Мемуары ведьмы

— Сочувствие к черни — это первое, что сведет тебя в могилу, — произнесла я вслух и резко вырывалась из его сознания. Мой голос прозвучал хрипло, переходя почти на шепот. Иссак отшатнулся, гримаса боли исказила его лицо. Он потер виски, как будто, пытаясь разогнать туман в голове. Но я не дала ему времени прийти в себя. Мне нужны были ответы, и нужны были сейчас. Железной хваткой я впилась в его плечи и тряхнула, как тряпичную куклу. — Что именно имел в виду твой отец?! — прошипела я, едва сдерживая ярость. Слова вырывались сквозь стиснутые зубы. Он, все еще дезориентированный внезапной болью и моим грубым вторжением, смог выдавить лишь сдавленное: — Что? Меня постепенно захлестывала волна паники. Страх за Старуху туманил разум, а его бессвязное блеяние только усиливало мое раздражение. — Куда он направился?! — мой голос сорвался на отчаянный крик. В тот же миг я осеклась. Осознание собственной неосторожности ударило меня с силой кулака. Я зажала рот ладонью, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Лес молчал, храня свои тайны. В наступившей тишине до меня донесся издалека, приглушенный вопрос Иссака: — Откуда ты знаешь про отца? Этот простой вопрос, прозвучавший обвинением, стал последней каплей. Волна неконтролируемой ярости захлестнула меня, стирая последние остатки самообладания. Мысли в голове хаотично перемешались, и я будто наблюдала за собой со стороны. Рот открылся сам по себе, а голос, который вырвался наружу, был чужим, лишенным всяких эмоций: — ОТВЕЧАЙ НА МОИ ВОПРОССЫ. Напряжение между нами сгустилось, стало почти осязаемым. Меня била мелкая дрожь. Страх и ужас сплелись в гремучую смесь. Я видела, как Иссак пытается сфокусироваться на моём лице, ища в нём ответы, хоть какое-нибудь объяснение происходящему. Его взгляд метался от моих глаз к губам и в нём застыл немой вопрос. — Да что с тобой? — выдавил он наконец, голос дрожал, выдавая напряжение. Его взгляд, полный смятения, впился в мое лицо. В этот момент я почувствовала, как во мне просыпается что-то первобытное. Сила, пульсирующая где-то в районе солнечного сплетения, вырывалась из-под контроля. По венам текла уже не кровь, а раскаленная лава чистой энергии. Я сжала руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы кровавых отметин. Мне стоило невероятных усилий сдержать этот нарастающий всплеск, не дать ему вырваться наружу. Как мы мне не хотелось признавать, но я нашла свой первый якорь — боль. Она и правда помогла мне удержаться на краю пропасти. Но вдруг Иссак замер, как будто увидел, что-то по истине ужасное. Я физически ощущала, как бешено бьётся его височная вена, как в конвульсиях метаются его мысли. Что-то было не так. Я упустила что-то важное. «Ессли тебе так кажется, значит, так и есть. Ты уже залезла к нему в голову, так заставь его говорить», — шепот стал отчётливее, смелее, будто устраиваясь поудобнее в моей голове. Да, нужно попробовать. Я встретилась с ним взглядом и за долю секунды проникла в его сознание. «Говори», — беззвучно приказала я. В моменте взгляд Иссака стал стеклянным, все напряжение ушло с его лица, а с губ непроизвольно начали срываться слова. — Я… я проследил за ним до вашего дома, — пробормотал он, голос глухой и неестественный. — Он… он там… с твоей Старухой… Монолог Иссака оборвал звон металла, доносившийся из кузницы. Звон резко стих, сменившись тяжелой, размеренной поступью. В дверном проеме возник Алларик, его могучая фигура заполнила собой всё пространство, превратив вход в темный, узкий лаз. — Что же вы, ребятня? Вечно как кошка с собакой, — проворчал он, — Всю живность в округе распугали. В его тоне, однако, не было раздражения, лишь