Пять дней до рассвета

Горы встретили Фрин не шумом и не ветром, а тишиной. Настоящей, плотной, почти осязаемой тишиной, которая накрывает с головой, когда поднимаешься выше облаков и оставляешь внизу весь человеческий гомон. Она стояла на парковке перед бутик-отелем «Скайлайн», вдохнула холодный, прозрачный воздух и почувствовала, как впервые за полгода где-то внутри, за рёбрами, немного отпускает. Отель оказался именно таким, каким она его представляла по фотографиям на сайте: дерево, камень, большие панорамные окна, с которых открывался вид на бесконечные зелёные склоны, уходящие вниз, в долину. Там, внизу, ещё была цивилизация, но отсюда, с высоты почти двух тысяч метров, она казалась чем-то далёким и неважным. Фрин вытащила из багажника небольшой чемодан, поправила воротник бежевого пальто и направилась ко входу. Её шаги были ровными, размеренными — каждая деталь движений выверена и подконтрольна. Внутри отеля пахло деревом и сушёными травами. Большой холл с каменным камином, мягкие диваны, книжные полки до потолка. За стойкой регистрации стоял высокий подтянутый мужчина лет пятидесяти с сединой на висках и спокойным, изучающим взглядом. Он смотрел на неё так, будто видел не просто гостью, а целую историю — и Фрин это немного раздражало. Она не любила, когда её читают без спроса. — Фрин Сароча? — спросил он с лёгким акцентом. — Я Сомчай, владелец. Ваш номер готов. Третий этаж, вид на восточный склон. Самый тихий уголок отеля, как вы и просили. — Благодарю, — ответила Фрин, принимая ключ-карту. — Погода на неделю обещает быть хорошей? — Пока да, — кивнул Сомчай, но в его голосе проскользнула едва заметная тень. — Однако горы — дама капризная. Может всё измениться за час. Приятного отдыха, госпожа Сароча. Она поднялась на третий этаж по широкой лестнице из тёмного дерева, минуя лифт, который, по её мнению, только создаёт лишний шум. Номер оказался просторным, но минималистичным: кровать с белоснежным бельём, рабочий стол, кресло у окна, маленький балкон. Фрин подошла к окну, провела пальцем по стеклу — чисто. Проверила замки на двери и окнах — автоматический рефлекс, въевшийся за годы работы на стройках, где безопасность была превыше всего. Затем аккуратно разложила вещи в шкафу: рубашки по цветам, брюки по длине, книги — стопкой на столе. Контроль. Порядок. В этом она чувствовала себя в безопасности. Она планировала провести этот отпуск в полном одиночестве: утром — кофе на балконе, днём — прогулки по лесным тропам, вечером — книга и ранний сон. Никакой работы, никаких звонков, никаких бывших. Но едва она закончила распаковывать вещи, как с нижнего этажа донёсся женский смех — звонкий, заливистый, совершенно не вписывающийся в концепцию тихого уединения. Фрин замерла. Смех повторился, затем послышался топот и голос, который, казалось, заполнял собой всё пространство: — О боже, Сомчай, это просто невероятно! Ты даже представить себе не можешь, какой тут свет! Я сейчас умру от счастья! Фрин вздохнула. Видимо, «тихий уголок» был не таким уж и тихим. Она вышла из номера и спустилась на первый этаж, чтобы встретиться с шумной реальностью лицом к лицу. В холле у стойки стояла девушка, точнее, молодая женщина — каштановые волосы растрепаны, на плече болтается зеркалка, одежда яркая, неформальная: джинсовка, растянутый свитер, высокие ботинки. Она жестикулировала, почти подпрыгивая на месте, пока Сомчай терпеливо вносил её данные в компьютер. Девушка повернулась на звук шагов Фрин, и их взгляды встретились. На долю секунды Фрин успела заметить её глаза — большие, тёплые, живые, какие-то настолько открытые, что становилось неловко. А