Какова цена любви. Право на счастье.

Сентябрь в Петербурге начался с колючего ветра и запаха застоявшейся пыли в коридорах общежития на Васильевском. Алина стояла посреди комнаты, которая на ближайшие годы должна была стать её личной камерой. Стены цвета несвежего мела, два узких железных каркаса кроватей и окно, выходящее на глухой кирпичный двор-колодец. Потолки были высокими, но это не добавляло пространства — наоборот, казалось, что сверху на неё давит слишком много лишнего, холодного воздуха. Она поставила единственный чемодан на пол. Движение отозвалось резкой болью в плече — суставы за полгода стали совсем «стеклянными». Алина не спешила распаковывать вещи. Она прошлась от двери до окна. Шесть шагов. Если идти след в след, вжимаясь в старый линолеум — ровно шесть. Четное число. Хорошо. Из кармана пальто она выудила металлический брусок электронной сигареты. Она начала курить в мае, сразу после того, как её мир окончательно схлопнулся до размеров весов в ванной. Сначала это были тяжелые, горькие сигареты — попытка почувствовать на вкус чужую жизнь, чужую привычку. Но табак въедался в пальцы и выдавал её присутствие, а Алина стремилась к абсолютной невидимости. Электронка была идеальным компромиссом: густой пар, вкус синтетической мяты и никакой «грязи» снаружи. Только холодный пластик в руке. Она затянулась. Мятный холод обжег горло, притупляя подступающую тошноту. Желудок привычно скрутило спазмом. Начала распаковывать вещи. Порядок — это единственное, что не давало ей рассыпаться на части. Стопка учебников: «Обществознание. Университетский курс», «Всемирная история». Электронные весы, которые она спрятала в самый низ ящика тумбочки, обмотав футболкой, как самое ценное сокровище. Или как заряженный пистолет. Она села на кровать. Матрас прогнулся и издал жалобный, сухой стон, будто он тоже сидел на диете вместе с хозяйкой. Алина иронично усмехнулась: «Добро пожаловать. Здесь всё, как ты любишь — стены, тишина и ноль калорий в воздухе». В коридоре послышались чьи-то громкие шаги и смех. Алина инстинктивно вжала голову в плечи. Её «кокон» был слишком хрупким, а Питер слишком шумным. Она снова затянулась, выпуская облако пара в сторону окна. В этом белом тумане её отражение в стекле казалось почти стертым. Идеально. Бывшие одноклассники либо её не замечали от слова совсем, либо тупо гнобили. Но здесь её никто не знает. Она сама себя уже почти не знала. Та девушка из прошлого осталась где-то там, за закрытой дверью подъезда. Здесь была только студентка первого курса, тихая, прилежная и абсолютно пустая. Дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стоял кто-то высокий, в очках, с копной растрепанных волос и охапкой проводов в руках. — О, живой человек! — бодро воскликнул вошедший. — А я думал, мне в соседи призрака подселят. Ты чего в темноте сидишь? Экономишь государственное электричество? Алина медленно опустила электронку. Первое правило её нового мира было нарушено: тишина кончилась. Вошедший не стал дожидаться ответа. Он с грохотом сгрузил на свободную кровать рюкзак, из которого тут же вывалился моток медной проволоки и пожелтевший томик «Избранных речей» Ленина. — Дима. Физфак, — бросил он, поправляя очки, которые то и дело сползали на кончик носа. — Сразу предупреждаю: если увижу на своей половине хоть крошку или, упаси Маркс, твои вещи — репрессии будут незамедлительными. Порядок — это единственное, что отделяет нас от хаоса капиталистического разложения. Только вопрос, почему нас поселили вместе? Ты – девушка, я – парень. Глупо это. – Не знаю, если нас так распределили значит так надо. Алина медленно выдохнула остатки пара. Ей хотелось выругаться, но сил на конфликт не было. Она просто подала плечами, отмечая про себя, что сосед выглядит сухим, как вобла, и кажется совершенно помешанным на контроле. В чем-то они даже были похожи. — Алина. Юрфак, — коротко ответила она, пряча электронку в кулак. Дима тем временем