Пять дней до рассвета

Пятый день изоляции встретил их не серым туманом, а первым за всю неделю проблеском солнца. Тонкая золотая полоска пробилась сквозь тучи на востоке, окрасив вершины гор в розоватый свет. Фрин стояла у окна в холле, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как этот свет медленно разливается по долине. Впервые за пять дней она чувствовала не просто надежду, а уверенность — они выживут. Пять дней, которые изменили всё. Пять дней до рассвета, который наконец наступил. — Ты не спишь? — раздался сзади хрипловатый голос. Фрин обернулась. Бекки стояла в проёме, опираясь плечом о косяк. Она всё ещё была бледной, под глазами залегли тени, но её улыбка была прежней — тёплой и немного дерзкой. — Я только что встала, — ответила Фрин, отставляя кружку. — Тебе нужно лежать. — Я уже отлежалась, — Бекки шагнула вперёд и остановилась в шаге от неё. — Ты всю ночь просидела у моей кровати. Я видела. — Тебе снилось, — сухо сказала Фрин, но в голосе проскользнула теплота. — Нет, не снилось, — Бекки покачала головой и взяла её за руку. — Я просыпалась, когда ты меняла компресс. Ты думала, я сплю, но я видела. Ты гладила мои волосы и шептала что-то. Я не разобрала слова, но чувствовала твоё тепло. Фрин хотела отвести взгляд, но не смогла. Бекки смотрела на неё с такой доверительной нежностью, что все стены, которые она так долго строила, рухнули окончательно. — Я боялась потерять тебя, — призналась Фрин. — Я не знала, что это такое — бояться за кого-то так сильно. — Теперь знаешь, — Бекки сжала её пальцы. — И я тоже. Они стояли так, глядя друг на друга, и солнце за их спинами поднималось всё выше, заливая комнату светом. Пять дней назад они были чужими, раздражёнными незнакомками. Теперь они смотрели друг на друга так, будто знали целую вечность. --- День прошёл в суете. Сомчай объявил, что слышал по радиосвязи — спасатели пробились через оползень и будут здесь завтра утром. Новость вызвала взрыв эмоций: Элис заплакала от радости, Адам закричал и чуть не уронил телефон, Марк побледнел и ушёл к себе, а Нира обняла Лору и прошептала: — Я хочу жить. Я действительно хочу жить. Фрин и Бекки помогали Мэй собирать вещи и готовить прощальный ужин из последних запасов. На кухне они работали молча, но их плечи касались, и каждый раз, когда это происходило, между ними пробегала искра. Бекки, казалось, специально подходила ближе, чем нужно, и Фрин не отстранялась. — Ты сегодня какая-то другая, — заметила Бекки, когда они нарезали хлеб. — Какая? — Мягче, — Бекки улыбнулась. — Ты всё ещё та самая Фрин, которая командует и контролирует, но ты… позволяешь мне быть рядом. — Я всегда позволяла, — сказала Фрин, не поднимая глаз. — Просто не показывала. — А теперь показываешь? Фрин подняла на неё взгляд, и в нём была такая глубина, что Бекки затаила дыхание. — Да, — сказала Фрин. — Теперь показываю. Она отложила нож и взяла Бекки за руку. Их пальцы переплелись, и Фрин почувствовала, как сильно бьётся сердце Бекки — так же, как и её собственное. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Фрин, глядя ей прямо в глаза. — Эти пять дней изменили меня больше, чем все годы до них. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. — Оно не закончится, — ответила Бекки. — Я не позволю. --- Вечером они сидели за длинным столом в столовой при свечах — последние свечи, которые были в отеле. Все были в приподнятом настроении, смеялись, вспоминали, как пережили эти пять дней. Адам снова шутил, Элис кормила Томаса, Нира держала Лору за руку. Марк поднялся и, зажав блокнот в руке, сказал: — Я должен кое-что сказать. Вы все были ко мне добры, хотя я этого не заслужил. Я приехал сюда не за вдохновением. Я приехал сдаться. Я убил свою жену. Это была случайность, ссора, я толкнул её, и она ударилась головой. Я не смог жить с этим, я написал признание и собирался отдать его полиции. Но вы дали мне силы признаться не только им, но и себе. Завтра я пойду к спасателям и скажу им правду. Тишина повисла в комнате. Никто не знал, что сказать. А потом Нира встала, подошла к нему и обняла. — Ты не чудовище, — сказала она. — Ты человек, который совершил ошибку. И ты готов искупить её. Это больше, чем делают многие. Элис тоже подошла и положила руку ему на плечо. Остальные закивали. Марк заплакал, но в этих слезах было облегчение. Фрин смотрела на него и чувствовала, как внутри неё отступает последний холод. Она тоже совершала ошибки — держала всех на расстоянии, боялась доверять, пряталась за работой. Но теперь она поняла: ошибки не определяют человека. Важно то, как ты с ними живёшь. Когда все разошлись, Фрин и Бекки остались вдвоём. Они стояли в холле у догорающего камина, и тишина между ними была наполнена тем, что невозможно было выразить словами. — Завтра всё закончится, — сказала Бекки. — Мы уедем. Каждый в свою сторону. — Да, — ответила Фрин. — И что тогда? — голос Бекки дрогнул. — Мы просто разойдёмся, как будто ничего не было? Фрин повернулась к ней. В свете последних углей её лицо казалось вырезанным из янтаря. — Нет, — сказала она. — Я не позволю этому кончиться. Она взяла Бекки за руку и повела наверх, в свою комнату — ту самую, в которой она провела первую ночь, в которой она лежала и думала о том, что больше никогда не допустит слабости. Теперь слабость казалась ей силой. В комнате было холодно, но Фрин зажгла оставшиеся свечи — несколько штук, которые она припасла. Свет танцевал на стенах, отбрасывая длинные тени. Бекки стояла у двери, не зная, что делать. Фрин подошла к ней и начала медленно расстегивать пуговицы её рубашки. Бекки вздрогнула, но не отстранилась. — Фрин… — прошептала она. — Тшш, — Фрин приложила палец к её губам. — Я хочу запомнить тебя. Всю. Каждую линию, каждый изгиб. Я хочу, чтобы ты знала: даже когда я уеду, ты останешься здесь, под моей кожей. Она сняла с Бекки рубашку, и та осталась в тонкой майке. Фрин провела пальцами по её плечам, спускаясь по рукам, переплетая их пальцы. Затем она повернула Бекки спиной к себе и начала расстёгивать её джинсы, медленно, почти ритуально. Бекки дышала часто и прерывисто. — Я хочу, чтобы ты чувствовала каждое моё прикосновение, — шептала Фрин, опуская джинсы до колен, затем ниже. — Я хочу, чтобы твоё тело запомнило, как я касаюсь тебя. Она развернула Бекки к себе и заставила её сесть на кровать. Сама Фрин опустилась на колени перед ней, сняла с неё остатки одежды и начала медленно целовать её бёдра, внутреннюю сторону коленей, икры. — Ты прекрасна, — сказала Фрин, поднимая глаза. — Ты не представляешь, как я хотела тебя. — Я тоже, — выдохнула Бекки. — С первой ночи. Фрин встала и подошла к столу, где лежала помада, которую она взяла у Лоры ещё днём. Красная, яркая, как кровь или как обещание. — Я хочу нарисовать на тебе карту, — сказала Фрин, садясь на кровать рядом с Бекки. — Карту моего тела. Чтобы когда ты посмотришь на эти линии, ты знала: я была здесь. Она взяла помаду и начала медленно вести по коже Бекки — от шеи, вниз по груди, по животу, до самого низа живота. Линии были ровными, уверенными, словно Фрин действительно