посмотреть на то, как горит ведьма. Говорят, что Король любит зрелища, так давай ему это покажем» – И что мы ему покажем? Очередную поверженную ведьму? «Это зрелище, конечно, сойдёт, но есть кое-что получше». – И что же? «Его главный страх, воплощённый в реальность». – И чего же боится Король? «Взгляни на своих друзей. Каждый из них стал угрозой для королевства не просто так. Каждый – угроза его власти.» Холод пробежал по коже. Я всмотрелась в лица Хантера, Галена, Люциана. Неужели в этих изломанных судьбой людях таится сила, способная поколебать трон? Хантер – вылитый браконьер, бросивший вызов королевским указам. Гален – лекарь, нарушивший приказ. Люциан – возможный изменник. Каждый из них – осколок разбитого зеркала, отражающий какую-то грань королевского страха. Но как собрать эти осколки воедино? «Ты слишком много думаешь, дорогуша. Просто поверь мне. Завтра на рассвете ты выйдешь на площадь не жертвой, а… инструментом… Голос больше не звучал извне. Он словно рождался внутри меня, сплетаясь с моими собственными мыслями. Я подняла голову, посмотрела на узкую полоску неба, виднеющуюся сквозь решетку. Скоро рассвет. Скоро всё решится. И я впервые за долгое время почувствовала не страх, а… предвкушение. «Помни, что король, ведь всего лишь человек. Он боится тебя больше, чем ты его. Доброй ночи, дорогуша» И после этого, я окончательно провалилась в сон.