Мемуары ведьмы

Западная дорога — едва заметная заячья тропа, вилась тонкой нитью между вековыми соснами, усыпанная толстым слоем прошлогодней хвои, мягко пружинившей под ногами. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью во всем теле — болезненным эхом событий прошлой ночи. Я шла, словно в трансе, измученная, с единственным, всепоглощающим желанием — добраться до дома, сбросить с себя этот кошмар, как старую, пропитанную кровью и потом рубаху. Создавалось гнетущее ощущение, что за прошедшие сутки, на меня навалилось все то, что с некоторыми людьми не случалось всю жизнь. Тишина леса, нарушаемая лишь шелестом листьев и мелодичным пением птиц, почти убаюкала, почти заставила забыться, погрузиться в блаженное небытие… если бы не одно мучительное «но». Место укуса адски зудело. Сначала я пыталась игнорировать эту навязчивую, пульсирующую мысль, как надоедливую муху, но с каждой минутой зуд становился все нестерпимее, превращаясь в жгучую боль. Сейчас я была готова отгрызть себе руку, лишь бы избавиться от этого мучительного зуда. С трудом, дрожащими пальцами, я задрала окровавленный край рубахи, плотно прилипший к некогда открытой ране. Ткань противно липла к коже, и, не в силах больше терпеть, я резко сорвала ее с покалеченной руки. Боль была быстрой, острой, похожей на удар хлыста, пронзила всю руку от кончиков пальцев до самого плеча, заставив меня согнуться пополам. Я невольно зажмурилась, сдерживая крик, на глазах выступили слезы, и я зашипела, похлеще разъяренной кошки. Когда жгучая волна боли немного утихла, я рискнула открыть глаза и взглянуть на рану. «Ну и что там?» — прошептала я, с ужасом ожидая увидеть зияющую, кровоточащую рану. На первый взгляд, все выглядело именно так, как я и боялась: два глубоких прокола от волчьих клыков, темные, почти черные. Кожа багровела, пульсировала, как будто под ней тлели раскаленные угли. Отвратительный металлический запах крови ударил в нос, вызывая тошноту. Но, приглядевшись сквозь пелену страха, я заметила нечто необъяснимое, пугающее своей неестественностью. Кровотечение почти остановилось, лишь пара капель алой крови медленно, тягуче скатывались по руке, оставляя за собой блестящий, влажный след. Края ран, еще секунду назад казавшиеся рваными, неровными, стягивались прямо на глазах. Ощущение было таким, будто под кожей копошились сотни крошечных жучков, затягивая раны, сплетая новую ткань. «Может, из-за слюны того ублюдка?» — подумала я, с отвращением вспоминая горячее, зловонное дыхание зверя на своем лице — «Или просто повезло? Хотя, с моей-то удачей… вряд ли». Вариант со слюной казался куда вероятнее, почти единственным логичным объяснением этому аномально быстрому заживлению. Медленно, осторожно, словно боясь разбудить отступившую боль, я провернула ладонь. «Надо бы все-таки промыть, мало ли какую заразу эта псина носит,» — решила я, поднимаясь на ноги, но тут же вспомнила, что водоем остался там, рядом с хижиной, а фляги с водой у меня в помине не было… Что ж… была не была. Осторожно, стараясь не задеть рану на ладони, я аккуратно подняла предплечье. Сморщившись от неприятного ощущения, я провела пальцами рядом с укусами, а потом осторожно коснулась раны языком. Металлический привкус крови усилился, горьковатая, незнакомая примесь стала явственнее, оставив после себя неприятное, терпкое послевкусие. «Точно, — подумала я, сплевывая слюну на землю, — эта дрянь непростая. В этой ране что-то есть…» Оно и понятно: лютоволки — не просто звери, а порождение тьмы, нечисть, спустившаяся с ледяных вершин северных гор, известных как Хребет Безмолвия. Между нами говоря, горькая ирония заключалась в том, что Безмолвными эти горы были лишь по названию, скрывающее ужасающую истину. По ночам, особенно в деревнях, прильнувших к подножию хребта, происходили вещи, от которых волосы вставали дыбом, а разум цеплялся за хрупкую грань реальности. Местные жители эти проклятые места обходили стороной и даже упоминать о них боялись. Лишь изредка, в темном углу кабака, под покровом ночи и в хмельном дурмане, кто-то осмеливался шепотом рассказывать истории о Хребте. Истории о пропавших без вести путниках, о странных огнях, мерцающих в горных ущельях, о тенях, принимающих облик чудовищ, и о шепоте, сводящем с ума. Старики, рассказывали, что век назад эти горы еще были обитаемы и гордо носили имя Хребет