уже начал расставлять на столе книги. Помимо учебников по матанализу, там появилась рамка с портретом Николы Теслы. — Юрист, значит? — Дима обернулся, окинув Алину изучающим взглядом через толстые линзы. — Полезно. Но учти, курение в помещении — это не только нарушение устава, но и нерациональная трата кислорода. Хотя... если это глицерин и никотин, то хотя бы нет смол. Тесла говорил: «Энергия мира — это свет». – Нет, я адвокат. Он подошел к окну и без спроса распахнул его настежь. Комнату тут же заполнил ледяной питерский сквозняк. — Понятно. Так, будем проветривать. Коллективизм начинается с чистого воздуха, — отрезал Дима. Алина поёжилась. Холод пробрал до костей — подкожного жира почти не осталось, и любая прохлада ощущалась как ледяной душ. Она молча залезла на свою кровать с ногами, обхватывая колени руками. — У тебя вид такой, будто тебя последний раз кормили при Хрущеве, — Дима достал из сумки железную кружку и пачку чая. — Есть будешь? У меня есть сухари. Домашние. — Не голодна, — Алина отвернулась к стене. Слово «еда» вызвало привычный легкий укол тревоги. — Логично. Первокурсники всегда либо не едят от стресса, либо жрут всё, что не прибито к полу. Третьего не дано, — Дима пожал плечами и принялся возиться с кипятильником. — Главное — не сдохни в первую неделю. Нам еще график дежурств составлять. По законам логики и справедливости. Алина закрыла глаза. Сосед был странным и пугающе прямолинейным. Но в его сухой манере общения была какая-то странная стабильность. Дима не задавал лишних вопросов и не пытался залезть в душу — его интересовали только чистота, Тесла и то, чтобы никто не нарушал его границы. Тишину, едва установившуюся после ворчания Димы, прервал резкий, уверенный стук в дверь. Она распахнулась раньше, чем кто-то успел ответить. На пороге стояла девушка, которая казалась слишком яркой для серых коридоров общаги. Высокая, стройная, с копной рыжих кудрей, которые каскадом рассыпались по плечам. В свете тусклой лампочки блеснуло кольцо септума в носу. Она выглядела как ожившая картинка из пинтереста. Дима, который только что рассуждал о величии переменного тока, замер с кипятильником в руке. Его рот медленно приоткрылся, а очки съехали еще ниже. Он выглядел так, будто только что увидел живое воплощение высшей математики, которую невозможно решить. Девушка обвела комнату быстрым взглядом и остановилась на Алине. — Соковикова? — голос у нее был звонкий, с легкой хрипотцой. Алина медленно кивнула, не слезая с кровати. Она невольно отметила, что она действительно была красивой. Тонкие запястья, четкая линия челюсти, правильные черты лица. — Тебя в деканате обыскались, — она поправила дорогую сумку. — Замдекана просил зайти. У тебя там какая-то чехарда с оригиналами документов из личного дела, что-то не довезла или не подписала. Сходи сейчас, пока они на обед не свалили, а то потом хвостов не оберешься. — Поняла, — коротко бросила Алина. — Я Лера, кстати. Из двести сорок пятой — она на мгновение задержала на ней взгляд, чуть дольше, чем того требовала вежливость, будто пыталась заглянуть под её капюшон. — Не теряйся. Она развернулась и вышла, оставив после себя слабый запах духов с нотками цитруса, который мгновенно перебила вонь старой пыли. Дима еще пару секунд смотрел на закрытую дверь, прежде чем моргнуть. — Это... это что за явление народа было? — пробормотал он, возвращаясь в реальность. — У нее что, волосы настоящие? Такого цвета в природе не существует без вмешательства тяжелых металлов. Алина проигнорировала его комментарий. Она нехотя поднялась с кровати, чувствуя привычную слабость в коленях. Нужно было идти. Деканат, документы, люди — всё это требовало энергии, которой у неё почти не осталось. Она просто натянула капюшон поглубже и вышел в коридор, считая шаги до лестницы. Шесть, двенадцать, восемнадцать... Главное — не смотреть по сторонам. Главное — дойти. Кабинет замдекана встретил Алину запахом старой