рисовала чертёж. Бекки лежала неподвижно, её дыхание сбивалось от каждого прикосновения холодного стержня к горячей коже. — Каждая линия — это место, куда я приду, когда ты вернёшься, — шептала Фрин. — Если ты вернёшься. — Я вернусь, — прошептала Бекки. — Я обещаю. — Я знаю. Фрин закончила рисунок и отложила помаду. Затем она взяла шарф — тёплый, вязаный, который лежал на стуле. Она поднесла его к рукам Бекки. — Ты позволишь мне связать тебя? — спросила она, глядя в глаза Бекки. — Это не больно. Это просто… чтобы ты знала: ты в моих руках. Я решаю, когда ты получишь разрядку. Бекки кивнула, и в её глазах был не страх, а предвкушение. Фрин обмотала шарф вокруг её запястий и завязала не туго, но надёжно, так что Бекки не могла освободиться. Затем она легла рядом и начала целовать её — шею, плечи, грудь, оставляя цепочку следов вдоль красных линий, которые нарисовала помадой. — Ты моя, — шептала она между поцелуями. — Скажи это. — Я твоя, — выдохнула Бекки. — Громче. — Я ТВОЯ, — крикнула Бекки, и её голос разнёсся по комнате. Фрин провела рукой по её животу, опускаясь ниже, и начала медленные круговые движения. Бекки выгнулась навстречу, но Фрин остановилась. — Нет, — сказала она. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты ждала. Я хочу слышать, как ты просишь. Она снова начала, ещё медленнее, и Бекки застонала, пытаясь прижаться к её руке, но Фрин отстранялась каждый раз, когда чувствовала, что та близка к пику. — Пожалуйста, — шептала Бекки. — Пожалуйста, Фрин… Я не могу больше. — Можешь, — Фрин наклонилась к её уху. — Ты можешь всё. Ты сильная. Ты выдержала пять дней в горах, ты выдержала болезнь. Ты выдержишь и это. Она снова коснулась её, на этот раз быстрее и увереннее, и Бекки закричала, но Фрин остановилась в самый последний момент. — Нет, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Ты получишь разрядку только тогда, когда я скажу. Когда я буду уверена, что ты готова. Бекки плакала от напряжения, но в этих слезах было доверие. — Сделай это, — прошептала она. — Сделай что угодно, только не останавливайся. Фрин улыбнулась — тёмной, хищной улыбкой. — Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи это так, чтобы я поверила. — Я хочу тебя, — выдохнула Бекки. — Я хочу, чтобы ты была внутри меня. Я хочу чувствовать тебя каждую секунду. Я хочу, чтобы ты оставила свой след во мне, чтобы я никогда не забыла. Фрин смотрела на неё, и в её глазах была такая любовь, что она сама чуть не сломалась. — Тогда получи это, — сказала она, и её рука скользнула ниже, нашла нужное место и начала двигаться ритмично, уверенно, доводя Бекки до грани. Бекки извивалась, пытаясь прижаться, и Фрин позволила ей приближаться к разрядке снова и снова, останавливаясь на самом краю. Так продолжалось долго, пока Бекки не начала умолять срывающимся голосом: — Пожалуйста, Фрин, я не выдержу… я сделаю всё, что ты скажешь… только дай мне… И в этот момент за окном послышался далёкий стрекот — вертолёт. Спасатели. Рассвет. Фрин смотрела в глаза Бекки, и в них был целый мир. Она медленно, очень медленно, позволила Бекки достичь пика — но не сразу, а растягивая этот момент, заставляя её тело выгибаться и дрожать от каждого движения. Бекки кричала, и её крик смешивался с шумом вертолёта, с шумом дождя за окном, с шумом их собственных сердец. Когда всё закончилось, Бекки обмякла в её объятиях, и Фрин держала её, целовала её мокрые щёки, шептала слова утешения. — Всё хорошо, — говорила Фрин. — Я здесь. Я с тобой. Бекки дрожала и плакала, и Фрин гладила