А’шара — сверкающий под солнцем. Народ там жил суровый и неприветливый, закаленный ледяными ветрами и разряженным воздухом высокогорья. Но тем не менее, горцы открывали дорогу торговым караванам, ценя звонкую монету и возможность обменять свои товары на диковинные вещи из далеких земель. Но однажды по деревням пополз зловещий слух: народ у ашарцев начал редеть. Поговаривали о странной хвори, о проклятии, о гневе горных духов. Даже торговый путь, издревле связывающий два континента, прикрыли на время, опасаясь заразы. Да так и не открыли… Деревни горцев, полные жизни и звона молотков, вымерли начисто. А хребет, будто оплакивая своих детей, медленно опустил густой, молочный туман, поглотив вершины и ущелья, скрывая от мира следы былого величия и трагедии, разыгравшейся в его каменном сердце. Туман этот не рассеивался ни днем, ни ночью, превратив некогда гордый, сверкающий Хребет А’шара, окутанный тайной и страхом Хребет Безмолвия. А после того, как горы стали другими, торговцы, не желая рисковать, проложили новые пути, обходя стороной проклятое место. Старики в деревне, кутаясь в пожелтевшие от времени шали, шепотом рассказывали, что по ночам из непроглядного тумана доносятся жуткие звуки, что это неприкаянные души ашарцев, не находящие покоя в загробном мире. А потом появились лютоволки — твари, рожденные из тумана и проклятий, с глазами, горящими адским огнем. В народе их прозвали стражами тумана — беспощадными хранителями Хребта Безмолвия. Они стали охранять подступы к горам, как верные псы, разрывая на части любого, кто осмелится приблизиться к запретной земле, нарушить вековой покой. И лишь самые отчаянные или глупые рисковали сунуться в те края. Но Хребет был суров и не приклонен, поэтому из смельчаков никто так и не вернулся, навеки оставшись пленниками тумана и его стражей. А еще в нашей деревне поговаривали, что ашары — видящие, как в старину называли ведьм да знахарей. Много калек уходило в те горы — кто умирать своей смертью, устав от боли и страданий, кто руки на себя наложить, не видя иного выхода из жизненного тупика. Но бывало и так, что после долгих скитаний по хребту люди возвращались преображенными — посвежевшими, здоровыми — заново рожденными. Так и появлялись в деревнях невероятные истории, обрастая с годами фантастическими подробностями, превращаясь из простых слухов в настоящие легенды. Одну такую историю рассказывали чаще других, передавая из поколения в поколение, как драгоценную реликвию. Повествовала она о дровосеке, едва ноги волочившем после падения со склона. Отчаявшись, решил он отправиться на Хребет А’шара, проститься с жизнью, обрести покой в объятиях гор. А через неделю вернулся — прямой, как струна, с нездешним блеском в глазах и привычным топором на плече. Рассказывал, что встретила его в горах женщина с глазами цвета северного неба, холодными и пронзительными. Напоила его каким-то горьким, обжигающим отваром, да кости ему вправила с такой легкостью, как будто они были сделаны из глины. Только вот в конце жизни, молчаливым стал мужик, а взгляд его, некогда ясный и приветливый, наполнился какой-то скрытой печалью. А еще поговаривали, что видели его иногда над поступью к горам, как будто ждал кого-то или чего-то. В тавернах слухи ходили, что сам король, обеспокоенный зловещими историями, лично приезжал в эти края, дабы убедиться в их правдивости. Долго он тут не пробыл, в горы сам не ходил, благоразумно опасаясь неведомой угрозы, но отряд своих лучших воинов отправил — на верную, как все понимали, смерть. И оказались правы. Вернулись лишь двое. Один — без языка, с пустыми, невидящими глазами. Второй же, едва пересек границу ущелья, упал почти замертво, будто подкошенный невидимым клинком, и больше не поднялся. Но перед смертью, собрав последние силы, успел прошептать о том, как отряд в непроглядном тумане разделился, как один за другим солдаты исчезали без следа, а в воздухе раздавались лишь ужасающие крики и предсмертные хрипы. Король, говорят, после этого жуткого рассказа поседел за одну ночь, словно сама смерть дохнула ему в лицо. В гневе и страхе, охватившем его сердце, приказал он деревни у подножия Хребта сжечь дотла, очистить землю огнем, жителей — переселить подальше от проклятого места, а про Хребет Безмолвия — забыть, стереть само его существование из памяти людей. Вскоре в деревню прибыл королевский