бумаги, дешевого кофе и чем-то приторно-сладким, похожим на мятные леденцы от кашля. За огромным дубовым столом, который казался слишком тесным для этого помещения, восседал Иван Федорович. Алина замерла в дверях, невольно моргнув. Перед ней сидел живой памятник русскому шансону. Иван Федорович был монументально толстым: его живот, обтянутый жилеткой, почти упирался в край стола, а седая окладистая борода и характерный прищур делали его пугающе похожим на Михаила Круга. Казалось, он вот-вот отодвинет папки с документами, достанет гитару и затянет «Владимирский централ». — А, Соковикова! Проходи, присаживайся, — пробасил он, и голос у него был такой же густой, как и он сам. — Ты чего такая худая? Тебя в Питере ветром не сдувает? Он заливисто, хрипло рассмеялся, и этот смех тут же перешел в тяжелый, надсадный кашель. Иван Федорович покраснел, вытер губы платком и махнул рукой. — Кхм... Извини. Это всё климат ваш, болотистый. Не то что у нас в Твери. Вот в Твери, Алина, воздух — пить можно! Я там тридцать лет прожил, горя не знал. А тут... — он снова закашлялся. — Эх, Тверь-матушка. Ты бывала в Твери? — Нет, не довелось, — Алина выдавила из себя подобие вежливой улыбки. Вышло криво, но замдекана, кажется, было достаточно любого слушателя. — Много потеряла! Там люди широкой души. Не то что эти... интеллигенты в пятом поколении. Иван Федорович начал копаться в горе бумаг, выуживая личную карточку Алины. Он листал её так долго, что Алина успелп пересчитать все трещины на потолке. — Так, посмотрим... Это есть, это есть... Хорошо, отлично. Но вот беда, — он постучал толстым пальцем по папке. — Оригинала медицинской справки нет. И вкладыша к аттестату. Без них я тебя в систему не вгружу. Будешь у меня «мертвой душой», как у Гоголя. Алина почувствовала, как внутри всё напряглось. Она точно помнила, что собирала всё. — Я могу проверить? — тихо спросила она. — Проверяй, проверяй. У нас в Твери порядок любили, и тут приучим, — Иван Федорович пододвинул к ней папку. Алина начала быстро перебирать листы. Пальцы подрагивали, а перед глазами на мгновение поплыли черные точки — от духоты в кабинете и запаха чужого пота стало дурно. Она судорожно листала документы: копия паспорта, СНИЛС, анкета... — Действительно, — пробормотала она, обнаружив отсутствие вкладыша. — Видимо, в файле застрял дома. — Ну вот, — Иван Федорович снова добродушно хохотнул. — Голова садовая. Ладно, не тушуйся. До конца недели принесешь — и закроем вопрос. А то отчислю, поедешь со мной в Тверь, на завод. Шучу! Хотя в каждой шутке, сама понимаешь... Алина снова выдавила этот неловкий, «социально обязательный» смешок. Ей хотелось только одного — выйти на холодный воздух. — Спасибо, Иван Федорович. Я всё принесу. — Иди уже, адвокатишка. И ешь больше! — крикнул ей вслед замдекана, когда Алина уже закрывала дверь. — А то на тебя смотреть больно, душа в пятки уходит! Выйдя в коридор, Алина прислонилась спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. «Тверь, документы, ешь больше...» — голоса и звуки смешивались в один неприятный гул. Она достала электронку, но тут же вспомнила, что в здании университета курить нельзя. Нужно было возвращаться в общагу. Или... Она подняла глаза и замерла. В конце длинного коридора, у окна, стояла группа студентов. И среди них, спиной к ней, стоял кто-то, чей затылок и манеру держать плечи Алина узнала бы из тысячи. Дыхание перехватило. Настоящее «совершенство» всегда приходит тогда, когда ты к нему меньше всего готова. Мир, который она так тщательно выстраивала из цифр, шагов и пустых калорий, треснул. Сначала послышался тонкий, едва уловимый звон, а в следующую секунду всё «совершенство» её одиночества разлетелось вдребезги. Саша стоял всего в десяти метрах. Он что-то увлеченно рассказывал парням из своей компании, жестикулировал — те же знакомые движения, та же манера чуть наклонять голову вбок. Но он изменился. Стал выше, шире в плечах, в нем