затем девушка улыбнулась. Широко, искренне, так, будто они были знакомы уже много лет. — Привет! — выпалила она. — Ты тоже здесь отдыхаешь? Как круто! Я Ребекка, но все зовут Бекки. А ты? — она протянула руку, не дожидаясь ответа. Фрин замешкалась на полсекунды, но пожала её — ладонь Бекки была тёплой и чуть влажной, будто она бежала. — Фрин, — коротко ответила она. — Фрин? Красивое имя. Тайское, да? — Бекки выпустила её руку и тут же потянулась за камерой, висящей на боку. — Ты не против, если я сфотографирую этот холл? Свет просто божественный, особенно этот луч через окно, смотри, как он падает на старый сундук. Это же идеальный кадр для сторис! — Делайте, что хотите, — сухо ответила Фрин и направилась к выходу в сторону кухни, где, судя по запаху, уже вовсю гремели кастрюлями. Она не любила фотографироваться и не понимала людей, для которых каждый миг должен быть запечатлён. В её мире важна была функциональность, а не эстетика. Но эта Бекки… она пахла ванилью и кофе, и её энергия разливалась по холлу, как пролитое молоко — беспорядочно и слишком сладко. На кухне Сомчай разгружал ящики с овощами. Увидев Фрин, он удивлённо поднял бровь: — Госпожа Фрин, что-то нужно? — Помочь? — спросила она. — У меня всё равно нет дел. Он не стал отказываться. Вдвоём они разбирали картошку, лук, перец — работа монотонная, от которой в офисе она бы устала, но здесь, в этой простоте, было что-то успокаивающее. Фрин даже заметила, что её плечи немного расслабились. — У нас сегодня полная загрузка, — сказал Сомчай, ставя кастрюлю с водой на плиту. — Кроме вас, приедут ещё шесть человек. Доктор, писатель, блогер, пожилая пара и бизнес-леди. Пёстрая компания. — Звучит… весело, — без энтузиазма отозвалась Фрин. — В горах быстро всё перемешивается, — усмехнулся Сомчай. — К концу недели вы будете знать их лучше, чем своих коллег. Или возненавидите. Но обычно первое. Фрин ничего не ответила. Она не собиралась ни с кем сближаться. Она приехала сюда, чтобы выдохнуть, и этот шумный фотограф с её камерой и смехом была именно тем, от чего она бежала. Но, как часто бывает, жизнь любила иронию. --- Вечером за длинным деревянным столом в общей столовой собрались все десять постояльцев. Фрин выбрала место в углу, ближе к окну, откуда просматривалась вся комната. Она всегда садилась спиной к стене — ещё одна профессиональная привычка. Слева от неё устроилась Лора — бизнес-консультант за сорок, с короткой стрижкой и уставшим взглядом. Прямо напротив сели Элис и Томас — пожилая пара, судя по всему, очень счастливая. Томас с трудом передвигался, но Элис то и дело гладила его по руке, и он светился. Справа от Фрин плюхнулся Адам — молодой блогер, который тут же начал снимать еду на телефон и отпускать шутки про «фуд-порно». Рядом с ним оказалась доктор Нира — женщина с идеальной осанкой, но в глазах которой затаилась какая-то тёмная усталость. Она почти не ела, только пила воду. Марк, писатель, сидел на дальнем конце стола и постоянно что-то записывал в блокнот, не поднимая глаз. Его пальцы дрожали, когда он брал вилку. — Ну что, народ, — объявил Адам, поднимая стакан с местным яблочным соком. — Давайте выпьем за то, что мы все сбежали от цивилизации и её сплетен. Особенно за нас, женщин, которые сбежали от мужчин, — он подмигнул Лоре, и та покачала головой, но улыбнулась. — А я сбежал от своего издателя, — буркнул Марк, не поднимая глаз. — Он требовал роман в жанре «жизнь — боль». Я ему написал. Он сказал — слишком правдиво. — А я сбежала от больничной смены, — тихо сказала Нира. — Там, где я работаю, правда лечат, а не вылечивают. За столом повисла неловкая