гонец, облаченный в черные, траурные одежды. С мрачным видом он зачитал королевский указ: любое проявление колдовства, будь то во вред или во благо, отныне карается смертью через сожжение на костре. А любые контакты или дела с осужденными за колдовство — измена королевству, караемая публичным повешением. И нарекли любое колдовство — Чернью, клеймо выжгли на всем, что связано с магией и древними знаниями. Страх, ледяной тенью, лег на землю, сковав сердца людей невидимыми оковами. В каждом шорохе ветра, в каждом скрипе половицы слышались шаги палачей. Люди шептались по углам, боясь произнести вслух слова «А’шара» или «видящие». Знахарей и травников, которые раньше пользовались почетом и уважением, теперь сторонились, как прокаженных, опасаясь даже взглянуть в их сторону. Старые сказки о Хребте, некогда полные волшебства и чудес, стали забываться, вытесняемые из памяти жуткими историями о гневе короля и беспощадности его «псов» — охотников на ведьм. Эти самые охотники, прозванные так простым людом, рыскали по деревням, как голодные псы, выискивая малейший намек на колдовство, на ересь, на любое отступление от установленных правил. Невинная детская песенка, рассказанная у догорающего костра, могла обернуться виселицей для всей семьи. Доносы стали обычным делом, отравив воздух недоверием и предательством. Соседи доносили друг на друга, друзья предавали друзей, дети отрекались от родителей. Мир, некогда яркий и полный красок, стал серым, безрадостным, пропитанным запахом пепла и страха. Откуда мне все это известно? Объяснение до банального простое: моя Старуха — редкая скряга, каких поискать. Собственных средств у меня не было, поэтому приходилось крутиться, подрабатывать в деревенском трактире, разнося кружки с хмельным элем и выслушивая пьяные россказни. И, знаете ли, незаурядная внешность в этом деле — большой плюс. Надев чепец и притупив взгляд, становлюсь незаметной и тихой. Могу часами стоять рядом, и никто меня не увидит, не услышит. А вот уши развесить, ловя каждое слово, каждый шепот — это всегда пожалуйста. Да и кто бы мне запретил? Кому какое дело до трактирной девки? Я даже выучила пару разухабистых песен, которые мужики распевают на пьяную голову, подвывая, как волки на луну, и стуча кружками по столу, отбивая лихой ритм. Одна из них, особенно полюбившаяся завсегдатаями «Капитанской дочки», сама собой всплыла в памяти, и я, подражая хрипловатым, прокуренным голосам завсегдатаев трактира, тихонько, почти беззвучно, напела: Брат в покоях королевы Тешится с дворцовой девой. Королева не стерпела И казнить ее велела. Связь их крепче брачных уст, Брат воскликнул: «Это трюк! Я ж с сестрою развлекался, В девы образ выряжался!» — Ах ты ж, паразитка этакая! — пронзительный крик Старухи разорвал тишину вечерних сумерек. Я от неожиданности поперхнулась, закашлялась, и уставилась на нее во все глаза. За своими рассуждениями и невольным пением я совершенно не заметила, как ноги, сами собой, принесли меня к дому. Старуха, моя, стояла посреди двора, закутанная в старую, выцветшую шаль, с развевающимися по ветру черными волосами, у висков которых, седина, как бравая подруга, оставила свой мимолетный подарок. — Где тебя черти носили, я спрашиваю?! — не унималась она, ее голос, хриплый и пронзительный, разносился по всей округе, к слову, выглядела она воинственно, как разъяренная фурия. Но потом она резко замолчала, когда я, понурив голову, пересекла половину двора. Ее глаза, прежде горящие яростным огнем, округлились. С завидной, скоростью она начала осматривать меня с ног до головы, пытаясь найти объяснение моему потрепанному виду. Мы так и стояли молча, как два немых изваяния: она смотрела на меня, а я на нее. Наконец, старуха, очнулась от транса и отошла с порога, одарив меня коротким кивком, пропустила внутрь. Я, едва передвигая ноги, со стоном начала развязывать узелки на тяжелом, промокшем до нитки плаще. Она за все это время не проронила ни звука. Молчание затягивалось, тишина, постепенно перекрывала воздух, наполняя небольшую избу тяжелым, гнетущим предчувствием. «Нет, это надо заканчивать. Нужно опередить её, иначе её бесконечная тирада меня просто убьет», — подумала я, лихорадочно соображая, как бы сменить тему и избежать очередной порции нравоучений. Но не успела. Старуха, окинула меня презрительным взглядом и вынесла свой беспощадный