привычная, добродушная ворчливость. Но я не слушала. Мой взгляд был прикован к рукам Алларика. В них я заметила два продолговатых свертка, туго обмотанных темной, грубой тканью. Какой из них мой? — мелькнула мысль, но тут же была отброшена. Неважно. Иссак, все еще так и стоял, будто громом пораженный, бледный и неподвижный. Неужели из-за моего вторжения, он останется дурачком? «А он когда-нибудь блистал умом? Мне кажется, ты куда-то спешила» — ехидный голос снова дал о себе знать. Черт, не время сейчас о нем думать, каждая минута промедления, могла стоить Старухе жизни. Одним стремительным движением я выхватила оба свертка из рук опешившего Алларика. Он застыл на месте, слишком удивленный моей дерзостью, чтобы хоть как-то отреагировать. На его лице застыло выражение комичного недоумения. Не теряя ни секунды, я развернулась и бросилась бежать, петляя между деревьями, к дому. Ветер свистел в ушах, земля пружинила под ногами, ветки хлестали по лицу. Уже у самой кромки леса я услышала позади возмущенный крик Алларика: — Зачем тебе нож то?! Но я не обернулась, лишь прибавила скорости, растворяясь в густой тени деревьев. Лес принял меня в свои объятия, скрывая от посторонних глаз. Я крепко сжимала свертки, пальцы лихорадочно нащупывали холодный металл кольца. Притормозив на небольшой, укрытой от посторонних глаз поляне, я тяжело опустилась на землю, чтобы отдышаться и перевести дух после долгого бега. Сердце бешено колотилось, лёгкие горели огнём. Но времени терять было нельзя. Я развернула первый свёрток, тот, где уже нащупала знакомое кольцо. Это был простой серебряный обруч, гладкий и холодный на ощупь. Я надела его на средний палец и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, слегка прокрутила. Мгновенная, острая вспышка боли пронзила палец, тонкая игла вонзилась под кожу. «Точно, Старуха что-то говорила о механизме в кольце… активируется прокручиванием… помогает держать себя в руках…» — пронеслось в голове. Я поморщилась, растирая алую кровь на пальце. Что ж, по крайней мере, теперь я знала, как это работает. «И зачем же ссебя калечить, дорогуша? Зачем так жертвовать, ессли никто не оценит?» Это всего лишь капля крови, я же не отрезаю себе руку. «Ты знаешь свой предел?» Нет… Я не знаю. «Так и зачем себя сдерживать? Сейчас для этого не время. Ты же видела, куда это тебя может привести. Кстати, руки у тебя шустрее, чем ноги, ты хотя бы посмотри, что стащила». Я развернула второй свиток и увидела кинжал. Сердце замерло. Он был точной копией того, что видела в воспоминаниях Иссака — изящный клинок с рукоятью из темного дерева, украшенной затейливой резьбой. Даже чертова печать на навершии была идентична. Кинжалы-близнецы. Мысль об Иссаке и Хансе вывела меня из задумчивости. Надо двигаться дальше, к Старухе. Я поднялась на ноги и снова побежала, деревья мелькали перед глазами смазанными пятнами. Но я была сосредоточена не на дороге, а на увиденном в голове Иссака. Все это явно не к добру. Кинжалы еще куда ни шло, даже эта странная темная жидкость, что Ханс так старательно грузил в свои сумки. Но эта до боли знакомая черная форма… «Черный цвет — нессет ссмерть. Хочешь дружеский ссовет, дорогуша? Бывших Королевсских шавок не бывает. А если и бывают, то они все в земле» Я вздрогнула. Да кто же это говорит? Снова этот голос… — Что же меня ждет в избе Старухи? — прошептала я, больше для себя, чем для невидимого собеседника. «Как что? Ссмерть, — прозвучал насмешливый шепот. — Но может, ты и выплавишь на ссвоих талантах. Кстати, ножик ничего такой, впору твоим споссобностям» — Таланты? Скорее «счастливый билет» на висельницу, — бежать стало тяжелее, будто невидимая сила тянула меня назад. «Не