Наследие Основателей

Июль 2020 года Поместье Селвинов, которое существовало задолго до учреждения Министерства магии и чьи стены помнили времена, когда фамилии, ныне считавшиеся древними, еще не имели ни гербов, ни земель, ни права именовать себя благородными, хранило потомственные тайны лучше любого человека, потому что никогда не пыталось ни оправдывать тех, кто в нем жил, ни оплакивать тех, кто умирал. Тем вечером, когда над старыми землями семьи собиралась гроза, а тяжелые тучи медленно опускались к верхушкам леса, АрДжей стоял перед высоким зеркалом в томной гостиной и позволял домовому эльфу застегивать запонки с фамильным гербом на манжетах, хотя необходимость присутствовать на летнем приеме Малфоев вызывала в нем то особое раздражение, которое появлялось всякий раз, когда ему предстояло провести несколько часов среди десятков людей, ожидавших, что он будет отвечать на приветствия с той непринужденностью, которая для большинства была обычной вежливостью, а для него превращалась в тщательно разыгрываемое представление. Малфои устраивали подобные вечера каждое лето, однако после войны их дом перестал быть местом, где древние семьи собирались для того, чтобы напомнить друг другу о чистоте собственной крови, поскольку Драко Малфой, женившийся на Гермионе Грейнджер вопреки всему, чему его учили с детства, превратил родовое поместье в странное и для многих оскорбительное воплощение новой Британии, в которой маглорожденная волшебница могла стать Министром магии, ее школьный друг и по совместительству Мальчик Который Выжил — Гарри Поттер — возглавить Аврорат, а потомки тех, кто некогда сражался по разные стороны войны, были "вынуждены" встречаться в одних залах, говорить о будущем и делать вид, будто прошлое перестало определять их значительно раньше, чем это произошло на самом деле. Хотя возможно, они действительно наслаждались наступившим Миром. АрДжей уже собирался отвернуться от зеркала, когда заметил в отражении фигуру, остановившуюся в дверном проеме, и, хотя лицо вошедшего ничего ему не сказало, он почти сразу узнал старшего брата по прямой осанке, по кольцу главы рода на правой руке и по тому едва заметному напряжению, с которым Фабиус всегда сжимал челюсть, когда пытался скрыть беспокойство за раздражением. За его плечом стояла Мелинда, которую АрДжей узнал мгновенно, еще прежде, чем она успела заговорить. Он часто думал, что древняя магия обладала странным, почти человеческим чувством жестокости. Она не ослепила его и не отняла способность видеть мир, а лишь лишила самого важного — лиц людей. АрДжей различал людей по голосу, походке, силуэту, цвету волос, одежде, по сотням мелочей, которые другие почти не замечали, но лица всех, кроме двух, оставались для него одинаково размытыми, словно память самой магии отказывалась удерживать их черты. Мелинда была одной из редких женщин, на которых проклятие почему-то не распространялось. Фабиус задержал взгляд на младшем брате значительно дольше, чем того требовала обстановка, словно пытался определить, не скрывается ли за внешним спокойствием что-то, чего тот вновь предпочел не произносить вслух, однако, не обнаружив ничего, кроме привычной усталой невозмутимости, медленно подошел к стоявшему возле письменного стола креслу, на спинке которого уже лежала приготовленная домовиками парадная мантия, и, привычным движением сняв ее, позволил тяжелой ткани свободно расправиться в руках. — До выхода остается чуть больше получаса, — наконец произнес он тем ровным голосом, который почти никогда не повышался и именно поэтому производил на окружающих куда более сильное впечатление, чем любой окрик. — Если никто из вас не намерен заставлять Министра магии ждать нашего появления, советую закончить сборы сейчас, потому что я не собираюсь выслушивать от Гермионы лекцию о том, что уважение к чужому времени является признаком элементарного воспитания, которого лишены Чистокровные. Мелинда негромко улыбнулась, хотя улыбка ее получилась скорее задумчивой, чем веселой, поскольку она слишком хорошо помнила времена, когда Гермиона Грейнджер впервые переступила порог этого