появилась какая-то уверенная, взрослая тяжесть. На нем была кожаная куртка, и он выглядел... живым. Настоящим. Алина почувствовала, как в груди разливается ледяная пустота. Её затошнило. Сердце, и без того работавшее на пределе, забилось о ребра, как пойманная птица. Бежать. Нужно просто развернуться и уйти, пока он не... В этот момент Саша, будто почувствовав на себе чужой, лихорадочный взгляд, осекся на полуслове и медленно повернул голову. Время остановилось. Шум коридора, кашель Ивана Федоровича за дверью, звонки на пары — всё превратилось в белый шум. Существовали только две точки в пространстве. «Нет. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Я не готова. Я выгляжу как труп, я еще не стала той, кем хотела. Он не должен меня видеть такой — разбитой, жалкой... У него в глазах жизнь, а у меня — выжженное поле. Это больно. Смотреть на него — это физическая пытка. Я хочу, чтобы он исчез, и я хочу броситься к нему, чтобы он просто подержал меня за руку, пока я не рассыпалась в пыль. Пожалуйста, не смотри на меня так. Не узнавай меня». Мир перед глазами Саши тоже качнулся. Лица друзей стерлись, превратившись в размытые пятна. Девушка, стоящиая у стены, казалась призраком, галлюцинацией, вызванной недосыпом. «Алина?» Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, отдавая пульсом в висках. Это была она. Те же глаза, та же линия губ, но... что с ней стало? Перед ним стояла тень той девушки, которую он любил (или ненавидел — он уже сам не знал). Слишком острые скулы, болезненная бледность, пальцы, судорожно сжимающие край худи. Саше захотелось закричать, схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы убедиться, что под этой кожей еще есть жизнь. Но он не мог пошевелиться. Его пригвоздило к полу осознание: Алина здесь. Они смотрели друг на друга вечность, которая длилась всего пару секунд. В глазах Алины плескался первобытный ужас и мольба. Она выглядела как человек, которого застали за совершением преступления. Она так долго стремилась к «совершенству», к этой пустой чистоте, но под взглядом Саши она почувствовала себя просто больной девочкой, которая запуталась в собственной лжи. Саша сделал непроизвольный шаг вперед, его губы дрогнули, готовые произнести имя, которое он запрещал себе говорить вслух все эти месяцы. Алина вздрогнула. Это движение стало катализатором. Ужас перевесил всё остальное. Она не могла допустить, чтобы Саша подошел. Не могла допустить, чтобы он заговорил. Резко развернувшись, вишнёвая почти бегом бросилась в сторону лестницы. Её шатало, перед глазами плыли круги. Саша остался стоять в пустом коридоре, глядя на то место, где только что стояло его самое большое проклятие и самая большая любовь. Его друзья что-то спрашивали, трогали его за плечо, но он не слышал. Он всё еще видел этот взгляд — прозрачный, обреченный и до боли знакомый. Это был сентябрь. Первый курс. И их личный ад официально начался заново. Две недели пролетели как в тумане, пахнущем мятным паром и хлоркой общажных коридоров. Сентябрь в Петербурге окончательно утвердился в правах: небо затянуло серой марлей, а в комнате 415 поселился липкий, пронизывающий холод. Для Алины каждое утро превращалось в спецоперацию. — Алина, согласно уставу нашей комнаты и рекомендациям моей матушки, проветривание должно занимать ровно семь минут! — Дима, в отглаженной до хруста рубашке и брюках, стоял у окна с секундомером. — Ты задерживаешь начало санитарного часа. Твоя апатия — это прямой путь к деградации личности и разложению коллективного духа! Алина, зарывшись носом в колючий свитер, только глубже натянула одеяло. Дима был невыносим. Это был не просто ботан, это был ботан на максималках: если он не цитировал Ленина, он цитировал наставления своей мамы из Челябинска (или откуда-то оттуда, где дисциплина была возведена в культ). — Дима, отвали, — глухо отозвалась Алина. — Еще только семь утра. — Семь утра — это время для саморазвития! — Дима