её по волосам, чувствуя, как та постепенно успокаивается. — Ты даже не представляешь, — прошептала Бекки, — как я люблю тебя. — Представляю, — ответила Фрин. — Потому что я чувствую то же самое. Они лежали так, слушая, как вертолёт приближается, а затем садится где-то внизу. Спасатели. Пять дней закончились. — Нам пора, — сказала Фрин. — Я не хочу уходить, — прошептала Бекки. — Мы не уходим. Мы просто уезжаем, чтобы вернуться, — Фрин поцеловала её в лоб. — Я даю тебе три месяца. Ни звонков, ни сообщений, ни фотографий. Если через три месяца ты приедешь сюда, в этот отель, в ту же комнату — я буду твоей. Навсегда. Если нет — значит, это был просто сон. Бекки смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам. — Я приеду, — сказала она. — Я обещаю. — Тогда не говори ничего сейчас, — Фрин коснулась её лица. — Просто запомни это. Запомни меня. Она поцеловала её — легко, почти невесомо, и начала одеваться. --- Утро выдалось суматошным. Спасатели проверили всех, оказали помощь, подготовили эвакуацию. Все собирали вещи, обнимались, прощались. Марк подошёл к спасателям и, глядя Фрин в глаза, сказал: — Я готов. Он передал им блокнот и сел в вертолёт. Фрин кивнула ему. Нира обняла Лору и пообещала позвонить, как только будет в городе. Адам снимал всех на телефон и обещал смонтировать фильм, но без лиц. Элис и Томас уехали на машине, махая руками, и их лица были счастливыми, несмотря на всё. Сомчай и Мэй остались восстанавливать отель. Мэй сказала отцу: — Я хочу стать гидом. Как ты когда-то. Сомчай обнял её и прошептал: — Ты уже стала. --- Фрин и Бекки стояли на парковке. Все разъехались. Вертолёт улетел. Остались только их машины. Фрин смотрела на Бекки, и внутри неё разрывалось сердце. — Я не могу проститься, — сказала Фрин. — Если я скажу «прощай», я не выдержу. — Так не говори, — ответила Бекки. — Скажи, что мы увидимся. — Мы увидимся, — Фрин сделала шаг вперёд. — Через три месяца. Здесь. В этой комнате. Я буду ждать. Бекки смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Я приеду, — сказала она. — Я обещаю. — Тогда не говори ничего сейчас, — Фрин коснулась её лица. — Просто запомни это. Запомни меня. Она поцеловала её — легко, почти невесомо, и села в свою машину. Она уехала, не оборачиваясь. Бекки стояла с камерой в руках и смотрела ей вслед. --- Три месяца спустя. Стоял декабрь. Снег покрыл горы белым пушистым одеялом, и отель «Скайлайн» выглядел как рождественская открытка. Камин в холле горел, разгоняя холод, и пахло хвоей и корицей. Бекки вошла в дверь, стряхивая снег с плеч. Она была в тёплой куртке, с камерой на плече, и её щёки раскраснелись от мороза. В холле никого не было. Только камин и книга, оставленная на диване. Бекки подошла к камину, чтобы согреться, и вдруг услышала шаги за спиной. Она обернулась. Фрин стояла в дверном проёме. На ней был тёплый свитер, волосы распущены, и она смотрела на Бекки так, будто видела её впервые и одновременно тысячу раз. — Ты пришла, — сказала Фрин, и в её голосе была смесь удивления и уверенности. — Я пришла, — ответила Бекки. — И я никуда не уйду. Фрин шагнула к ней, взяла её лицо в ладони и поцеловала — долго, глубоко, так, будто в этом поцелуе заключался весь мир. — Ты моя, — прошептала Фрин, отрываясь от её губ. — Теперь навсегда. — И ты моя, — ответила Бекки, обнимая её. Они стояли у камина, и за окном падал снег, укрывая восстановленную дорогу, которая когда-то разделила их. Пять дней изоляции, которые стали началом новой жизни. Теперь дорога вела только сюда. Домой. КОНЕЦ.