дома, будучи совсем юной леди Малфой, решившей во что бы то ни стало убедить Кассиана Селвина в том, что происхождение человека никогда не сможет стать мерилом его достоинства, тогда как сам Кассиан с тем почти академическим интересом, который всегда проявлял к достойному противнику, часами спорил с ней о природе магии, традициях и ответственности древних родов, вследствие чего их разговоры нередко заканчивались далеко за полночь, не оставляя победителя ни одной из сторон. — Если быть честной, — тихо сказала она, поправляя выбившуюся прядь волос, — мне иногда кажется, что дед уважал Гермиону значительно сильнее, чем представителей Священных Двадцати Восьми, хотя никогда бы не признался в этом даже самому себе. АрДжей молчал, наблюдая за тем, как Фабиус медленно коснулся широких серебряных запонок, на которых, несмотря на десятилетия, проведенные в семейной сокровищнице, по-прежнему безупречно читался старый герб Слизарина, вырезанный задолго до того, как волшебная Британия научилась вести летописи, вследствие чего младший из братьев неожиданно поймал себя на мысли, что в их семье существовало слишком много вещей, переживших собственных владельцев, тогда как сами люди неизменно уходили значительно раньше, чем были готовы признать, что однажды тоже станут частью прошлого. — Кстати, — произнесла Мелинда, словно лишь теперь вспомнив о чем-то действительно важном, хотя по тому, как она внимательно посмотрела сначала на Фабиуса, а затем на АрДжея, было очевидно, что она намеренно выжидала подходящий момент, — Гермиона вчера прислала сову и попросила передать тебе, что сегодня будут почти все студенты вашего курса, которые уже вернулись домой на летние каникулы, поэтому она очень рассчитывает, что вечер пройдет без каких-либо… неожиданностей. АрДжей тихо усмехнулся, хотя улыбка эта исчезла почти сразу же, поскольку он прекрасно понимал, что под словом "неожиданности" Гермиона, знавшая его едва ли не с самого рождения, подразумевала вовсе не вероятность очередного политического спора или чьей-нибудь неудачной шутки, а ту постоянную тревогу, которую испытывали все немногочисленные люди, посвященные в тайну рода Селвинов, всякий раз, когда ему предстояло оказаться среди большого количества незнакомых лиц. — Если министр магии начинает заранее беспокоиться о моем поведении, — спокойно ответил он, переводя взгляд на сестру, — боюсь представить, что она станет делать, когда действительно возникнет серьезная проблема. — Она не беспокоится о твоем поведении, — негромко возразила Мелинда, и в ее голосе прозвучала та мягкость, которая появлялась лишь в редкие минуты, когда она переставала быть единственной наследницей древнего рода женского пола, и вновь становилась просто старшей сестрой. — Она беспокоится о тебе. И, если быть честной, Джей, то среди людей, которые знают правду, осталось слишком мало тех, кто способен позволить себе обратное. Фабиус медленно поднял глаза, и АрДжей безошибочно понял, что разговор подошел к той самой границе, которую в их доме старались не переступать без необходимости. Имя Гермионы, произнесенное в подобном контексте, неизбежно напоминало о существовании проклятья, о котором молчали не потому, что не доверяли окружающим, а потому, что некоторые знания, однажды покинув пределы старых стен поместья, уже невозможно было вернуть обратно, как невозможно вернуть слово, произнесенное вслух, или жизнь человеку, которого магия однажды решила забрать себе. Некоторое время никто больше не произносил ни слова, поскольку молчание, установившееся между ними, не тяготило никого из троих и уже давно стало такой же естественной частью их семьи, как старые портреты, покрывавшие стены поместья, или тяжелые напольные часы, чей низкий размеренный бой каждый час напоминал скорее о неумолимом течении времени, чем о самом времени, вследствие чего даже домовики, бесшумно появившиеся в спальне, чтобы сообщить о готовности порт-ключа, инстинктивно дождались, пока Фабиус первым нарушит затянувшуюся тишину. — Пора, — произнес он наконец, надевая дорожные перчатки и машинально поправляя рукав мантии, хотя тот не нуждался