притворяйсся, дорогуша. Тебе же это нравится — чувствовать себя ядовитой змеей, перед тряссущейся мышью и ты прекрасно знаешь, о чём я», — прошелестел голос, теперь он звучал совсем рядом, как будто невидимый собеседник бежал со мной нога в ногу. — «Твоя сспособность проникать в чужие мысли… твоя… ссила — воссхитительна». Я закусила губу. Этот голос… он будто читал мои мысли, знал мои самые сокровенные желания и страхи. Все те вещи, которые я сама до конца не осознавала. — Кто ты? — спросила я, голос дрожал. Вместо ответа раздался тихий, мелодичный смех. «Я — чассть тебя, глупенькая. Та часть, которую ты так долго пыталассь подавить. Я — твой потенциал». — А в чем заключается мой потенциал? Умереть смертью бравых? — горько усмехнулась я, вспоминая слова голоса о черном цвете и Королевских псах. «Ссмерть — лишь миг, — промурлыкал голос, — а влассть — вечность. Ты можешь гораздо больше, чем думаешь. Ты можешь контролировать людей, манипулировать ими, подчинять их ссвоей воле. Вспомни, как ты засставила Иссака говорить. Это только первый шаг». Я резко остановилась, тяжело дыша. Слова голоса эхом отдавались в моей голове, заставляя кровь стынуть в жилах. Неужели он прав? Неужели во мне действительно скрыта такая сила? И если да, то как мне с ней совладать? Что мне с ней делать? «Для начала пересстать бояться каждого кусста и признать наконец, что ты больше не добыча», — продолжил голос, прочитав мои мысли. — «Ты — хищник, дорогуша. И бояться должны те, на кого ты ведешь охоту». Я нервно сглотнула, облизав пересохшие губы. Слова голоса звучали странно… заманчиво. Всю жизнь я чувствовала себя жертвой, загнанной в угол зверьком. Но что, если… что, если он прав? «Иссак боялся тебя, — прошелестел голос, — Старуха боялась тебя. Даже всепоглощающая ярость, которую ты ощущала, — это ссила, ссырая, необузданная, но ссила» Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. А если в хижине и правда будет псы? Королевские псы. «О, дорогуша, неужели ты до сих пор трясешься над этими дворняжками? — язвительно протянул голос. – Хотя, если честно, с твоими-то навыками… пара обученных блохастых — реальная угроза». Я закусила губу, ощущая, как щеки заливает краска. Он прав, черт бы его побрал. Но страх — это инстинкт, от него не так-то просто избавиться. «Забудь про страх, — резко сказал голос. — Страх — удел сслабаков. Вспомни этот сладкий, чарующий вкусс власти. Разве это не опьяняет?» Его слова раскаленными иглами вонзались в мое сознание. В них была правда, горькая и жестокая, но правда. Я действительно чувствовала прилив силы, когда проникала в чужие мысли, когда подчиняла их своей воле. И это чувство… оно мне нравилось. «В хижине тебя ждет неизвестность, — продолжил голос, сменив язвительность на серьезность. — Неизвестность, которая покажет, чего ты стоишь. Справишься — получишь все. Провалишь — погибнешь. Выбор, как всегда, за тобой». — А если я не хочу выбирать? — прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. «Тогда выберут за тебя, — холодно ответил голос. — И этот выбор тебе вряд ли понравится. Так что ссоберись, дорогуша. В хижине тебе понадобится вся твоя хитрость, вся твоя сила, вся твоя… жесстокость. Не разочаруй меня». Эти слова эхом отдавались в голове, пока я пробиралась сквозь чащу. Впереди замаячила залитая багрянцем закатного солнца поляна. Наша хижина, такая знакомая и мирная, дремала в теплых лучах. На мгновение я замерла на опушке, всматриваясь в привычную картину, пытаясь уловить хоть какой-то диссонанс, предупреждающий знак. Всё казалось как всегда: никаких следов, никаких признаков чужого присутствия. Дым тонкой струйкой вился из трубы, легкие занавески лениво колыхались в открытых окнах, у колодца стояло одиноко брошенное ведро. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и далеким криком какой-то птицы. Я сделала шаг, выходя из-под сеньки деревьев, и тут сердце неприятно екнуло. Прямо на пороге лежала Старухина выцветшая красная шаль. Та самая, шерстяная, с бахромой, которую она берегла пуще глаза. Старуха никогда не расставалась с ней, тем более не бросила бы ее просто так. А дверь… дверь была плотно закрыта. И это было самым странным. Старуха ненавидела духоту и всегда говорила: «Лучше пусть шайтан в избе гуляет, чем мы тут задохнемся, как селедки в бочке». Нехорошее предчувствие, холодной змеей, скользнуло по спине. Где-то на кромке сознания промелькнул тревожный шепот: «Что-то не так». Но я отмахнулась от этого голоса, как от назойливой мухи. Тревога, захлестнув с головой, мгновенно переросла в панику, которая жгучим хлыстом гнала меня вперед. Я рванула через поляну, ноги сами несли меня к хижине. Подскочив к двери, я распахнула ее с такой силой, что та ударилась о стену с оглушительным грохотом. Первое, что бросилось в глаза, — разлитое по полу вино, темной лужей растекшееся у порога. А затем — женская рука, неестественно вывернутая, с длинными, тонкими пальцами. Задыхаясь от ужаса, я сделала шаг, потом еще один. Старуха лежала лицом вниз, щекой на шершавых досках. Черные волосы, как воронье крыло, разметались по полу. Почти прозрачная сорочка задралась, обнажая бедра. А потом, чуть выше, я увидела его. Черный кожаный сапог, тяжелым грузом опустившийся на обнаженное бедро Старухи. Его обладатель сидел на скамье, тихий и неподвижный, напоминающий каменное изваяние. Огромный мужчина, с ног до головы одетый в черное. Широкие плечи упирались в стол, одна рука напряженно лежала на рукояти кинжала, заткнутого за пояс, а вторая лениво крутила глиняную кружку. Он смотрел на меня. Лицо скрывали глубокий капюшон и черная маска, оставляя открытыми только глаза. Серые, холодные, до боли знакомые глаза. Ханс. В моих мыслях его имя прозвучало, как погребальный звон. В голове раздался яростный шепот: «Шавка, выпросившая у Бога отсрочку. Прикончи его!» И в этот момент всё встало на свои места. Человек напротив — не тот Ханс. Не тот, кто вырастил меня, воспитывал, ругал, поощрял. Передо мной стояла королевская ищейка, та самая, что сейчас затягивала невидимую удавку на шее Старухи. Но… как он узнал? Как он узнал про нее? Она ведь… пустая. Словно выжженное поле, где не за что зацепиться. Мир в хижине замер. Воздух стал тяжелым и липким. Сердце колотилось в горле, отбивая тревожный ритм. Я медленно достала из-за пояса кинжал Иссака. Холодная сталь легла в ладонь, став последней, отчаянной надеждой. Ханс мгновенно оценил ситуацию. Его взгляд метнулся к кинжалу, и на долю секунды глаза расширились. Он узнал его. Мне не нужно было читать его мысли, чтобы понять, о чем он думает. Кинжал Иссака. Его сына. Лицо Ханса, хоть и скрытое маской, исказилось гримасой гнева. «Его кинжал… у нее… Почему? Что происходит? Иссак… неужели он…?» Я видела по его глазам, как мысли роились в его голове, точно разъяренные осы. Горячая, пульсирующая сила, растекалась по моим венам. Кончики пальцев покалывало, в воздухе запахло озоном. Но где-то в глубине сознания пульсировала одна-единственная мысль: «Не сейчас». Моя ли это мысль, или чужая, вплетенная в мою голову, я не знала. Но сейчас я была готова прислушаться к этому голосу разума. Я хмыкнула, криво усмехнувшись. — К чему весь этот фарс, Ханс? — Голос мой прозвучал резко, я почти выплевывала слова. — Мы оба прекрасно понимаем, что это дешевый спектакль. Ханс медленно поднялся со скамьи, не спуская с меня взгляда. Его