Мемуары ведьмы

Шум, духота, запахи пива, пота и жареного мяса обрушились на меня, едва я переступила порог трактира. Моргая, я пыталась привыкнуть к яркому свету масляных ламп, которые, казалось, коптят нарочно, добавляя в воздух еще один слой удушливого аромата. За столами, грубо сколоченными из темного дерева, сидели мужчины. Их громкий смех и гул голосов смешивались, превращаясь в неразборчивый гомон. Некоторые, уже изрядно охмелевшие, с откровенной похотью следили за снующими туда-сюда с подносами девушками. Меня передернуло. Ханс, несмотря на свои пятьдесят лет, выглядел моложавым. Высокий и крепкий закаленный годами службы и тяжелой работы в таверне. Его жилистые руки, покрытые сетью мелких шрамов, с легкостью поднимали огромные винные бочки, которые для других представляли непосильную ношу. А постоянное пребывание под солнцем одарило его кожу темным загаром, подчеркивая резкие, мужественные черты лица. В целом, лицо Ханса можно было бы назвать приятным, если бы не слегка искривленный нос – напоминание о драке с другим гвардейцем, в результате которой он сломал переносицу. Этот изъян, впрочем, ничуть не портил его облик, а, наоборот, придавал ему суровую привлекательность, говорил о непростом характере и богатом на события прошлом. Мужчина меня заметил и махнул рукой, подзывая к стойке. Подойдя ближе, я увидела, что он уже приготовил для меня поднос, доверху нагруженный тяжелыми пивными кружками. Взглянув на меня из-под густых седых бровей, Ханс внимательно просканировал меня с ног до головы. Эта привычка у него осталась после службы в королевской гвардии. Мужик он был неплохой, справедливый, только больно уж суровый. Зато в «Капитанской дочке» под его присмотром большую часть времени было тихо и обходилось без драк и мордобоя. Он следил за порядком, за что его и ценили постоянные посетители. — Опаздываешь, — ворчливо проговорил он. — Тетка твоя замолвила словечко. Сказала, что тебе нужны медяки. Что с тобой? — он пальцем указал на мой разбитый лоб и повязку на ладони. — Знаю, знаю, — не сдержав улыбки, я подошла к Хансу и легонько похлопала его по плечу, здоровой рукой. — Упала рядом с колодцем, земля сырая, вот ноги и не удержали, а руку порезала, когда тряпки на куски кромсала, чтобы обработать рану — ложь, интересная забава, которая давалась мне на удивление легко. Вообще наши отношения с трактирщиком можно было бы описать как рабочие, но где-то глубоко в душе я воспринимала его как друга и наставника. — Моя старуха передала тебе весточку — сказала я, чтобы перевести с опасной тропы, тему. Я вытащила из широкого кожаного пояса сложенную тряпицу и протянула ему. Ханс давно овдовел и уже не первый год ухлестывал за Каргой. Тут и к жрице не ходи — было понятно, что лед в их отношениях тронулся. Ханс, приняв тряпицу, сразу же спрятал ее в карман, словно боясь, что кто-то увидит. На его обычно суровом лице промелькнула тень улыбки. Он прокашлялся, скрывая смущение, и снова принял деловой вид. — Ну что, застыла, как соляной столб? — прогрохотал он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Шевелись, давай! Работа сама себя не сделает. Вон, видишь, за дальним столом вопят — небось, уже горла пересохли. Он кивнул в сторону компании, особенно бурно жестикулирующей и перекрикивающей друг друга. Один из них, здоровенный, с рыжей бородой, ударил кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули. «Ну что ж, была не была», — подумала я. Рванув к подносу с пивными кружками, схватила его так резво, что пиво расплескалось через край, окатив мои руки липкой пеной. С энтузиазмом, возможно, немного преувеличенным, я собралась отрабатывать свои медяки. Но не тут-то было. Ханс, словно коршун, налетел сбоку и схватил меня за шкирку, слегка потянув назад. Я непонимающе уставилась на него, хлопая глазами. — Вот уж дедина! А передник? — прорычал он и тут же неожиданно расхохотался, отпуская мой загривок. — Голова моя пустая, точно! Я только и успела поставить поднос на стойку, как в меня полетел застиранный льняной передник. Натянув его через голову, я почувствовала знакомый запах трактира — смесь пива, мясной похлебки и чего-то неуловимо кислого. Вздохнув, поправила чепец, который так и норовил съехать на затылок, и снова взялась за поднос. На этот раз я двигалась осторожнее, стараясь не расплескать живительные напитки. Компания уже нетерпеливо барабанила по столу. Приблизившись, я поставила перед ними кружки, стараясь не смотреть в глаза. Рыжебородый ухмыльнулся, окинув меня оценивающим взглядом. — А ты ничего, дивчина, — пробасил он, подмигнув. — Как тебя звать-то? — А вам всё скажи, да доложи, — не осталась я в долгу, забирая поднос и сунув его под мышку. Развернулась, собираясь уходить, как вдруг… шлепок. Нет, не