тишина, которую нарушила Бекки — она сидела рядом с Мэй, дочерью Сомчая, и что-то восторженно ей рассказывала, жестикулируя. Затем повернулась к Фрин и вдруг спросила: — А ты, Фрин? От чего сбегаешь? Фрин подняла глаза. Бекки смотрела на неё с искренним любопытством, без капли насмешки. Этот взгляд был опасен — он словно заглядывал внутрь, туда, где она прятала свои шрамы. — Я ни от чего не сбегаю, — ответила Фрин ровно. — Я просто приехала отдохнуть. — О, вот это классический ответ, — засмеялась Бекки. — У меня есть правило: если человек говорит «просто отдохнуть», значит, у него в жизни катастрофа. Но не переживай, я никому не расскажу. И она подмигнула. Фрин ощутила, как горячая волна раздражения поднимается от груди к лицу. Эта девушка позволяла себе слишком много. Слишком много улыбок, слишком много вопросов, слишком много близости, которую Фрин никому не дарила. Она отрезала кусок хлеба и съела его, не чувствуя вкуса. Второстепенные персонажи продолжали общаться: Элис рассказывала, как они с Томасом познакомились на вокзале полвека назад — он потерял билет, она поделилась с ним своим, и с тех пор они не разлучались. Томас, слушая, сжимал её руку и смахивал слезу. Лора задумчиво смотрела на них и говорила Фрин: — Такое не каждому дано. Я думала, у меня было, но оказалось — нет. Теперь я учусь быть одна. — Одиночество — это не наказание, — ответила Фрин. — Это выбор. — Или защита, — тихо добавила Лора, глядя на неё с пониманием. Фрин промолчала. В этой фразе было слишком много правды. Ближе к полуночи небо за окном начало темнеть не просто от заката — с северной стороны стали набегать тяжёлые, сизые тучи. Сомчай выглянул в окно и нахмурился. — Похоже, дождь будет сильным. Горы любят сюрпризы, — пробормотал он. — А что, оползни здесь бывают? — спросил Адам, уже не в шутку. — Всякое случалось, но не паникуйте, — успокоил Сомчай. — Дорога надёжная, просто не выходите ночью на улицу. Все разошлись по комнатам. Фрин поднялась к себе, приняла душ, надела пижаму — строгую, хлопковую, тёмно-синюю — и легла в кровать. За окном зашумел ветер, а потом начал барабанить дождь. Сначала мелкий, потом всё сильнее, словно кто-то сверху высыпал на крышу мешки с галькой. Фрин заснула с трудом — непривычный шум мешал, и она ворочалась, пока не отключилась в два часа ночи. А в четыре утра она проснулась от странного гула — глухого, низкого, похожего на рёв разозлённого зверя, который шёл откуда-то из-под земли. Кровать затряслась, свет мигнул и погас. И наступила темнота. Не просто темнота, а абсолютная, та, в которой собственные руки становятся чужими. Фрин вскочила, сердце бешено колотилось. Она нащупала на тумбочке телефон — экран засветился, показывая, что сеть пропала. «Нет связи», — мелькнуло на дисплее. В коридоре послышались крики, топот, чьи-то истеричные всхлипы. Фрин натянула джинсы, накинула свитер и вышла в холл, где уже собирались остальные гости. Кто-то принёс свечи, и трепещущий жёлтый свет освещал испуганные лица. Сомчай стоял в центре, пытаясь перекричать шум дождя: — Успокойтесь! Скорее всего, просто сорвало провода. Я проверю генератор. Но когда он открыл дверь на улицу, в холл ворвался холодный ветер, и стало слышно — вдалеке грохотало что-то тяжёлое и большое. Склон горы, который был виден из окон, больше не был зелёным. Вместо него поднималось облако грязи и камней, и этот гул, нарастая, заставлял стены дрожать. — Оползень, — выдохнул Сомчай, и его лицо стало серым. — Перекрыта дорога. Нам придётся сидеть здесь. Паника прокатилась по группе. Элис прижалась к Томасу, Нира попыталась успокоить всех, но её голос дрожал. Адам