рука по-прежнему лежала на рукояти кинжала. Тишина стала почти осязаемой. — Спектакль? — Голос его, искаженный маской, был глухим и хриплым. — Ты ошибаешься, девочка. Это реальность. Твоя новая реальность. — Реальность, в которой ты убиваешь беззащитную женщину? — Я сделала шаг вперед, сжимая кинжал. — Не слишком ли жестоко даже для тебя, Ханс? Он коротко, хрипло рассмеялся. — Жестокость? Милая Агнесс, ты слишком мало знаешь о жестокости. Эта женщина… — он кивнул в сторону Старухи, — дитя Черни. Она убила человека и знает слишком много вещей, из-за которых ей место на костре. — Знает о чем? — Мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо. — О твоих блохастых делишках на побегушках у короля? Ханс замолчал. Тишина затянулась, и в этой тишине я услышала, как бешено колотится мое сердце. Он сделал еще один шаг ко мне, и я невольно отступила. — Ты стала слишком любопытной, Агнесс, — прошипел он. — Любопытство, как известно, сгубило кошку. Не хочу, чтобы та же участь постигла и тебя — он сделал еще один шаг ко мне, и я невольно отступила. Тихий шепот, пробравшийся сквозь гул крови в ушах, превратился в отчаянный вопль: «Сзади!» По коже на затылке пробежал холодок. Краем глаза я уловила движение — темный силуэт, руки, тянущиеся к моей шее. Не раздумывая, я метнулась в сторону. Воздух свистнул там, где только что была моя голова. Нападавший, не ожидавший такой реакции, споткнулся. «Глаза! Нам нужны его глаза!» — мысль была молниеносной и требовательной. Древний инстинкт взял верх. Я схватила мужчину за локоть, разворачивая к себе, и впилась пальцами в его подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. Он смотрел с изумлением, не веря, что девчонка смеет ему противостоять. Его глаза были расширены от неожиданности, а мои — холодны и сосредоточены. — Боль, — прошептала я, вкладывая в это слово всю свою ярость и отчаяние. Мужчина согнулся, он захрипел, схватившись за грудь, и рухнул на колени, корчась от боли. Ханс, наблюдавший за сценой с каким-то странным оцепенением, резко отшатнулся, случайно наступив своим тяжелым ботинком на нежную, безжизненно лежащую на полу руку Старухи. Вид этого неосторожного, жестокого акта вызвал во мне волну бешеной ярости. Ярость — это огонь, обжигающий изнутри, стирающий все на своем пути. Я резко встала, занося кинжал над головой все еще корчащегося на полу мужчины. Острие блеснуло в мерцающем свете свечи, предвкушая встречу с плотью. В этот миг я была готова на все. На все, чтобы защитить нас. На все, чтобы отомстить. — Еще один шаг, Ханс, — прошипела я, не отрывая взгляда от его застывшей фигуры, — и я перережу ему глотку. Ханс замер. В его серых глазах мелькнуло что-то похоже на понимание. — Не глупи, Агнесс, — хрипло произнес он. — Он всего лишь пешка. Не стоит пачкать об него руки. — Пешка? Скорее, шавка, которая пыталась схватить меня со спины? — Я надавила кинжалом сильнее, и на коже мужчины выступила капелька крови. — Довольно опасная шавка, я бы сказала. — Опусти клинок, Агнесс, — голос Ханса был напряжен, каждый мускул на его лице, казалось, окаменел. — Твоя шутка зашла слишком далеко. Такой кинжал в неумелых руках может принести много бед. И поверь, ты не хочешь узнать, какие именно. Услышав это, я не смогла сдержать хищной улыбки. Она расплылась по моему лицу, отражая бушующую внутри бурю. — Ох, точно, — произнесла я, голос мой был полон ядовитой игривости. — Умереть от собственного оружия, наверное, унизительно… А что, если умереть от рук ведьмы? Что скажешь, Ханс? Унизительнее это? Словами я отвлекала, а сама действовала. Резким движением метнула кинжал в сторону Ханса. Он, к его чести, среагировал молниеносно, увернувшись