вердикт. — Эту рубаху не спасти, снимай, — констатировала она с ледяным спокойствием, указывая длинным, костлявым пальцем, на котором, словно издевательство над моей нищетой, красовалось массивное изумрудное кольцо. — Опять на тебя деньги тратить, одна морока. Когда ты уже принесешь в дом медяки, а не проблемы. «Подождите, и это всё?!» — мысль молнией, пронзила мой ошеломленный мозг. Ни криков, ни упреков, ни привычных красочных проклятий. Неужели Старухе в кои-то веки нечего сказать? Сомневаюсь, эта женщина просто так это не оставит. Конечно, кто бы сомневался, ее тирада продолжилась: — Иди в баню, быстро. От тебя разит, как от королевской шавки, — это было сказано настолько пренебрежительно, как будто это были не слова, а помои, которые бросают в свинарник. Старуха ненавидела Короля и все что с ним связано. Поэтому все слова, которое носили в себе корень «король», автоматически становились оскорблением. Я уже собиралась возразить, но она и не дала вставить мне ни слова. — Иди в баню, — повторила Старуха уже более резко. Я медленно повернулась, пытаясь сфокусировать взгляд на размытом силуэте в дверном проеме. Старуха, высокая и статная, стояла с таким видом, что создавалось впечатления, что вся эта ситуация, да и я в том числе, волновало ее не больше, чем грязь под ногтями. -Вода горячая. Может, хоть мозги тебе на место поставит. Собрав в кулак остатки мужества, я побрела в сторону бани, по пути сбрасывая с плеч ненавистный, пропитанный сыростью плащ. Баня была небольшой, срубленной из темных бревен. Густой, влажный воздух, пахнущий березовыми вениками и дымом, обжигал легкие. Старуха молча указала на лохань, полную темной воды, и сунула мне в руки шершавый, как наждак, глиняный кувшин. Затем, неожиданно, ее взгляд, обычно холодный и безразличный, как лед, остановился на моем лице. Наши глаза встретились. В ее пронзительно- зеленых глазах, казалось, промелькнуло что-то неуловимое. Не жалость, нет. Скорее, усталая, почти вековая печаль. Как будто за этой маской суровости и безразличия скрывалась своя, глубоко запрятанная, невыносимая боль. На долю секунды мне показалось, что, между нами, сквозь зияющую пропасть непонимания и обид, протянулась тонкая, невидимая нить. Но старуха тут же отвела взгляд, словно испугавшись собственной слабости, обнажившейся на мгновение. Ее губы дрогнули, и она, отвернувшись, пробормотала себе под нос что-то неразборчивое, похожее на древнее проклятие или, быть может, на отчаянную молитву. Она вышла из бани, оставив меня наедине с пульсирующей тишиной, прерываемой лишь треском поленьев в печи да размеренным стуком капель, падающих с потолка в лохань. Оставшись одна, я сбросила с себя остатки одежды и, обнаженная, медленно опустилась на край грубо отесанной лохани. Тяжелый вздох, словно вырвавшийся из самой глубины души, нарушил тишину. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая причудливые, пляшущие тени на бревенчатые стены, превращая их в ожившие полотна неведомого художника. Горячий пар, клубящийся над поверхностью воды, обжигал кожу. Погрузив ноги в обжигающую воду, я не спеша сползла по стенке лохани и, наконец, с блаженной дрожью погрузилась в воду с головой. Мир вокруг исчез, растворился в тумане. Остался лишь шум воды в ушах, да ощущение жгучего, обволакивающего тепла. Закрыв глаза, я пыталась раствориться в этом тепле без остатка. Горячая вода начала понемногу успокаивать. Вынырнув на поверхность, я открыла глаза. Над головой, сквозь щели в закопченном потолке, виднелось темнеющее небо, усыпанное мириадами звезд. Маленькие искорки, словно алмазы, рассыпанные по черному бархату, мерцали в вышине, манили своей недосягаемой красотой. Это зрелище, такое далекое и безмятежное, внезапно наполнило меня странным, щемящим чувством покоя. Я вспомнила рассказы Старухи о древних богах, живущих на небе, о том, как они наблюдают за людьми, как радуются их победам и скорбят об их поражениях. Лет в восемь, я свято верила в эти сказки. Сейчас же, глядя на холодные, далекие звезды, я почувствовала, как что-то теплеет внутри. Если бы они действительно существовали… видели бы они меня сейчас, здесь, в этой маленькой, дымной бане? Усталая улыбка тронула мои губы. Вода в лохани потихоньку начала остывать. Вынув руку, я взяла тяжелый глиняный горшок и механически, обливать водой свои черные, как вороново