начал снимать на телефон, хотя сети не было, комментируя происходящее, как боевой репортёр. Марк забился в угол и бормотал что-то про книгу. И в этом хаосе Фрин внезапно заметила, что Бекки нет. Она огляделась — её не было ни у камина, ни у дверей. Только что была здесь, а теперь — исчезла. Словно сквозь землю провалилась. И Фрин, сама не зная зачем, двинулась в ту часть холла, где была лестница, ведущая в малый коридор к подсобным помещениям. Там было темно, как в могиле. Она толкнула дверь и тут же столкнулась с кем-то — кто-то влетел в неё, не успев затормозить, и Фрин наступила на чью-то ногу. — Ай! — раздался знакомый голос. — Прости, я не вижу ни черта! Куда все делись? Бекки. Она стояла прямо перед ней в футболке и пижамных штанах, без куртки, без камеры, с растрёпанными волосами. — Ты куда пошла? — резко спросила Фрин. — Тут же оползень! — Я хотела снять, как звучит гул, — растерянно ответила Бекки. — Но у меня села камера, а я не нашла зарядку… и заблудилась в этой темноте. — Идиотка, — выдохнула Фрин, схватив её за руку. — Держись за мной. Коридор сотрясло очередным подземным толчком. С потолка посыпалась штукатурка. Бекки вскрикнула, споткнулась, и в ту же секунду Фрин прижала её к стене, инстинктивно закрывая собой. Прямо перед ними с грохотом обрушился кусок потолка — туда, где Бекки стояла секунду назад. В темноте было слышно только тяжёлое дыхание обеих. — Стой спокойно, — скомандовала Фрин. — Не дёргайся. Бекки замерла. Грудь Фрин прижималась к её груди, а одна рука обхватывала талию, вторая упёрлась в стену над её головой. Между ними не было ни миллиметра свободного пространства. — Я… я не вижу тебя, — прошептала Бекки. — Я здесь, — ответила Фрин, и её голос был ниже обычного, почти хриплым. Она чувствовала, как Бекки дрожит, но не от холода — от страха. Или от чего-то другого. Секунды тянулись как часы. Фрин не убирала руку с её талии. Пальцы ощущали тёплую, влажную от пота кожу под тонкой тканью футболки. Дыхание Бекки сбивалось, а Фрин вдруг почувствовала её запах — ваниль и дождь, смешанные с лёгким испугом. Это было неправильно. Это была лишняя близость, лишняя эмоция, которую она не должна была допускать. — Дыши через нос, — сказала Фрин, повторяя свои слова из недавнего плана, хотя в этой реальности они родились сами собой. — Я не дам тебе упасть. Бекки подняла лицо — хотя Фрин не видела, но ощутила, как её щека коснулась подбородка. — Ты дрожишь, — снова сказала Фрин. — Это страх или я? Повисла тишина, наполненная только гулом падающих камней где-то снаружи. Бекки шумно выдохнула и прошептала едва слышно: — Не знаю. И Фрин убрала руку. Резко, словно обожглась. Она отступила на полшага, нашарила стену и сказала: — Идём. Мы должны вернуться к остальным. Она взяла Бекки за запястье и повела обратно через заваленный мусором коридор. Бекки шла послушно, как ребёнок, не отпуская её руки. Когда они, спотыкаясь, вышли в холл, оказалось, что Сомчай уже зажёг несколько больших свечей и разложил фонарики. Все облегчённо вздохнули, увидев их. — Где вы были? — воскликнула Лора. — Мы чуть не начали искать! — Заблудилась в коридоре, — сказала Фрин, отпуская запястье Бекки. — Всё в порядке. Бекки хотела что-то добавить, но взглянула на Фрин и промолчала. Они расселись у камина, который Сомчай разжёг дрожащими руками — благо дрова были в запасе. Все жались друг к другу, кутаясь в пледы, которые принесла Мэй. Элис и Томас сидели в кресле вдвоём, прикрывшись одним одеялом. Адам пытался шутить, но голос его срывался. Нира измеряла пульс у Марка, который сильно побледнел. Фрин села на широкий диван, положив ногу на ногу. Она