в последний момент. Лезвие со свистом вспороло воздух там, где только что была его голова, и с глухим стуком вонзилось в деревянную стену хижины. Ханс, тяжело дыша, смотрел на меня расширенными глазами, в которых плескались изумление и… страх? Он видел, как я схватила всё ещё сидящего на полу мужчину за голову. Видел, как мои тонки пальцы, напоминающие когти хищной птицы, впились в его виски. А я видела ее — красную, пульсирующую нить, толстую, как палец ребенка, тянущуюся от его висков. Эта нить вибрировала, излучая волны чужой, жизненной энергии. Не раздумывая, я схватила нить с двух сторон и резко, с силой, которой сама от себя не ожидала, дернула, вырывая ее с корнем. Раздался тихий, влажный хруст, от которого по моей спине пробежал холодок. Мужчина под моими руками забился в страшных конвульсиях, точно марионетка, у которой оборвали нити. Глаза закатились, изо рта хлынула густая белая пена, стекая по подбородку и пачкая грубую кожу нагрудника. Через несколько мучительных мгновений судороги прекратились. Он обмяк, безжизненно упав на деревянный пол хижины. Вокруг его головы медленно расплывалось темное пятно, а воздух наполнился резким, металлическим запахом крови. — Агнесс… Я резко обернулась. Губы Старухи едва заметно шевелились. Облегчение горячей волной разлилось по телу, вытесняя гнев. Слезы навернулись на глаза. Жива. Она жива. Но в следующее мгновение мир вокруг меня взорвался. Ханс, с искаженным от злобы лицом, ударил Старуху носком сапога прямо в лицо. Тело ее дернулось, перевернулось на спину. И я увидела ее глаза. Открытые, полные слез и… сожаления. На ее щеке стремительно расцветал багровый синяк. — Выруби эту суку! — рявкнул Ханс, хрипя от ярости. Из тени хижины, будто из ниоткуда, появился еще один королевский пес. В его руках был натянут лук, стрела нацелена на меня. Я не успела даже вскрикнуть. Свист стрелы, мгновенная обжигающая боль в плече… Мир закружился. Удар отбросил меня назад, я отшатнулась, едва удержавшись на ногах. «Вытащи. Отравлена. Кровь ведьмы…» — тревожный шепот в моей голове. В хижине повисла тишина, нарушаемая лишь моим урывистым дыханием. Боль пульсировала в плече, растекаясь по телу ледяным огнем. Я стиснула зубы, борясь с криком. — Щенок! — взревел Ханс, его голос был полон недовольства. — Я сказал вырубить, а не убить! Ты почти попал ей в сердце, кусок ты дерьма! В его словах не было ни капли сожаления о Старухе, ни тени беспокойства за меня. Лишь раздражение от того, что его приказ был выполнен неточно. В этот момент я поняла, что надежды нет. Ни на кого. Только на себя. И на тот шепот в моей голове, который, казалось, был единственным, кто действительно заботился о моей жизни. Я дотронулась до древка стрелы, торчащей из моего плеча, пытаясь ухватиться за него, но мир вокруг вдруг накренился. Голова закружилась, ноги подкосились. Меня повело в сторону, и я, чтобы не упасть, оперлась о шершавую поверхность деревянной стены. Темная пелена заволокла глаза, в ушах зашумело. Ведьмина кровь действовала быстро. Собрав остатки сил, я сделала еще одну попытку встать. Шаг, второй, третий… Ноги заплетались, я как будто брела по зыбучим пескам. Мир вокруг расплывался, теряя четкие очертания. В конце концов, я рухнула на деревянный пол, рядом со Старухой. Взгляд мой упал на ее лицо. И в этот момент, сквозь пелену боли и слабости, я увидела ее глаза. Ясные, зеленые, как весенняя листва. В них, подобно калейдоскопу, проносились миллион эмоций: боль, страх, сожаление, но было что-то теплое, близкое к любви. В уголке ее глаза дрожала одинокая слеза, готовая вот-вот скатиться по гладкой щеке. По моим собственным щекам потекли беззвучные слезы. Мысли в голове