ни в малейшем исправлении, после чего, задержавшись у двери всего на одно мгновение, медленно обвел взглядом гостиную. Он неспешно перевел взгляд на младшего брата и удалился из комнаты. АрДжей молча последовал за братом, тогда как Мелинда, привычно пропустив обоих вперед, неторопливо закрыла дверь спальни, и все трое направились по длинной галерее второго этажа, вдоль которой тянулся ряд высоких окон, выходивших на старый парк, где ветер уже раскачивал вековые дубы с такой силой, словно приближавшаяся гроза постепенно вытесняла из вечернего воздуха последние остатки июльского тепла. Где-то далеко прогремел гром, и на короткое мгновение серебристый отблеск молнии пробежал по стеклам, заставив многочисленные портреты прежних Селвинов одновременно поднять головы, будто даже после смерти они продолжали внимательно следить за каждым, кто проходил через этот коридор. Большинство изображенных на полотнах волшебников ограничивались сдержанными кивками, которые в их семье давно заменяли приветствия, однако некоторые, не скрывавшие врожденного любопытства, провожали младшего из наследников особенно долгими взглядами, словно пытались обнаружить в нем черты тех предков, которых помнили еще при жизни, тогда как АрДжей, чувствуя на себе это безмолвное внимание, всякий раз испытывал странное ощущение, будто именно мертвые знали о нем значительно больше, чем многие живые, потому что секреты рода никогда не покидали пределов старых стен и передавались из поколения в поколение значительно надежнее, чем любые семейные драгоценности. Когда они спустились в центральный холл, освещенный десятками зачарованных свечей, отражавшихся в отполированном до зеркального блеска черном мраморе пола, у широких дубовых дверей уже ожидал пожилой домовик, который служил семье дольше, чем помнил себя сам, и который, склонив голову значительно ниже, чем того требовал этикет, с искренним волнением сообщил, что ключ полностью подготовлен, и что госпожа Малфой, передав свои приветствия всему семейству, отдельно просила не задерживаться, поскольку первые гости начали прибывать раньше ожидаемого. Мелинда поспешно подхватила обоих братьев под руки, и стоило Фабиусу коснуться старого серебряного портключа, лежавшего на узком столике, как воздух вокруг них привычно сжался, лишая возможности сделать полноценный вдох, после чего пространство на короткое мгновение утратило всякую форму, растворившись в той бесцветной пустоте, которую большинство волшебников переносило совершенно спокойно, хотя АрДжею всякий раз казалось, что именно в эти несколько секунд мир становится удивительно честным, поскольку исчезают и люди, и дома, и привычные ориентиры, оставляя человека наедине лишь с самим собой. Когда ощущение тяжести наконец исчезло, под ногами уже лежала широкая дорожка из светлого гравия, ведущая к величественному фасаду Малфой-мэнора, который, несмотря на десятилетия, прошедшие после войны, почти не изменился внешне, хотя внимательный наблюдатель без труда заметил бы, насколько иным стало само настроение этого места. Исчезло то холодное высокомерие, которым прежде дышали его стены; исчезло ощущение замкнутости, словно дом наконец перестал опасаться окружающего мира и позволил ему войти внутрь. В высоких окнах отражалось заходящее солнце, окрашивая белый камень в теплые медовые оттенки, тогда как многочисленные фонари, расставленные вдоль аллей, начинали вспыхивать один за другим, мягко освещая парк, где среди аккуратно подстриженных тисов уже прогуливались первые гости, чьи голоса сливались в едва различимый гул, похожий скорее на шум далекого моря, чем на обычную человеческую беседу. АрДжей остановился лишь на мгновение, позволяя взгляду медленно скользнуть по знакомым очертаниям дома, в котором за последние пятнадцать лет ему доводилось бывать значительно чаще, чем того можно было ожидать от представителя семьи, столь тесно связанной с прошлым, поскольку после окончания войны именно Гермиона настояла на том, чтобы отношения между несколькими древними родами не исчезли окончательно, убежденная, что примирение невозможно построить исключительно