услышала — почувствовала! Жгучий, унизительный удар по заднице. «Этот придурок шлепнул меня! Вот скотина!» — пронеслось в голове. Я резко обернулась, глаза метали молнии. Рыжебородый ублюдок ржал, довольный произведенным эффектом. Его приятели тоже гоготали, словно увидели что-то невероятно смешное. Кровь бросилась мне в лицо. Сжав кулаки, я хотела бросить поднос прямо в рожу этому нахалу, но вовремя остановилась. «Нет, Агнесс, — одернула я себя. — Нельзя. Потеряешь смену, а с ней и медяки». Сделав глубокий вдох, я постаралась успокоиться. — Мне некогда с вами разговаривать, работа ждет. Рыжебородый усмехнулся, обнажив желтые, неровные зубы. Он поднялся из-за стола и сделал шаг ко мне. — Можно не разговаривать, сразу перейти к делу, — прошептал он, облизывая меня похабным взглядом. Остальные члены его шайки довольно заулюлюкали, одобрительно похлопывая друг друга по плечам. Черт! Ханс за стойкой, занятый снующими туда-сюда людьми, даже не видел, что происходит в углу трактира. Придется разбираться самой. Внутри все сжалось от отвращения. Я инстинктивно отступила на шаг, но путь к отступлению преграждал стол, за которым сидели остальные громилы. — Не думаю, что у нас есть какие-то дела, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответила я, хотя голос предательски дрожал. — Мне нужно работать. Он протянул руку, пытаясь дотронуться до моего чепца. Но я голову не отдернула. Наоборот, надев на лицо самую приветливую улыбку, наклонилась к его уху и ласково прошептала: — Если еще раз тронешь меня за задницу, твое хозяйство отрезанным будет валяться в хлеву на потеху свиньям. Мужик в пьяном бреду не сразу понял мой посыл. — Чего? — промычал он, но тут же замолчал, почувствовав рядом с ребрами маленький, но очень острый ножик. — Всё ясно? — не изменяя улыбки, спросила я и от предвкушения даже облизнулась. Он молча кивнул, глаза его стали размером с блюдца. Улыбка медленно сползла с моего лица. Я аккуратно убрала нож в рукав платья и выпрямилась. Рыжебородый, побледнев, поспешно отступил, освобождая мне дорогу. Его приятели, из-за спины своего дружка и плохого освещения, ничего не заметили и все так же хохотали, явно ожидая развязки этой ситуации. — Как славно, что недопонимание разрешилось, правда? — говоря эти слова, я подняла глаза на рыжего ублюдка и посмотрела прямо в его мутные зенки. Желтый свет трактирных ламп, отражаясь в моих янтарных глазах, делал их жуткими. Мужчина сглотнул, нервно передернув кадыком. Ханс как-то говорил мне, чтобы я не смотрела на лица посетителей так пристально, иначе он останется без выручки. Что ж, иногда советами стоит пренебрегать. Я отвела взгляд и, гордо вскинув голову, поковыляла мимо них к стойке. Сердце отбивало яростный канкан. Я схватилась за деревянный поднос, как за спасительную соломинку. Господи, что я творю? В какой момент ножик для обрезки трав, который по счастливой случайности я прихватила из дома, стал ножиком для… кастрации пьяных мужиков? По своей природе я была пуглива и бесконфликтна. Но постоянные издевки деревенских детей и презрительные взгляды их родителей пробуждали во мне внутреннего демона. Дети — это маленькие, но жестокие монстры. Находясь в чертовом серпентарии, кишащем ядовитыми змеями, приходится соответствовать. Устав от вечных издевательств и побоев, я дала отпор, нападки уменьшились, а вскоре и вовсе исчезли. Но за глаза меня стали называть Бешеной сукой. И именно в такие моменты, как этот, бешенная сука давала о себе знать. От негодования внутри все кипело. Глубоко вдохнув, я закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Ханс, заметив мое возвращение, нахмурился и вопросительно поднял бровь. — Всё нормально, — одними губами сказала я и стрелой понеслась в сторону кухни. Деревянная дверь оказалась прочнее, чем я думала. Психанув, я навалилась на нее плечом, дверь поддалась с неожиданной легкостью, и я, потеряв равновесие, провалилась в дверной проем. Поднос с грохотом улетел вперед, а я за ним. В полете я предчувствовала, как мой нос вот-вот поцелуется с грязным полом, но роковой встрече не суждено было сбыться. Крепкая рука перехватила меня за локоть и развернула, заключая в кольцо стальных мышц. Выгнув спину, я чуть отстранилась и взглянула в лицо своего спасителя. — Так оригинально меня еще не встречали, — раздался насмешливый голос. — Без прелюдий, сразу в объятья. На меня смотрел никто иной, как Исаак, сын Ханса. На его лице расцвела еле заметная ехидная улыбка. — Исаак! — я закатила глаза и сжала губы. — Отпусти, иначе я за себя не ручаюсь. — Как скажешь, ромашка, — с этими словами он разомкнул объятия, и я, потеряв опору, с позорным шлепком приземлилась на грязный пол. — Ауч! — «Ну вот, прекрасно!» — пронеслось в голове. Волна