Мемуары ведьмы

Девочка лежала на траве, раскинув руки. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву старых, могучих дубов, создавали причудливую игру света и тени на ее безмятежном лице. Густые, серебристые волосы, блестящие, словно тысячи тончайших паутинок, рассыпались по траве замысловатой, ажурной вышивкой. Закрыв глаза, она блаженно вдыхала терпкий аромат трав и древесной смолы, наслаждаясь ласковым прикосновением легкого ветерка. Роща находилась на вершине холма, откуда открывался захватывающий дух вид. Бескрайние, золотистые поля, темная полоска далекого леса и бездонное, лазурное небо, по которому лениво плыли пушистые облака, напоминающие сказочные корабли. Она тихонько напевала колыбельную — нежную, успокаивающую мелодию, которые обычно напивают матери своим детям перед сном. Спи, моя звёздочка, ночь на пороге, Феи танцуют в лунном чертоге… Внезапный стук копыт и пронзительный скрип деревянных колес разорвали тишину, как будто кто-то невидимой рукой провел по натянутой струне. Девочка лениво приоткрыла один глаз, нехотя выныривая из сладкой дремы, и привстала на локти, с любопытством вглядываясь в сторону, откуда доносились эти неожиданные звуки. — Гости? — прошептала она, откусывая хрустящий, сочный кусочек яблока. — В такую глушь… и на телеге. Странно. Интересно, кто это? Из густых крон деревьев, неожиданно, показалась повозка, укрытая плотным, выцветшим от времени пологом. Ткань, некогда яркая, теперь носила на себе следы долгих странствий: выгоревшие пятна, заштопанные прорехи, прилипшие колючки и следы дорожной пыли. Повозку тянула пара мощных гнедых лошадей. Их бока, темные и гладкие, лоснились от пота, а широкие ноздри раздувались, жадно втягивая теплый, лесной воздух. Возница, суровый мужчина в странных облегающих черных одеждах, казавшихся продолжением лесной чащи, резко натянул поводья. Кожаная броня туго обтягивала его широкие плечи, а на поясе красовались острые ручные ножи. Но самым странным было то, что лицо мужчины скрывал глубокий капюшон и не проницаемая маска, которая придавала ему загадочный и угрожающий вид. Лошади, фыркнув, остановились у покосившегося забора, огораживающего старую, заброшенную на вид избу. Мужчина ловко спрыгнул на землю. Его тяжелые сапоги глухо стукнули по утоптанной земле, поднимая небольшое облачко пыли. Он подошел к задней части повозки и, с некоторой трепетностью, будто боясь потревожить драгоценный груз, откинул тяжелую, скрипучую дверцу. Из повозки показалась изящная женская ножка, обутая в темно-коричневый ботинок из мягкой, дорогой кожи. Следом, словно нехотя, выскользнула длинная юбка тяжелого, темно-синего платья. Лицо женщины оставалось скрытым. Глубокий капюшон черного плаща полностью скрывал женский лик, оставляя видными лишь несколько прядей иссиня-черных волос, выбившихся из-под плотной ткани и обрамлявших невидимый овал лица. Вся фигура женщины, окутанная тайной, казалась призрачной и даже нереалистичной в этом уединенном, затерянном среди лесной чащи месте. Девочка, заинтригованная этим неожиданным появлением, поднялась на ноги, машинально придерживая подол простой льняной юбки. Ее брови слегка нахмурились, а на лице отразилось напряженное раздумье. — Женщина? К бабушке? Но почему? — голос девочки звучал не уверено. Заинтригованная таинственной незнакомкой, девочка, ни секунды не раздумывая, рванула к избе. Легкая и бесшумная, будто лесная лань, она скользила между деревьями, стараясь держаться в тени, чтобы не выдать своего присутствия. Но внезапно хрустнувшая под ногой сухая ветка, нарушила тишину леса. Девочка замерла и мгновенно подняла взгляд на возницу, от страха затаив дыхание. Но мужчина, будто заколдованный, стоял, не шелохнувшись, с неестественно прямой спиной, и гипнотизировал дверь избы, за которой скрылась незнакомка. Его взгляд, невидящий и пустой, был устремлен в одну точку, он был похож на верного пса, беззаветно преданного своему хозяину. Девочка, тихонько выдохнув, продолжила свой путь, но уже более осторожно, продумывая каждый шаг. Обогнув избу, она бесшумно подкралась к одному из открытых окон с восточной стороны и незаметно прильнула к нему. — Зачем явилась? — в голосе бабушки не было ни капли тепла, лишь холодная сталь и едва сдерживаемое раздражение. Она стояла спиной к окну, прямая и натянутая, как струна на старинной кельте. Высоко собранные седые волосы, отливающие серебром, отражались в отблесках огня, неровно пляшущего в закопченном котле, подвешенном над очагом. Плотная серая ткань платья, с неровным, местами рваным подолом, туго обтягивала ее худощавую спину, натянувшись от скрещенных на груди рук. Но этот изъян, казалось, ничуть не заботил