крыло, волосы. Вода, стекая по волосам, окрашенным сумахом, медленно, но, верно, превращалась в темную, почти черную жижу. Краска, сделанная из трав, никогда не отличалась стойкостью. Взяв мыльный корень, я с завидным упорством принялась оттирать кожу. Кровавые дорожки легко отходили от здоровых участков распаренного тела. И вдруг я поймала себя на мысли, что все что произошло со мной за эти дни — ерунда. Я выжила — это главное, даже чертов укус, сейчас казался просто бредовым сном. Вымыв ноги и руки, обходя свежие раны, я перешла к торсу. Водя руками по груди, растирая мыльную пену, я невольно задевала чувствительные соски. От этих нехитрых движений внизу живота разлилось приятное тепло, пульсировала сладкая истома. По инерции я сжала бедра и, пронзенная неожиданным уколом удовольствия, невольно ахнула. Я ведь не ханжа и не из дремучего леса вылезла. В трактире частенько слышала, как хмельные мужики обсуждают постельные утехи, смакуя все подробности. «Девица — кровь с молоком, а грудь… как наливные яблоки, хороша, чертовка! Жаль, что блудница…» Эти обрывки разговоров, словно калейдоскоп непристойных образов, теперь всплывали в памяти. Только вот я сама никогда не была с мужчиной и не трогала себя там… а мне ведь уже почти двадцать лун. Может, накопившийся стресс, страх, или чувство жгучей несправедливости натолкнули меня на это, но здоровая рука сама собой прошлась по чувствительной груди, плоскому животу и нырнула под воду. Пальцы неуверенно скользнули по бедрам, нащупывая скрытую под водой деликатную плоть. Незнакомое, трепетное чувство волной прокатилось по телу, заставляя дышать чаще. Я зажмурилась, сжав губы, боясь даже пискнуть. Внутри все сжалось, напряглось, а потом разлилось волной сладостного жара. Стыд и любопытство боролись внутри, а рука продолжала свои неуверенные, но уже более смелые движения. И тут громкий стук кулаком об дверь, сработал как бушлат холодной воды. Резко вытащив руку из воды, я испуганно повернулась и залилась алой краской, щеки нещадно пылали, вместе в колотящимся в груди сердцем. — Ты там что, утопилась?! Сколько можно сидеть в бане? — глухой голос за дверью принадлежал Старухе. Ну, конечно. Вот же ж ведьма старая! Подкралась, как кошка. — Сейчас, сейчас! — крикнула я в ответ, судорожно хватая простыню и пытаясь вытереть хотя бы капли воды с лица. — Уже выхожу! Мысли бешено скакали в голове. Вдруг карга заметит что-то… заподозрит… У нее же нюх, как у гончей. От одной этой мысли меня бросило в дрожь. Быстро накинув на себя тонкую рубаху, я наскоро завязала волосы и, сделав глубокий вдох, открыла дверь. Старуха стояла, скрестив руки на груди, и буравила меня своим цепким взглядом. — Что так долго? — проворчала она, прищурившись. — Воду всю выплескала, небось? — Нет, — пролепетала я, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Просто… задумалась. Старуха хмыкнула, не поверив ни единому моему слову, но все же отошла, пропуская меня на свежий лесной воздух. — Тряпки и самогонку найдешь у печки, — бросила Старуха, не оборачиваясь. — Как закончишь, стрелой несешься в трактир и отрабатываешь вечер. Я договорилась с Хансом. — В трактир? — Тут уж сдержать своего недовольства я не смогла. Разносить пивные кружки среди озабоченных мужиков — мечта, а не работа. — Тебе что-то не нравится или ты думала, что потерянный мешок с травами тебе сойдет с рук? Не хочешь идти в трактир, можешь прямиком идти помогать шлюхам, — Старуха резко обернулась, ее глаза сверкнули злым огнем. — Я просмотрела твои вещи. Мешка нет, значит, и трав нет. А микстуру готовить надо. Заработаешь и купишь у Хельги, все ясно? Я молча кивнула, но перспектива провести вечер в компании сальных мужиков вызывала омерзение. Но выбора не было. Просто так, травы мне не отдадут. Натянув простыню повыше, я направилась к избе. У печки, как и сказала Старуха, лежала стопка чистых тряпок и бутылка с самогоном. Закончив с обтиранием, я надела чистую одежду, потуже завязала волосы и надела чепец. Надеюсь, этот день когда-нибудь закончится. Трактир «Капитанская дочка» был недалеко. В голове крутился только один вопрос: «Как бы пережить этот вечер?». Ответа не было. Оставалось только идти вперед и молиться всем богам, чтобы в этот раз все прошло без приключений. Скрипнула вывеска, и я зажмурилась на мгновение, собираясь с духом и открыв дверь, переступила через порог.