Наследие Основателей

Несколько последующих минут ничем не отличались от сотен подобных вечеров, которые за последние годы устраивали в Малфой-мэноре. Музыка по-прежнему неспешно разливалась под высокими сводами зала, серебро бокалов негромко соприкасалось в руках гостей, а многочисленные разговоры, возникавшие и затихавшие одновременно в разных концах комнаты, постепенно складывались в тот едва различимый шум, который неизменно сопровождает встречи людей, давно научившихся скрывать прошлое за безупречной вежливостью. Если бы кто-нибудь наблюдал за АрДжеем со стороны, он не заметил бы в его поведении ничего необычного: он отвечал на вопросы Драко, время от времени кивал словам Фабиуса и, как всегда, говорил значительно меньше, чем слушал. Лишь он один понимал, что внутри произошло нечто, чему не существовало объяснения. Лицо Энн не исчезло. Оно не растворилось в памяти, как неизменно растворялись все остальные незнакомые лица, стоило человеку отвернуться или заговорить. АрДжей по-прежнему мог бы с почти пугающей точностью восстановить в памяти спокойный изгиб ее бровей, линию носа, голубой оттенок глаз и едва заметную улыбку, с которой она отвечала приветствовавшим ее людям. Более того, ему не приходилось прилагать для этого никаких усилий. Память удерживала эти черты так же естественно, как удерживала лицо Мелинды или Гермионы, словно всегда считала их частью его мира. Он не заметил, в какой именно момент появилось ощущение, что за левым глазом начинает медленно нарастать давление. Сначала оно казалось настолько незначительным, что АрДжей решил не обращать на него внимания, объяснив все усталостью после дороги, ярким светом канделябров или слишком долгим пребыванием среди большого количества людей, к чему он так и не сумел окончательно привыкнуть. Однако с каждой минутой это ощущение становилось отчетливее, постепенно превращаясь во что-то гораздо более странное, чем обычная физическая боль. Казалось, будто глубоко внутри, там, где заканчивалось человеческое тело и начиналась магия, медленно просыпалось нечто, десятилетиями пребывавшее в неподвижности. Именно в этот момент Пэнси Поттер, проходившая мимо с бокалом шампанского в руке, случайно подняла на него взгляд. Она не остановилась сразу. Лишь сделала еще один шаг по инерции, после чего неожиданно замерла, словно увидела невозможное. Ее лицо, сохранявшее ту спокойную сдержанность, которая за годы работы рядом с Фабиусом стала почти профессиональной привычкой, изменилось едва заметно — настолько, что этого не заметил никто из окружающих. Никто, кроме самого Фабиуса, который, проследив за направлением ее взгляда, увидел тонкую темно-красную каплю, медленно выступившую из внутреннего уголка правого глаза АрДжея. Время словно остановилось. Не потому, что в зале действительно воцарилась тишина, — напротив, музыка продолжала звучать, кто-то смеялся у камина, а с противоположной стороны комнаты донесся звон хрусталя, — а потому, что для Фабиуса все остальные звуки вдруг перестали существовать. Он видел только тонкую алую дорожку, медленно скользившую по лицу младшего брата. Не больше нескольких капель. Недостаточно, чтобы окружающие обратили внимание. Более чем достаточно, чтобы сердце человека, пятнадцать лет ежедневно жившего рядом с этим проклятием, на мгновение перестало биться. — АрДжей, — произнес он спокойно, почти буднично, словно хотел лишь привлечь внимание брата. — Пойдем. Мне нужно показать тебе библиотеку. Думаю, ты еще не успел ее увидеть после реставрации. — Никто из стоявших рядом не удивился. Фабиус всегда относился к младшему брату с почти отцовской заботой, а потому предложение выглядело совершенно естественным. Лишь Пэнси, по-прежнему державшая бокал в руке, едва заметно кивнула, подтверждая, что поняла его намерение. Не говоря больше ни слова, она бесшумно последовала за ними, сохраняя такое расстояние, чтобы со стороны это выглядело случайным совпадением. АрДжей не сразу понял причину внезапной перемены. Он лишь отметил, что Фабиус, который еще минуту назад спокойно поддерживал разговор с министром, теперь двигался быстрее обычного, хотя и старательно скрывал это за привычной размеренностью. Впервые за долгие годы он увидел в походке брата не уверенность, а напряжение человека, изо всех сил пытающегося сохранить над ситуацией контроль, которая уже начала ускользать из его рук. Дверь библиотеки закрылась почти бесшумно. Лишь тогда Пэнси поставила бокал на ближайший столик, приблизилась к АрДжею и, не спрашивая разрешения, осторожно коснулась кончиками пальцев его подбородка, заставляя слегка повернуть голову к свету. Фабиус стоял напротив брата, а АрДжей, по-прежнему не замечавший крови, смотрел на него с настороженным терпением человека, который привык ждать объяснений дольше, чем другие. Пэнси провела платком под его правым глазом. На ткани осталось густое алое пятно. Лишь тогда АрДжей увидел кровь, а Пэнси медленно подняла взгляд на Фабиуса, и