боли разлилась по ушибленной пятой точке. — Ты же сказала отпустить, — произнес Исаак, но его лицо уже не выражало никаких эмоций, будто он и не смеялся вовсе секунду назад. Только уголки губ едва заметно подрагивали. Я поднялась, отряхивая юбку. Щеки горели от стыда. — Ты мог бы и предупредить, что собираешься меня отпустить… прямо сейчас, — пробормотала я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — А разве не в этом вся прелесть сюрприза? Неожиданность, — усмехнулся Исаак, и в его глазах снова заплясали смешинки. Если бы я сейчас увидела себя в зеркале, то наверняка была бы похожа на выброшенную на берег селедку — с округлившимися глазами и открытым ртом. — Отец сказал поменяться столами. Твой у южного окна, — бросил он через плечо, уходя. — Две пинты пива и сушеная рыба, — добавил он уже от двери и, прежде чем скрыться за ней, скорчил рожу, изображая рыбу, которая открывает и закрывает рот. «Вот говнюк! Не рыбу он пародировал, а меня». Схватив с пола укатившийся поднос, рыбу и две кружки, я вышла в зал. Ханс стоял за стойкой и, словно фокусник, ловко менял кружки у пивной бочки. Подойдя к нему сбоку, я поставила свои стаканы прямо перед его носом. — Спасибо, — всё, на что меня хватило, — это вялая улыбка. — Исаак сказал, какой стол? — спросил Ханс, не отрываясь от своего занятия. Я молча кивнула. — Там двое мужиков, но они спокойные, — продолжал он, наполняя доверху кружки пенистым напитком. — Иди. Я снова кивнула и, взяв поднос, направилась к указанному столу. Южное окно находилось в отдаленной части таверны, скрытой в тени двух толстых деревянных колонн, рядом с которыми располагалось подсобное помещение. Пробираясь через шумный зал, уворачиваясь от поющих и пляшущих мужиков, я наконец заметила свой стол. За ним сидели двое мужчин, одетых по-дорожному: темные плащи, пыль и засохшая грязь на сапогах — вот и весь их нехитрый набор. Они оживленно о чем-то беседовали, но из-за гула в таверне разобрать слова было невозможно. Как только я подошла к столу, они, словно по команде, замолчали. — Добрый вечер, господа. Ваше пиво и закуска, — я натянула на лицо самую приветливую улыбку, втайне надеясь на щедрые чаевые, и расставила напитки на столе. — Чем я могу вам еще помочь? Мужчина, сидевший справа, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, цепкий, оценивающий, и я поспешно уставилась в грубую деревянную столешницу, чувствуя, как под этим взглядом вспыхивают щеки. Ненавижу, когда так пристально рассматривают, я не шут развлекать не буду. Я старательно избегала встречаться с ним глазами. — Спасибо, на этом всё, — голос был ровным, почти безразличным, но что-то в его тембре заставило меня внутренне сжаться. Я торопливо кивнула, уже разворачиваясь, чтобы уйти, раствориться в гуле таверны, как вдруг он остановил меня: — Хотя… — в его голосе прорезалась нотка задумчивости, словно он только что принял решение. — Принеси-ка моему другу закуску из свиных ушек. Говорят, у Ханса они отменные, просто пальчики оближешь. Знакомый голос. До боли, до дрожи знакомый. Где? Где я могла его слышать? Воспоминания закружились мутным вихрем, но ни одно не желало обретать четкость. Я замерла, потерявшись в лабиринте собственной памяти, и тихо, почти невнятно ответила: — Да, так и есть… — Что ты там блеешь, как овца, себе под нос? — рявкнул он так, что я подскочила. И в этот самый миг пелена спала. Удар молнии. Воздух вышибло из легких одним махом. Твою ж мать! Это он! Тот самый, из леса! Кровь отхлынула от лица, я застыла истуканом, тупо уставившись ему на заляпанную дорожной грязью кожаную жилетку, боясь поднять взгляд выше, боясь встретиться с глазами, которые, я была уверена, не сулили ничего хорошего. — Ты меня вообще слышишь, девка? — прорычал он снова, теряя терпение. — Да! Да, простите, — ложь слетела с губ так легко, будто я только этим и занималась всю жизнь. — У меня… с детства проблемы со слухом. Врожденное. Сейчас все принесу! Развернувшись так резко, что едва не врезалась в проходившего мимо подвыпившего крестьянина, я заставила себя идти к кухне спокойным, размеренным шагом. Не бежать. Главное — не бежать. Эта мысль билась в висках набатом, заглушая страх, грозивший парализовать ноги. Они меня не видели. Не могли видеть. Я сидела в камышах, как мышь. Иначе… иначе я бы уже удобряла ту поляну. Холодный пот змейкой проскользнул по спине. А если всё-таки заметили? Если они здесь из-за меня? Блять! Нужно было узнать. Услышать, о чем они говорят. Любой ценой. И тут же, спасительной искрой, в голове вспыхнула мысль: подсобка! Она примыкала как раз к той части зала, где сидели эти двое. Все подсобные помещения Ханса — кухня, подвал, кладовая у зала — были соединены переходами для удобства персонала. Это мой шанс.