специально заняла место с краю, чтобы никто не садился рядом. Но Бекки, выпросив у Мэй ещё один плед, опустилась рядом с Фрин — почти вплотную. — Можно? — спросила она, хотя уже села. — Ты уже села, — сухо заметила Фрин. Бекки натянула плед на колени и, сжавшись в комок, придвинулась ещё чуть-чуть — так, что её бедро коснулось бедра Фрин. Фрин окаменела. Но не отодвинулась. Было холодно, и камин давал лишь часть тепла, а между ними, под пледом, воздух нагревался от их тел. Это было явственно, ощутимо. — Я замёрзла, — почти прошептала Бекки. — Ты не против? — Мне всё равно, — ответила Фрин, хотя это было ложью. Ей было не всё равно. Она чувствовала, как кончики пальцев немеют от желания прикоснуться к Бекки снова, как в коридоре. И это было опасно. Они сидели в тишине, пока остальные переговаривались вполголоса. Сомчай объяснил, что дорогу перекрыло полностью, что спасатели могут добраться только через несколько дней, если погода не ухудшится. Все молчали, переваривая информацию. И в этой тишине Фрин почувствовала, как колено Бекки, скрытое пледом, коснулось её колена. Сначала случайно, затем — сознательно. Бекки не отодвинулась. И Фрин, не глядя на неё, медленно опустила ладонь на колено Бекки поверх пледа. Она не сжимала, не гладила, просто положила — тяжёлым, тёплым весом. Бекки затаила дыхание. Фрин смотрела в огонь, её лицо было непроницаемо, но пальцы слегка сгибались, впиваясь в ткань пледа, словно она говорила: «Я здесь. Я держу тебя. Это ничего не значит… но я не убираю руку». Этот маленький жест под пледом длился несколько минут. Никто не заметил, потому что все были заняты собой. Но для Бекки эти минуты стали самыми тёплыми за всю ночь. А для Фрин — самыми пугающими. Впервые за долгое время она не контролировала себя. Она делала это осознанно, но без привычного расчёта. Она просто хотела, чтобы эта шумная, слишком живая девушка перестала дрожать. И если для этого нужно прикосновение — пусть. Это же ничего не значит. Это просто забота. Но внутри, где-то глубоко, что-то щёлкало, как замок, который открывают неправильным ключом. Когда часы на стене пробили пять утра, напряжение начало спадать. Дождь стихал, гул оползня утих. Все начали потихоньку расходиться по комнатам, чтобы попытаться поспать. Сомчай пообещал утром всё проверить. Фрин поднялась, убирая руку с колена Бекки. — Я пойду, — сказала она. Бекки подняла на неё глаза — в них блестело что-то, похожее на благодарность, и ещё что-то, что Фрин не хотела распознавать. — Фрин… — начала Бекки. — Спи. Завтра будет трудный день, — перебила Фрин и ушла, оставив Бекки на диване с пледом, который пах от Фрин деревом и чем-то сладким. Поднимаясь по лестнице, Фрин сжала кулаки. Она не должна была этого делать. Она не должна была касаться её дважды. Это нарушало все правила. Но, войдя в свою комнату и закрыв за собой дверь, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Перед глазами всё ещё стояла Бекки — растрёпанная, испуганная, но упрямая. Фрин почувствовала, как внутри распускается что-то, чему она не знала названия. И это пугало её больше, чем оползень. За окном начинался серый, мокрый рассвет. Первый день из пяти. И он уже перевернул всё с ног на голову. Фрин легла в кровать, но сон не шёл. Она ворочалась, прокручивая в голове момент в коридоре: как прижимала Бекки к стене, как чувствовала её дыхание, как её пальцы лежали на талии. Это была минутная слабость. Это больше не повторится. Но в глубине души она знала, что врёт самой себе. Потому что там, в темноте, она почувствовала нечто, от чего невозможно было убежать. Даже в горах. Даже в самом тихом уголке мира.