бабушку. Напротив, он лишь подчеркивал ее суровую, высеченную годами простоту и непоколебимость. Она держалась гордо и уверенно, ни на йоту, не уступая своей неожиданной, явно нежеланной гостье. В воздухе повисла напряженная тишина, которую нарушало лишь потрескивание дров в очаге да тихое, ровное дыхание девочки, затаившейся у окна. — Вижу, ты неплохо здесь устроилась, — голос незнакомки оказался неожиданно мягким и игривым, с едва уловимой, змеиной издевкой. Кончиками длинных, бледных пальцев, будто играя, она провела по засушенным пучкам трав, подвешенным к потолку. Но взгляд девочки вдруг зацепился за что-то неладное — кровавую повязку, туго стягивающую запястье женщины. — Чертова полынь, опять закрывает лицо, — с досадой прошептала девочка, отчаянно желая увидеть лицо незнакомки, разгадать тайну, скрытую под темным капюшоном. — Полынь, аконит, пустоцвет… ты, как всегда, в своём… репертуаре, — голос женщины дрогнул, став вдруг ломким и неуверенным, словно слова с трудом продирались сквозь колючий ком, застрявший в горле. — Я спросила. Зачем. Ты. Явилась, — ледяной тон бабушки, твердый и острый, как лезвие ножа, разрезал напряженную тишину. Резким движением она отбросила упавшую на лицо прядь седых волос и, разжав руки, будто сбрасывая невидимые оковы, изо всех сил пыталась сдержать бурю эмоций, грозивших вырваться наружу. В воздухе запахло озоном. Женщина дернулась, как от пощечины. Резко отпрянув от висящих трав, она сжала руку в кулак так сильно, что свежая кровь проступила сквозь повязку, алыми каплями стекая по атласному платью. — Оставь этот тон, — в ее низком голосе послышались ядовитые, шипящие нотки. Несмотря на внешнюю уверенность, незнакомка явно оборонялась. Она сделала шаг навстречу бабушке, вторгаясь в ее личное пространство, и замерла, подобно хищной кошке, готовой к прыжку. — Я пришла предупредить… — и тут подчиняясь какому-то неведомому импульсу, резко откинула капюшон. Женщина… нет, скорее, девушка, предстала перед бабушкой во всей своей ослепительной красоте. Черные, как смоль, волосы водопадом рассыпались по покатым плечам, резко контрастируя с бледностью кожи. Глаза цвета холодного хрусталя, пронзительные и глубокие, обрамляли густые, темные ресницы. Прямой, горделиво вздернутый нос, безупречный овал лица и полные, чувственные губы, плотно сжатые в тонкую линию, придавали ей гордый, неприступный вид. Она была подобна лесной нимфе, сошедшей с полотен старых мастеров, прекрасной и опасной одновременно, готовой к смертельной схватке. Но глаза… глаза, смотрящие будто сквозь бабушку, дикие и лихорадочно блестящие, выдавали глубоко скрытый страх и неуверенность. Девочка, наблюдавшая за этой сценой из-за окна, невольно затаила дыхание, чувствуя, как ледяные мурашки табуном пробегают по спине. — И о чем же? — отрезала бабушка. Ее фразы стали короткими, резкими, как удары кнута. Казалось, она готовится к словесной дуэли, натягивая невидимые перчатки. — Опасно, — выдохнула девочка, едва слышным шепотом. Незнакомка, словно услышав ее — или, быть может, уловив присутствие каким-то иным, неведомым способом, — продолжила уже спокойнее. Игривость исчезла из ее голоса, он стал ровным, почти деловым, отчего напряжение, висевшее в воздухе, только усилилось. — Девчонка тут? — быстрым, цепким взглядом она обвела избу, выискивая что-то или кого-то. В ее движениях появилась собранность и холодная расчетливость. — Ты ее здесь видишь или глаза подводят? — первая атака бабушки достигла цели. Тон ее голоса сочился едким сарказмом. — В лесу она, травы сами себя не соберут. Тебе ли не знать, Калипсо. — Чудно, — коротко выдохнула незнакомка, отмахиваясь от колючей реплики бабушки. Напряжение, висевшее в воздухе, казалось, немного спало. — На деревню идёт облава, они рыщут повсюду, выискивая следы. Не знаю точно, когда, но, возможно, у тебя будет день-два. Нужно уходить. — В ее голосе, несмотря на внешнее спокойствие, промелькнула тревога. — У меня? — в ее голосе слышалось явное недоверие. — То есть ты предлагаешь мне бросить ребенка на растерзание королевским псам?! — Внезапно хрупкое спокойствие бабушки рухнуло, как карточный домик. Она резко схватила девушку за локоть, ее длинные, костлявые пальцы впились в свежие раны. — Ты мне это говоришь, Калипсо? — прошипела она, вкладывая в каждое слово всю свою боль и гнев. Девушка рванулась, с силой высвобождая руку из железной хватки, и закричала. Ее голос, полный боли и отчаяния, эхом разнесся по маленькой избушке, ударившись о бревенчатые стены. — Эта тварь должна была умереть ещё при рождении! Ты решила, что она будет жить, мама! Жить уродом, расплачиваясь за твоё решение спасти это никчемное дитя! Для