путались, то появляясь, то исчезая в тумане забвения. Я хотела сказать ей столько всего… Попросить прощения, сказать, как сильно она мне нужна… Но язык не слушался, превращаясь в кусок дерева. Сквозь сдавленный шепот, я едва смогла произнести: — Прости… что ослушалась… тебя… Прости… я… не смогла… нас…спас. Зрение помутнело. Лицо Старухи расплывалось перед глазами, превращаясь в неясное пятно. Но я услышала… Услышала ее слабый, едва различимый шепот, который проник в самое сердце, словно последний луч тепла в наступающей ледяной ночи: — Не…закончи… как мать… Эти слова стали последним, что я услышала, прежде чем грубые руки подхватили меня, нарочно цепляя простреленное плечо. Резкая, обжигающая боль пронзила тело, вырывая меня из объятий беспамятства. Я вскрикнула, попыталась вырваться, но сильные руки держали меня крепко. Меня грубо подняли на ноги, связали руки за спиной какой-то жесткой, колючей бечёвкой, а затем перекинули через плечо, как будто мешок с зерном. Мир вокруг плыл перед глазами, боль в плече пульсировала, отдаваясь в висках. Я слышала обрывки разговора, но не могла разобрать слов. Голова раскалывалась, мысли путались. — Девку в повозку, — донесся до меня резкий голос Ханса. — И повязку на глаза ей натяни. — А что делать с… женщиной? — спросил другой, более низкий и молодой голос. — С этой? — Ханс презрительно хмыкнул. Раздался глухой удар, затем — сдавленный стон. Я не видела, что произошло, но догадалась, что Ханс снова ударил Старуху. Сердце сжалось от боли и бессилия. Сукин сын! — Она бесполезна, — произнес Ханс холодно. — В утиль ее. Землю нужно очистить. Мужчина, который держал меня, молча кивнул и, развернувшись, направился к выходу из хижины. Прежде чем он переступил порог, я увидела, как Ханс достал из-под плаща флягу и начал разбрызгивать по хижине какую-то жидкость. Резкий, едкий запах алкоголя ударил в ноздри. Он щедро полил им платье и волосы Старухи, не обращая внимания на тихие стоны, вырывающиеся из ее груди. В этот момент я поняла, что он задумал. Поняла и ужаснулась. Он собирался сжечь ее. Сжечь заживо. Вместе с хижиной. Вместе со всеми нашими воспоминаниями. А я ничего не могла сделать. Связанная, беспомощная, я могла лишь беззвучно кричать, чувствуя, как слезы жгучими ручьями текут по щекам. Мир качнулся, и я почувствовала, как меня грубо бросили на что-то жесткое и неровное. Телега. Мужчина быстро привязал веревку, которой были связаны мои руки, к железной ручке на борту телеги и отошел. На секунду глаза закрылись, веки стали неподъемными, будто налитые свинцом. Когда я с трудом разлепила их в последний раз, перед глазами возникло размытое пятно. Капюшон, маска… а затем — медовые глаза королевского пса, смотревшие на меня сверху вниз. Он развернул мою голову в сторону хижины. И я увидела его. Огонь. Яркое, всепоглощающее пламя, охватившее всю заднюю часть хижины. Ту часть, где совсем недавно лежала Старуха… Взгляд мой зацепился за входную балку. К ней была привязана ее любимая выцветшая красная шаль — та самая, с бахромой. Огонь, играючи, перебирался с балки на драгоценный платок, охватывая его языками пламени. Шаль вспыхнула, как факел, превращаясь в огненный сгусток боли и отчаяния. Я посмотрела на лицо королевского пса. В глазах все плыло, мир вокруг расплывался, теряя четкость, но я успела подметить одну деталь — тонкий белый шрам, тянущийся от виска к глазу. Сквозь пелену отчаяния и скорби, я прошептала, вкладывая в эти слова всю свою ненависть и боль: — Как думаешь, пес, шавки короля горят так же ярко, как и ведьмы? Мир вокруг померк. Темнота накрыла меня с головой, такая же густая и непроглядная, как грубая ткань, которой накрыли мои глаза.