в наступившем молчании стало ясно, что оба они узнали в случившемся не случайность, а то, чему слишком долго не позволяли даже обрести имя. АрДжей поднял руку к щеке, однако Пэнси перехватила его запястье прежде, чем пальцы успели коснуться кожи, и это короткое, почти машинальное движение встревожило его сильнее, чем кровь на платке. Она никогда не обращалась с ним как с больным, даже в те годы, когда вместе с Фабиусом проводила долгие часы над семейными записями, сверяла симптомы, расспрашивала о вещах, которые он сам давно перестал считать необычными, и потому теперь, заметив, с какой осторожностью она удерживает его руку, АрДжей впервые допустил, что случившееся может иметь отношение не к усталости, не к дороге и даже не к его зрению, а к чему-то, о чем ему намеренно не рассказывали. — Что это? — спросил он. Пэнси не ответила. Она вновь коснулась платком внутреннего уголка его глаза, затем внимательно осмотрела ткань, словно количество крови могло подтвердить или опровергнуть мысль, которую она пока не решалась произнести. Фабиус стоял у камина, не двигаясь, и хотя АрДжей не мог прочесть выражения его лица, он слишком хорошо знал старшего брата, чтобы не заметить, как тот сжал правую руку в кулак и тотчас спрятал ее за спиной. Это движение принадлежало не врачу и не исследователю, привыкшему сохранять ясность даже перед лицом худшего, а человеку, который вдруг увидел исполнение давнего предостережения и еще надеялся, что ошибся. — Боль была? — наконец спросила Пэнси. — До того, как появилась кровь. АрДжей хотел ответить отрицательно, однако, вспомнив давление, медленно нараставшее за глазом с той самой минуты, когда девушка появилась на лестнице, замолчал. Оно все еще сохранялось, хотя теперь стало иным: не острым, не мучительным, а глубоким и тяжелым, словно внутри него распахнулась дверь, существования которой он прежде не подозревал, и за этой дверью кто-то терпеливо ждал. Он перевел взгляд на Фабиуса, затем на Пэнси и понял, что оба заметили его колебание. — Что этому предшествовало? — спросил Фабиус. Вопрос прозвучал так тихо, что на мгновение АрДжею показалось, будто он ослышался. Однако Пэнси не повернула головы, не переспросила и не потребовала объяснений; напротив, ее пальцы сильнее сжали окровавленный платок, а лицо, которое он не мог увидеть, стало неподвижным. Ответ на этот вопрос существовал у него всю жизнь, и прежде никто не произносил его таким голосом. — Новое лицо, — сказал АрДжей. Никто не произнес ни слова. Ответ, прозвучавший почти беззвучно, словно вытеснил из комнаты сам воздух. За закрытой дверью по-прежнему едва различимо звучал оркестр, доносился приглушенный смех гостей, звякали бокалы, и эта обыкновенная жизнь, продолжавшая течь всего в нескольких шагах от них, вдруг показалась АрДжею почти невозможной. Он не понимал, что именно сказал такого, отчего Фабиус медленно опустился в кресло у окна, будто ноги на мгновение перестали ему повиноваться, а Пэнси, не сводившая взгляда с окровавленного платка, впервые за весь вечер позволила себе закрыть глаза. Фабиус долго смотрел на пламя в камине, прежде чем заговорить. На его лице не осталось ни следа той тревоги, которая несколькими минутами раньше почти прорвалась наружу; напротив, оно вновь стало удивительно спокойным, и именно это спокойствие Пэнси знала слишком хорошо. Таким он становился лишь тогда, когда понимал, что изменить происходящее уже невозможно и остается лишь принять неизбежное. — Ты увидел третье лицо, — сказал он наконец. АрДжей медленно кивнул. — Да. — И остальные лица все так же ускользают? — На этот раз ответ последовал сразу. — Да. — Такого раньше не было. Ни при Мел, ни когда ты познакомился с Гермионой... Крови никогда не было. — Фабиус перевел взгляд на Пэнси, которая уже задумчиво смотрела на главу семьи Селвин. — Кто она? — невольно произнесла Пэнси, зная, что вопрос пола не поднимался никогда. — Гермиона сказала, что ее зовут Энн… — Энн Шафик, — перебила его Пэнси, и то, как быстро она произнесла это имя, заставило Фабиуса насторожиться. — Единственная дочь женщины, которая сама была единственной дочерью. — О чем ты? — невольно спросил Фабиус. — Если вы полагаете, что только ваш предок оставил после себя проклятие, которое пережило собственную эпоху, господа, — негромко произнесла она, переводя взгляд с Фабиуса на АрДжея, — то боюсь, история оказалась куда древнее и куда менее однозначной, чем вам хотелось бы думать. Молчание, наступившее после ее слов, оказалось столь продолжительным, что потрескивание дров в камине впервые за весь вечер показалось почти оглушительным. Фабиус смотрел на нее не моргая. — Ты уверена? — Если бы у меня оставались хоть малейшие сомнения, я не произнесла бы этого вслух. — Он медленно опустил взгляд, словно пытался отыскать в памяти хотя бы одно упоминание, которое мог когда-то упустить. — Мы изучили все, что сохранилось в архиве Селвинов. Каждую запись. Каждое письмо. Каждую