поправил очки, которые бликовали на свету. — Мама говорит, что ранний подъем укрепляет характер и предотвращает меланхолию. А ты выглядишь так, будто у тебя дефицит всех известных науке витаминов. Я сварил кашу. Овсяную. На воде, как ты любишь, хотя это и противоречит здравому смыслу и нормам калорийности для взрослой девушки. Алина нехотя села. Кости хрустнули так громко, что Дима подозрительно прищурился. — Ты скрипишь, как несмазанная телега прогресса, — констатировал сосед. Алина проигнорировала выпад. Она дотянулась до тумбочки, нащупала электронку и сделала длинную затяжку. Вместо завтрака — холодный пар. Это был её личный щит. Главный страх просыпался сразу после того, как она выходила за дверь комнаты. Встреча в коридоре две недели назад превратила жизнь в параноидальный триллер. Она выучила расписание факультета Саши. Она знала, в каких корпусах тот бывает чаще всего, и строила свои маршруты по самым длинным, самым пустынным лестницам. — Ты чего в дверной глазок три минуты смотрела? — спросил Дима, когда Алина уже собралась выходить. — У тебя там что, засада классовых врагов? — Просто проверяю погоду. — Погода проверяется по барометру или через окно, — Дима подозрительно пожевал губами. — Ты ведешь себя крайне иррационально. Ты боишься кого-то? Если это те ребята с физкультурного, которые вчера шумели в холле, то я могу составить официальную жалобу в деканат. Моя мама говорит, что грамотно составленная бумага — сильнее любого кулака. — Не надо жалоб, Дима. Всё нормально. Алина вышла в коридор, чувствуя, как под курткой по спине бежит холодный пот. Каждый высокий парень в черной толстовке казался ей Сашей. Каждый громкий смех заставлял сердце замирать. Она шла по Васильевскому острову, глядя исключительно под ноги. Считала шаги. Двести пятьдесят до корпуса. «Он меня не увидит, если я буду незаметной. Он меня не найдет, если меня не будет существовать». Но внутри всё еще жгло. Тот взгляд Саши — полный боли и недоумения — стоял перед глазами, как выжженное пятно на сетчатке. Алина ненавидела себя за то, что сбежала, и еще больше ненавидела за то, что до сих пор — вопреки всей логике и своему «совершенству» — хотела, чтобы Саша её догнал. Завернув за угол главного здания, девушка резко остановилась и прижалась к стене, судорожно вдыхая воздух. Впереди, у входа, стояла Лера. Она что-то весело обсуждала с группой парней. Алина замерла: Саши среди них не было, но она отчётливо запомнила парней, ошивающихся рядом. А Лера... она была связующим звеном. Она была «своей» в той компании. Она почувствовала себя шпионом на вражеской территории. Город, который должен был стать её спасением, превращался в ловушку, где за каждым углом пряталось её прошлое. И это прошлое пахло старыми обидами и тем самым парфюмом, от которого у вишнёвой до сих пор подкашивались ноги. Проходя мимо главного входа, Алина старалась слиться с колоннами, стать частью серого камня. Её взгляд, теперь тренированный на поиск угроз, метнулся к курилке. Там стояла ещё одна компания. Саши снова не было, но среди смеющихся студентов Алина узнала одно лицо. Девушка. Кажется, Ася? Она училась в параллели, в одной школе с Алиной. Она плохо помнила её — но она всегда была где-то на периферии Сашиного круга, одной из тех «своих», кто создавал массовку. Алина похолодела. На их потоке было не так много людей, как она ожидала — всего пара групп. За первые две недели она, со своей болезненной внимательностью к деталям, заучила лица почти всех однокурсников. И то, что Ася оказалась на юрфаке, было плохой новостью. Это означало, что Саша в зоне прямой досягаемости. Он может зайти за ней после пар. Он может сидеть в той же столовой. Алина резко отвернулась, чувствуя, как во рту пересохло. Она почти побежала к боковому входу, постоянно оглядываясь через плечо, как вор, сорвавший куш. Ей казалось, что стоит ей замедлиться, и чья-то рука — тяжелая, теплая, знакомая — опустится ей на плечо.