законами и судебными решениями, если в обычной жизни люди по-прежнему будут избегать друг друга, сохраняя прежнюю вражду под видом осторожности и хороших манер. — Я уже начала думать, что ты все-таки позволишь мне оказаться правой и демонстративно опоздаешь. Голос, прозвучавший со стороны широкой мраморной лестницы, заставил всех троих одновременно поднять головы. Гермиона Малфой, одетая в длинную темно-зеленую мантию, почти лишенную украшений, однако безошибочно выдававшую человека, давно переставшего нуждаться в подобных доказательствах собственного положения, спускалась им навстречу с той спокойной уверенностью, которая появляется лишь у людей, привыкших ежедневно принимать решения, определяющие судьбы тысяч других. Несмотря на высокий государственный пост, она почти не изменилась в том, что касалось самого главного: стоило ей улыбнуться, как суровая торжественность официального приема мгновенно уступала место ощущению, будто она встречает не политических союзников и представителей древнейших семей Британии, а людей, которых знала пол жизни. — Ты по-прежнему считаешь, что несколько минут опоздания способны поколебать устои волшебного общества? — спросил Фабиус, поднимаясь по ступеням ей навстречу, и, хотя в его голосе звучала привычная невозмутимость, Гермиона без труда уловила ту едва заметную насмешку, которая появлялась всякий раз, когда он намеренно пытался вызвать ее на спор, прекрасно зная, что за долгие годы подобные словесные поединки стали почти неотъемлемой частью их отношений. — Любые устои редко рушатся из-за нескольких минут, — спокойно ответила она, легко касаясь его плеча в знак приветствия, — зато привычка считать собственное время более ценным, чем чужое, обычно оказывается первым признаком того, что человек начинает принимать власть за личную привилегию, а не за обязанность. Фабиус едва заметно склонил голову, словно признавая справедливость сказанного, хотя АрДжей, наблюдавший подобную сцену уже далеко не впервые, прекрасно понимал, что такие разговоры никогда не заканчивались победой одной из сторон, поскольку каждый из них защищал не столько собственную точку зрения, сколько целый мир убеждений, сформировавшийся задолго до того, как они научились относиться друг к другу с искренним уважением, исключавшим необходимость кого-либо переубеждать. — Рада видеть вас обоих, — продолжила Гермиона, переводя взгляд сначала на Мелинду, а затем на АрДжея, и ее лицо почти незаметно смягчилось, утратив ту официальную сдержанность, с которой она несколькими минутами ранее встречала членов Международной конфедерации магов. — Кажется, с нашей последней встречи прошло значительно больше времени, чем мне бы хотелось. Если верить моему расписанию, последние полгода я разговариваю с людьми исключительно на заседаниях, где каждый второй пытается убедить меня, что именно его проблема должна стать самой важной проблемой страны. — Это потому, что ты действительно слушаешь людей, — тихо заметила Мелинда, подходя ближе. — Большинство политиков давно перестали совершать подобную ошибку. Гермиона негромко рассмеялась тем спокойным, удивительно теплым смехом, который почти не изменился со школьных времен и всякий раз казался АрДжею странным напоминанием о том, что даже самые могущественные люди способны оставаться собой, если им посчастливилось сохранить рядом тех, кто помнит их задолго до первых должностей, газетных заголовков и государственных наград. Однако, встретившись с ним взглядом, она задержала улыбку на долю секунды дольше, чем требовали правила вежливости, словно без слов убеждаясь, что с ним действительно все в порядке, после чего едва заметно кивнула, и АрДжей ответил ей таким же легким движением головы, которое за долгие годы стало между ними своеобразным молчаливым ритуалом, не требовавшим никаких дополнительных объяснений. Они поднялись по каменной лестнице, полукругом спускавшейся от парадного входа к подъездной аллее. По обе стороны от ступеней тянулась невысокая балюстрада, увитая темным плющом, а наверху их ожидала просторная терраса под высоким портиком, где в каменных вазонах белели поздние