меня она умерла в тот самый миг, как вылезла из моего чрева! Эти слова, жестокие и беспощадные, как удар кинжала, повисли в воздухе, отравляя собой всё вокруг. Девочка, спрятавшаяся в зарослях малины, зажала рот руками, судорожно хватая ртом воздух, чтобы не выдать своего присутствия. — Умерла? — Обманчиво спокойный голос бабушки не предвещал ничего хорошего. В этой тишине, в этой призрачной безмятежности, таилась ярость, подобная затаившемуся зверю, готовому в любой момент вырваться наружу, сметая всё на своём пути. — Ты знала о своей нестабильности. Ты окончательно потеряла контроль, посмотри на себя — на руках не осталось ни одного живого места. Твоя ненасытная жажда урвать всё, погубила и тебя, и беззащитное дитя. За всё приходится платить, дорогая, и цена будет высока, — с горечью продолжила она, и в её голосе, несмотря на всю твёрдость, проскользнули нотки глубокой, щемящей печали. На мгновение повисла тяжёлая, давящая тишина. А затем, как гром среди ясного неба, яростный крик бабушки разорвал пространство. — А теперь убирайся! И пса своего прихвати! — прорычала она, чеканя каждое слово, как удар молота. Девочка, затаив дыхание, медленно сползла по шершавой стене избы, обдирая кожу на спине. Беззвучные, горячие слёзы катились из её янтарных глаз, оставляя на щеках влажные, жгучие дорожки. Вдруг, почувствовав на себе чей-то взгляд, она резко обернулась, впившись глазами в прохладную чащу леса, пытаясь отыскать в её глубине немого зрителя, чье присутствие ощущалось почти физически. В этот момент картинка перед глазами начала расплываться, закружилась в бешеном, искажающем реальность водовороте и мгновенно исчезла, окончательно проглоченная ненасытной тьмой. Я вырвалась из этого странного, тягучего сна с протяжным стоном, словно узница, вырвавшаяся из липких пут кошмара. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая тревожный ритм, а на коже всё ещё ощущался жгучий, пронизывающий взгляд чужих янтарных глаз. Голова раскалывалась, всё тело ломило, каждое движение отдавалось острой, пронзительной болью. Я попыталась встать, опершись на дрожащие руки, и невольно вскрикнула — волна острой боли окончательно привела меня в чувство, вырвав из тумана забытья. Села, обхватив голову дрожащими руками, пытаясь понять, где нахожусь, собрать воедино разрозненные осколки реальности. Вокруг — темнота, пронизывающий холод, обломки мебели и… кровавые осколки, зловеще поблескивающие в скудном свете, проникающем сквозь перекосившиеся окна. Осколки? Постойте… Мозг отказывался работать, затянутый густым, непроглядным туманом. Я схватилась за голову, пытаясь прогнать пульсирующую боль в висках, и тут же почувствовала режущую боль в правой руке. На ладони — огромная, глубокая рана, рассекающая кожу от мизинца до основания большого пальца. И тут — вспышка. Обрывки воспоминаний, острые и болезненные, как осколки стекла, пронзили сознание. Мертвая туша. Тёмный, зловещий лес, полный неясных теней и шепота. Два ублюдка, лица искажены гримасой животной злобы. Разрушенная хижина. Волки, их голодный, тоскливый вой разрывает ночную тишину, вселяя первобытный ужас. И огромные, кроваво-красные глаза, смотрящие из темноты, немигающие, гипнотизирующие… Такие же огромные, как мои проблемы, которые теперь, казалось, навалились всей своей тяжестью, грозя раздавить меня. В панике я обшарила взглядом хижину — нет ли тут одного здоровенного белого засранца? Но его, к моему счастью, нигде не было. След простыл, растворился в утреннем тумане. Я смогла, наконец, выдохнуть, хотя ледяной ком всё ещё сжимал горло, не давая дышать полной грудью. Он прогрыз мне руку… почему болит только ладонь? Эта мысль занозой застряла в моей голове, пульсируя вместе с болью в висках. Что-то здесь было не так, какой-то тревожный диссонанс, не дающий покоя. Вдруг на крышу с глухим стуком приземлилась огромная чёрная птица. Я вздрогнула, как от удара хлыста, сердце заколотилось в груди, отбивая дикий ритм, испуганного танца. «Нужно выбираться. Мне нужно домой, иначе я тут окончательно свихнусь». Чуйка подсказывала, что нужно идти западной дорогой — так меньше шансов нарваться на еще какие-нибудь неприятности. Встав на ноги, превозмогая боль, и собрав жалкие пожитки, я прислушалась к звукам леса, к своим ощущениям. Лес жил своей жизнью, шелестел листвой, пел птичьими голосами, безразличный к человеческим страхам. Я взглянула на хижину в последний раз, прощаясь с этим местом боли и страха. Когда я закрыла дверь, петля нещадно скрипнула, этот звук эхом разнёсся по утреннему лесу. Вдохнув полной грудью свежий лесной воздух, я решила, что пора возвращаться домой. Путь предстоял долгий, но выбора не оставалось.