***

Огромная потоковая аудитория напоминала Колизей, только вместо гладиаторов здесь были заспанные первокурсники, а вместо львов — престарелый профессор матанализа. Адвокатов, физиков и еще пару абсолютно разных направлений согнали сюда на общую лекцию, создав в помещении невыносимую духоту и гул. Дима, как истинный адепт точных наук, занял место на галерке, где обзор был лучше. — То, что нас объединили с вами, адвокатами — стратегическая ошибка системы, — ворчал Дима, раскладывая свои три ручки. — Мы здесь, чтобы изучать язык Вселенной, а вы — чтобы защищать подозрительных людей. У нас разные уровни энтропии, Алина. — У меня сейчас уровень энтропии такой, что я готова аннигилировать прямо на этом столе, — отозвалась Алина, натягивая капюшон почти до носа. — Просто пиши свой конспект и представь, что меня здесь нет. — Мама говорит, что игнорировать ближнего — это путь к индивидуализму, а индивидуализм губит общество, — Дима поправил очки и строго посмотрел на Алину. — К тому же, от тебя несет этой твоей «черникой со льдом» так, что у меня скоро рецепторы откажут. Это химическая атака на физику процесса. Алина не ответила. Она лихорадочно сканировала ряды внизу. Где-то там, среди сотен голов, сидела Ася. Она уже видела её макушку пару минут назад. «Связи, пределы, производные...» — голос профессора доносился как из-под воды. Алина чувствовала, как пустой желудок начинает сводить болезненной судорогой. Чтобы заглушить это, она достала из кармана жвачку и начала медленно, почти ритуально её жевать. Ноль калорий. Ноль смысла. — Знаешь, — шепнул Дима, вдруг оторвавшись от тетради. — Согласно законам термодинамики, система стремится к покою. Но ты не в покое. Ты в каком-то странном режиме ожидания взрыва. Ты вся... вибрируешь. Это из-за той девушки, на которую ты пялилась у входа? Алина вздрогнула. Наблюдательность Димы начинала её пугать. — Я ни на кого не пялилась. — Лгать — нерационально, — отрезал Дима. — Когда ты её увидела, пульс на сонной артерии участился. Это либо симпатия, либо ты должна ей денег. Учитывая твой общий вид, второй вариант логичнее — ты явно экономишь на еде, чтобы отдать долги. — Дима, если ты сейчас не заткнешься, я вступлю с тобой в реакцию замещения, — прошипела Алина. — И результатом будет твоё отсутствие в этой аудитории. — Грубо, но математически понятно, — Дима пожал плечами и вернулся к интегралам. — Но учти: от проблем нельзя просто «вычесть» саму себя. Они остаются в остатке. Алина закрыла глаза, вжимаясь в холодную спинку скамьи. Дима со своей логикой был как наждачная бумага — больно, неприятно, но соскребало всю ту ложь, которой Алина пыталась прикрыться. Где-то внизу Ася обернулась и начала смеяться над чьей-то шуткой. Алина вжалась в капюшон еще сильнее. Ей казалось, что она — это ошибка в длинном уравнении, которую профессор вот-вот заметит и сотрет с доски грязной тряпкой. «Еще полчаса. Просто еще полчаса не существовать». Когда прозвенел звонок, Алина не вскочила вместе со всеми. Она дождалась, пока основной поток студентов выплеснется из аудитории, и только потом медленно начала спускаться по ступеням. Дима шел рядом, бережно прижимая к груди тетрадь, словно это был подлинник манифеста. У выхода из корпуса было многолюдно. Алина остановилась в тени массивных дверей, инстинктивно прячась за плечо Дима. Она увидела её сразу. Ася, та самая девушка с потока, почти бежала навстречу группе парней, стоявших у ворот. Она что-то весело выкрикнула, и компания расступилась, принимая её. В центре этой группы стоял Саша. На нем была какая-то светлая кофта на молнии. Он смеялся, закинув голову, и в этом жесте было столько легкости и свободы, сколько у Алины не было за всю её жизнь. Соковикова замерла. На ней было безразмерное черное худи, капюшон которого она так и не сняла, и широкие черные джинсы. Одежда должна была скрывать её худобу, но на самом деле она только подчеркивала, насколько