розы. Стоило им ступить под сень тяжелых колонн, как массивные дубовые двери бесшумно распахнулись прежде, чем кто-либо успел прикоснуться к бронзовым ручкам. Навстречу гостям хлынул мягкий золотистый свет, постепенно растворявший вечерние сумерки, окутавшие парк. Просторный центральный зал Малфой-мэнора трудно было узнать тому, кто видел его во времена Второй магической войны, поскольку прежняя холодная торжественность уступила место спокойной, почти домашней элегантности: темное дерево стен по-прежнему хранило память нескольких столетий, однако тяжелые черные драпировки сменились светлыми тканями, высокие окна больше не скрывались за плотными шторами, а многочисленные канделябры наполняли помещение не резким белым сиянием, а теплым янтарным светом, благодаря которому даже старинный мрамор казался живым. Гостей оказалось значительно больше, чем предполагал АрДжей. Повсюду, куда бы ни падал взгляд, небольшими группами беседовали люди, многие из которых еще двадцать лет назад едва ли согласились бы находиться под одной крышей. Представители древнейших чистокровных семей спокойно обсуждали что-то с волшебниками маглорожденного происхождения, неподалеку несколько авроров о чем-то оживленно спорили с сотрудниками Международной конфедерации магов, а за высоким окном, выходившим на террасу, АрДжей успел заметить даже министра магии Франции, беседовавшего с пожилым волшебником, которого почти сразу узнал как бывшего директора больницы Святого Мунго. Эта картина казалась настолько естественной, что почти невозможно было представить, какой ценой стране когда-то досталась сама возможность подобного вечера. — Драко снова назовет это моим самым удачным политическим экспериментом, — негромко произнесла Гермиона, заметив, как внимательно АрДжей осматривает зал. — Хотя мне всегда казалось странным считать экспериментом обыкновенный разговор людей, которые слишком долго предпочитали ненавидеть друг друга на расстоянии. — Для Британии это действительно эксперимент, — спокойно ответил Фабиус. — Просто большинство присутствующих уже успели забыть, насколько невероятной подобная картина показалась бы двадцать лет назад. Гермиона лишь слегка улыбнулась, не став спорить, словно давно научилась принимать тот факт, что некоторые изменения становятся по-настоящему заметны лишь тогда, когда смотришь на них глазами человека, достаточно хорошо помнящего прошлое. Вместо ответа она едва заметным движением указала в сторону главной лестницы, по которой как раз спускался высокий светловолосый мужчина в идеально сидящей черной мантии, и АрДжей невольно отметил, что возраст изменил Драко Малфоя значительно сильнее, чем внешность: исчезла резкость движений, исчезло высокомерие, некогда казавшееся неотделимым от него, и лишь неизменно прямая осанка да привычка внимательно наблюдать за происходящим вокруг украдкой. — Если вы намерены обсуждать политику прямо с порога, — произнес Драко, подходя к ним с той спокойной иронией, которая теперь звучала скорее добродушно, чем язвительно, — боюсь, мне придется распорядиться, чтобы домовики начали разливать не шампанское, а успокоительное. В прошлый раз ваш разговор с Фабиусом закончился тем, что половина гостей забыла о музыке и почти час слушала спор о новой реформе Визенгамота. На губах Фабиуса впервые за весь вечер появилась почти незаметная улыбка. — Если память мне не изменяет, — ответил он, протягивая Драко руку, — в конце того спора именно ты убедил нас обоих, что лучше оставить законодательство в покое хотя бы до десерта. В этот самый момент у противоположного конца зала возникло едва уловимое движение, почти сразу растворившееся среди музыки и голосов, однако его оказалось достаточно, чтобы несколько человек одновременно повернули головы к широкой мраморной лестнице, спускавшейся с летней веранды. Это было не то оживление, которым обычно сопровождался приход влиятельного политика или известного дипломата. Скорее, зал на короткое мгновение словно выдохнул, приветствуя возвращение человека, чье отсутствие успело стать ощутимым для общества. АрДжей машинально проследил за направлением чужих