пометку, оставленную предками. — Именно поэтому мы и не нашли ответа, — спокойно сказала Пэнси. — Мы искали его там, где нам позволили искать. — Фабиус медленно поднял голову. — Что ты хочешь этим сказать? — Пэнси ненадолго замолчала, словно мысленно возвращаясь к разговорам, которые когда-то вела с Кассианом. — За все годы, что вы посвятили истории собственного рода, никто из вас ни разу не задался вопросом, почему в семейных записях имя Шафиков встречается лишь однажды, хотя для этого не существует ни исторических, ни политических причин. — Потому что между нашими семьями никогда не существовало никаких отношений, — почти машинально ответил Фабиус. Пэнси едва заметно покачала головой. — Нет. Потому что вас столетиями в этом убеждали. — АрДжей, до сих пор молча наблюдавший за разговором, впервые нарушил тишину. — Кто такие Шафики? Пэнси повернулась к нему. — Один из древнейших магических родов Британии, происхождение которого значительно старше большинства семей, вошедших впоследствии в число Священных Двадцати Восьми. Однако важность их фамилии никогда не заключалась в политическом влиянии, богатстве или положении в обществе. — Она сделала короткую паузу, прежде чем продолжить. — На протяжении многих столетий они оберегали не собственное имя, а происхождение, которое это имя лишь скрывало. — Фабиус медленно нахмурился. — Происхождение? — Шафики происходят от Ревенкло, — произнесла она почти шепотом. — Они последние, кому было доверено сохранить линию крови, восходящую к самой Ровене. Слова повисли в комнате, и ни Фабиус, ни АрДжей не попытались нарушить наступившее молчание. Пэнси перевела взгляд с братьев и продолжила. — Семейные хроники Шафиков утверждают, что незадолго до смерти Ровена наложила на собственную кровь заклятие, которое должно было сохранить ее наследие до тех пор, пока не исполнится данная ею клятва. С тех самых пор в каждом поколении рождался лишь один ребенок, и этим ребенком неизменно становилась девочка. Не существовало ни братьев, ни младших сестер, ни побочных ветвей рода. Казалось, сама магия веками оберегала эту линию, не позволяя ей разделиться. Она на мгновенье замолчала чтобы перевести дух. — В тех же записях говорится, что однажды проклятие можно будет снять. Но только если наступит день, когда у наследницы Ровены впервые за многие столетия родится сестра. Что должно произойти для этого и после этого, — тайна. Последние страницы рукописи дневника были утрачены задолго до рождения матери Энн, и все, что сохранилось, — одна-единственная фраза: "Лишь тогда начнется..." — и та не закончена. Фабиус долго не отвечал. — И ты считаешь, что это как-то связано с нами? — Пэнси медленно посмотрела на окровавленный платок. — До сегодняшнего вечера я была уверена, что между ними нет ничего общего, — негромко произнесла Пэнси. — Еще во время стажировки в Отделе тайн мне позволили работать с архивами семьи Шафик. Тогда меня интересовала исключительно история потомков Основателей, и я воспринимала их родовое предание как красивую, хотя и необычайно хорошо сохранившуюся легенду. Позже, когда ты начал посвящать меня в поиски, которыми столько лет занимались вы с Кассианом, я, разумеется, сразу вспомнила архивы Шафиков. Мне казалось странным, чтобы две древнейшие родовые легенды, обе восходящие ко временам Основателей, существовали совершенно независимо друг от друга. Но сколько бы я ни сопоставляла хроники, родословные, письма и дневники, я так и не смогла найти ни единого свидетельства того, что эти истории когда-либо пересекались. Она ненадолго замолчала, словно заново переживая годы, проведенные среди пожелтевших пергаментов, обрывков переписки и полуистлевших семейных хроник. — Все выглядело так, будто передо мной лежали две совершенно разные судьбы. Род Шафиков на протяжении столетий нес на себе проклятие Ровены, не позволявшее их крови разделиться, а род Селвинов — заклятие Салазара, смысл которого Кассиан так и не сумел разгадать до конца. Их объединяло лишь одно обстоятельство: оба проклятия были почти ровесниками самого Хогвартса и оба упрямо переживали поколения, словно ожидали чего-то, чему еще только предстояло случиться. Она медленно подняла взгляд на АрДжея. — И только сегодня я поняла, что ошибалась. Не архивы подсказали мне ответ. Его подсказала твоя кровь. — Последние слова прозвучали почти шепотом. — Если появление наследницы Ровены оказалось достаточным, чтобы пробудить магию, дремавшую в крови Селвинов больше тысячи лет, значит, эти два проклятия никогда не существовали порознь. То, что произошло сегодня, не должно было случиться, если между этими двумя проклятиями не существовало связи. Твоя кровь узнала наследницу Ровены прежде, чем у тебя даже появилось намерение познакомиться с ней. И если кровь ответила именно так… — Пэнси едва заметно сжала окровавленный платок, — значит, проклятие Селвинов с самого начала было частью гораздо более древней истории, чем мы когда-либо могли предположить.