она уменьшилась — ткань болталась на ней, как на вешалке, делая её фигуру хрупкой и почти бесплотной. Она смотрела на Сашу. Просто смотрела, не надеясь на взаимность, не желая быть замеченной. Это был взгляд человека, который смотрит на солнце, зная, что оно никогда её не согреет. В груди что-то болезненно сжалось, и Алина тихо, почти неслышно вздохнула. В этом вздохе было всё: и горечь, и нелепая, выжившая вопреки всему надежда. — Опять ты застряла, — Дима проследил за её взглядом и брезгливо поморщился, поправляя очки. — Посмотри на них. Типичные представители буржуазного разложения. Алина вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Ты о ком? — О них, — Дима кивнул в сторону компании Саши. — Золотая молодежь. Детки богатых родителей, которые думают, что университет — это затянувшийся клубный уикенд. Я таких еще по школе помню. Паразитирующие элементы. Они издевались над всеми, кто был умнее их или просто не вписывался в их стандарты потребления. У них в головах пустота, Алина, заполненная брендами и самомнением. Дима смерил взглядом смеющегося Сашу. — А этот шатен... — Дима сузил глаза. — Я его не знаю, но у меня на таких чутье. У него на лице написано, что он самый конченый в этой шарашке. От таких людей нужно держаться подальше, если не хочешь, чтобы тебя затянуло в их бессмысленную воронку деструкции. Мама говорит, что дурные компании портят добрые нравы, а этот персонаж выглядит так, будто он эти нравы на завтрак ест. Алина почувствовала, как внутри всё обдало жаром, а потом тут же сковало льдом. «Самый конченый». Если бы Дима знал, насколько он прав и насколько он ошибается одновременно. — Пойдем, Дима, — тихо сказала Алина, отворачиваясь. — У меня следующая пара. — Правильно, — одобрил Дима, покрепче перехватывая тетрадь. — Труд и дисциплина — лучшие лекарства от созерцания социальной несправедливости. Алина шла за ним, не оборачиваясь, но спиной чувствовала тот смех, который раздавался за воротами. Она была тенью в черном худи, а Саша — светом, который Дима так легко назвал тьмой. И самое страшное было в том, что Алина была готова сгореть в этом «конченом» свете еще раз, если бы только Саша посмотрел на неё. Смех Саши был громким, заразительным и... абсолютно мертвым внутри. Он отточил это мастерство за последние месяцы: подкидывать шутки, улыбаться, казаться тем самым «солнечным парнем», за которым тянутся люди. Это была его броня, его способ выживания в городе, который теперь казался ему одной большой декорацией к фильму о потере. Когда Ася подошла и обняла его, Саша машинально приобнял её в ответ, но его взгляд, словно по навигатору, метнулся к дверям корпуса. Он видел её. Черное, слишком свободное худи. Капюшон, натянутый до самых глаз. Фигура, которая стала настолько тонкой, что казалась просто карандашным наброском на сером фоне стены. Саша почувствовал, как в горле встал колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. «Ты здесь. Опять прячешься в тенях», — подумал он, и эта мысль отозвалась резкой болью в груди. Саша продолжал улыбаться, отвечая на какую-то реплику друга, но внутри него бушевал пожар. Его тянуло к Алине с такой силой, что пальцы в карманах непроизвольно сжались в кулаки. К его Алине. Ему хотелось сорваться с места, преодолеть эти несколько метров, сорвать с неё этот капюшон и заорать: «Что ты с собой сделала? Зачем ты снова это делаешь?» Он хотел её. Каждой клеткой своего тела он помнил вкус её губ, холод её рук и ту странную, болезненную близость, которая их объединяла. Он хотел затащить её в какую-нибудь подворотню, прижать к стене и просто держать, пока та снова не станет «настоящей», а не этим прозрачным призраком. Но обида была сильнее. Она душила его, как тугая петля. Она напоминала о том, как Алина ушла. О том, как она выбрала свое «совершенство», свою пустоту и свои костлявые идеалы вместо того, что было между ними. Каждый раз, когда Саша видел эти острые скулы