взглядов, не ожидая увидеть ничего, что могло бы надолго удержать его внимание, и почти сразу почувствовал, что произошло нечто странное. Он не сумел бы назвать это ощущение удивлением, поскольку удивляться было нечему, не было оно и тревогой, любопытством или восхищением; скорее, где-то глубоко внутри возникло тихое напряжение, словно его сознание, опередив собственные мысли, уже успело распознать то, для чего в памяти еще не существовало ни одного воспоминания. По лестнице спускалась молодая ведьма. Сначала АрДжей не заметил ни темно-синей мантии, свободно ниспадавшей мягкими складками, ни светло-русых волос, собранных на затылке так небрежно, будто их обладательница позволила кому-то помочь себе лишь в последний момент, ни спокойной уверенности ее движений. Все это существовало где-то на краю восприятия, однако не имело значения рядом с единственным обстоятельством, которое заставило его замереть, хотя внешне это едва ли мог заметить кто-либо, кроме Мелинды. Он видел ее лицо. Не приблизительные очертания, которые исчезнут, едва человек отвернется, не лишенный черт человеческий облик, распознаваемый лишь по голосу, одежде и движениям, не смутный образ, который приходилось связывать с именем посредством чужих подсказок и собственных усилий. Он видел ее глаза, линию бровей, прямой нос, едва заметное движение губ, когда она отвечала на приветствие стоявшей у подножия лестницы пожилой ведьмы. Каждая черта была отдельной, ясной и необъяснимо настоящей, словно мир, всю его жизнь остававшийся почти безликим, внезапно сделал исключение, не объяснив ни причины, ни цены. В первый раз это произошло с Мелиндой, и АрДжей был слишком мал, чтобы понять причины случившегося. Во второй — с Гермионой, много лет назад наклонившейся к нему с книгой в руках и заговорившей так спокойно, будто не замечала ни его испуга, ни потрясения окружающих их взрослых. С тех пор он перестал ждать повторения, как человек со временем перестает ожидать ответа от двери, за которой давно уже никого нет. Теперь перед ним находилось еще одно лицо. Мысль возникла без слов, настолько тихо, что поначалу он почти не отделил ее от музыки, шелеста мантий и множества голосов, заполнивших зал. АрДжей смотрел всего несколько мгновений, однако впервые в жизни ему пришлось сознательно заставить себя отвести взгляд, поскольку память не нуждалась ни в усилии, ни в повторении: незнакомые черты уже оставались в ней с такой же естественной ясностью, с какой сохранялись лица сестры и Гермионы. Девушка тем временем достигла последних ступеней. Несколько человек направились ей навстречу, приветствуя после долгого отсутствия, и она отвечала им сдержанно, но без холодности, словно была рада возвращению, хотя еще не вполне привыкла снова находиться среди людей, знавших ее до отъезда. Кто-то негромко рассмеялся, кто-то с искренней теплотой сжал ее руки, девушка ответила что-то, чего АрДжей не расслышал, и улыбнулась. На мгновение ее взгляд скользнул по залу, задерживаясь на знакомых людях, старых портретах и высоких окнах, словно она одновременно приветствовала всех присутствующих и заново узнавала место, из которого отсутствовала слишком долго. Затем она посмотрела в их сторону. Их взгляды встретились всего на несколько секунд. В ее лице появилось легкое замешательство, вызванное, вероятно, тем, что незнакомый молодой человек смотрел на нее несколько дольше, чем позволяла вежливость, однако она не отвернулась сразу, а лишь чуть заметно склонила голову, словно признавая его присутствие, прежде чем снова обратить внимание на подошедшую к ней пожилую женщину. — Энн Дженифер Шафик, — тихо произнесла Мелинда рядом с ним, причем в ее голосе не было ни вопроса, ни насмешки; она лишь заметила то, чего не мог бы не заметить человек, знавший брата всю жизнь. — Последняя наследница рода Ревены Ревенкло. Весь прошлый год училась в Шармбатоне. Имя легло поверх уже сохранившегося лица с той простотой, которая почти испугала АрДжея. Энн. Он повторил его мысленно. И еще раз. И еще, хотя в этом не было необходимости. Теперь, услышав это имя, перед ним всегда будет возникать ее лицо.