и потухший взгляд, он видел не только болезнь Алины — он видел её эгоизм. Её отказ бороться за них. «Ты бросила меня ради того, чтобы превратиться в тень. Ты уничтожила нас, чтобы стать идеальным нулем», — Саша горько усмехнулся своим мыслям, и этот смех со стороны выглядел как обычная реакция на шутку. Он видел, как вишнёвая вздохнула и отвернулась, следуя за этим очкастым парнем в строгой рубашке. Саша почувствовал укол жгучей, иррациональной ревности к этому «ботанику», который имел право находиться рядом, слушать дыхание Алины. — Ты чего завис? — Ася тронула его за локоть. — Идем в кофейню? — Да, — он моргнул, стряхивая наваждение. — Идем. Есть охота — умираю. Он солгал. Аппетит пропал в ту секунду, когда он почувствовал на себе взгляд. Саша шел вперед, громко разговаривая и смеясь, но спиной он чувствовал холод, исходящий от того места, где только что стояла девушка, которую он ненавидел так же сильно, как и продолжал любить. Ему хотелось обернуться. Но он знал: если он обернется, он пропал. Он снова позволит разрушить всё то, что он так долго пытался склеить в себе. Поэтому он просто продолжал идти, чувствуя, как внутри него медленно выгорает всё живое, оставляя только серый пепел сентябрьского утра.

***

Оставшаяся часть сентября превратилась для зелёноглазой в изнурительную игру на выживание, где главным призом было отсутствие встреч. Она стала мастером маскировки: изучила все черные лестницы университета, знала, в какие минуты коридоры максимально пустеют, и научилась сливаться со стенами так виртуозно, что даже преподаватели иногда не замечали её присутствия на парах. Каждое утро начиналось с холодного липкого страха. Алина выходила из общаги, натянув капюшон так, что видела только пятачок асфальта под ногами. — Опять ты идешь походкой заговорщицы, — ворчал Дима, догоняя её на выходе. — Мама говорит, что честному человеку нечего скрывать, а ты выглядишь так, будто переносишь в карманах запрещенную литературу или чертежи атомной бомбы. Посмотри на небо! Это же Петербург, здесь даже облака имеют структуру. — У меня аллергия на структуру, Дима — бросала Алина, не замедляя шага. Она чувствовала взгляды Саши. Это было как фантомное жжение в затылке. Иногда она видела тёмную макушку в толпе у входа и тут же резко сворачивала в сторону, чуть ли не вжимаясь в кирпичные стены корпусов. Её жизнь превратилась в пунктирную линию: перебежка от общаги до аудитории, от аудитории до самой дальней кабинки туалета, где можно было спокойно затянуться электронкой, не слушая лекций Дима о вреде глицерина для пролетариата. Взгляды Саши находили её везде. В столовой, куда Соковикова заходила только ради того, чтобы Дима отстал с расспросами (там она медленно, до тошноты долго размешивала сахар в черном кофе). В библиотеке, где среди пыльных стеллажей Саша иногда стоял в проходе, просто глядя на неё издалека. Саша не подходил. Он просто смотрел — тяжело, изучающе, с той самой смесью ярости и болезненной нежности, от которой у Алины начинали дрожать руки. Она в ответ еще сильнее сутулилась, прятала пальцы в длинные рукава худи и считала шаги. «Семьдесят два, семьдесят три... Главное не поднимать глаз. Если я не увижу его взгляд, его не существует. Если его не существует, мне не больно». К концу сентября Алины окончательно превратилась в тень. Она почти перестала разговаривать, отвечая Диме короткими кивками. Её «совершенство» крепло: скулы стали ещё более острыми острыми, как лезвия, а одежда висела на ней так, будто она украла её у кого-то намного больше себя. Она закрылась в своем коконе, обмотав его колючей проволокой из старых обид и никотинового пара. Сентябрь подходил к концу, оставляя после себя лишь холод в костях и осознание: сколько бы она ни бегала по питерским переулкам, от Сашиного взгляда спрятаться было невозможно. Он был повсюду — в сером небе, в шуме Невы и в каждом ударе её собственного, слишком слабого сердца.