Граф Монте Кристо. Параллельная Вселенная

Два дня спустя Берт за ужином сообщил новость: его пригласил на званый вечер местный богатый негоциант Аббас аль-Хусейн. И Элизабет Харди тоже приглашена. Амина согласилась сразу — ей было любопытно. И немного тревожно. Потому что она понятия не имела, кто ещё будет на этом ужине. Не знала, придёт ли граф. Не знала, будет ли там Али ибн Рашид или, упаси Аллах, шейх. Но отступать было поздно. Два дня пролетели быстро. Берт был занят в порту — сделка с графом близилась к завершению, и бумаг становилось только больше. Амина, наученная горьким опытом, временно оставила крыши в покое. Гюль выдохнул было с облегчением, но когда узнал, что ханым согласилась на званый ужин в качестве «мисс Элизабет», его лицо снова приобрело то самое выражение, которое он обычно приберегал для особенно тревожных случаев. — Ужин, — повторял он, раскладывая перед ней платья. — У негоцианта. Где будут важные люди. И ты будешь там как дочь Берта Харди. Элизабет. Не Аладдин. Он взял в руки изумрудное платье и замер: — Ханым, я задам всего один вопрос. Тот негоциант... он случайно не знаком с шейхом? Или с тем племянником? Или, упаси Аллах, с Хасаном ибн аль-Фаридом? Потому что если за одним столом окажешься ты, Хасан и племянник шейха... я не переживу этот вечер. У меня просто остановится сердце. Прямо за десертом. — За одним столом мы точно не окажемся, — усмехнулась Амина. — Забыл свои традиции уже, пока бегал за обезьянкой? Гюль на мгновение замер, держа в руках изумрудное платье, которое он как раз собирался расправить на плечиках. Потом его круглое лицо расплылось в улыбке, и он тихо рассмеялся: — Обезьянка. Твоё новое прозвище для меня? Лучше, чем «папеньказавр», надо признать. Хотя я бы предпочёл что-то более благородное. «Лев пустыни», например. Или «Орёл Стамбула». Он аккуратно повесил платье и принялся раскладывать на кровати шали — одну за другой, оценивая, какая лучше подойдёт к изумрудному шёлку: — Ты права, ханым. На Востоке мужчины и женщины сидят раздельно. Даже на званых ужинах у негоциантов. Особенно если этот негоциант — местный. Так что за одним столом с Хасаном, шейхом и племянником шейха ты не окажешься. По крайней мере, не в этот раз. Он взял в руки нежно-кремовую шаль с серебряной вышивкой, приложил к платью и покачал головой: — Но ты ведь понимаешь, что женская половина стола — это отдельное испытание? Там будут жёны, сёстры, дочери. Они будут смотреть на тебя. Оценивать. Перешёптываться. «Кто эта новая дочь Берта Харди? Откуда она? Почему мы не видели её раньше? Правда ли, что её мать была...» — он осёкся, перехватив её взгляд. — Я не хочу тебя пугать, ханым. Ты справишься. Ты всегда справляешься. Просто... будь готова. И ради всего святого, не называй никого неандертальцем. Хотя бы до десерта. Амина рассмеялась, но кивнула. Вечер настал быстрее, чем она ожидала. Горничные колдовали над ней целый час — ванна с лепестками роз, кремы, притирания, тонкий аромат жасмина на запястьях и за ушами. Платье — изумрудный шёлк, расшитый серебряной нитью по вороту и рукавам, — струилось до пола, подчёркивая каждое движение. Тёмные волосы, уложенные назад мягкими волнами, свободно спадали по спине. Шейла — та самая, от Абу Бакра, с тончайшей золотой вышивкой — была накинута на голову, но не скрывала лица: она обрамляла его, как дорогая рама обрамляет картину. Макияж был безупречен. Глаза, подведённые искусной рукой, казались ещё больше, ещё глубже. Родинка на левой скуле была чуть тронута тёмной краской — ровно настолько, чтобы притягивать взгляд. Губы — те самые, пухлые, с вечной детской припухлостью нижней — были тронуты лёгким румянцем кармина. Она была вылитая арабская красавица. Принцесса из сказок «Тысячи и одной ночи». Шахерезада, сошедшая со страниц. И именно это заставило хозяина дома замереть на полуслове, когда Берт Харди представил её. Дом негоцианта Аббаса аль-Хусейна стоял в восточной части Александрии — недалеко от порта, но достаточно далеко от базарной суеты, чтобы соседи знали: здесь живёт человек состоятельный. Двухэтажное здание из светлого камня, увитое бугенвиллеей, с внутренним двором и фонтаном, с резными ставнями и коваными воротами. Сегодня ворота были распахнуты — принимали гостей. У входа толпились экипажи. Слуги в белых одеждах сновали между ними, принимая поводья и помогая дамам спуститься. В воздухе пахло жасмином, жареным мясом и дорогим табаком. Из внутреннего двора доносились звуки уда и приглушённый гул голосов — мужчины уже собирались в своей половине, курили, обсуждали дела. Берт Харди прибыл чуть раньше дочери. Он стоял у входа, о чём-то беседуя с хозяином дома — коренастым седовласым египтянином в дорогом кафтане. Увидев Амину, выходящую из экипажа, он на мгновение умолк. Аббас аль-Хусейн проследил за его взглядом — и тоже замер. — Это... ваша дочь? — спросил он, переводя взгляд с Берта на Амину и обратно. — Элизабет? Та самая? — Она самая, — ответил Берт, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую он никогда не показывал на людях: гордость. — Элизабет Харди. Моя дочь. Аббас аль-Хусейн ещё несколько секунд смотрел на девушку, а потом медленно, с уважением кивнул: — Она... прекрасна. Аллах поистине благословил ваш дом, господин Харди. Я слышал, что ваша покойная жена была египтянкой, но не ожидал, что... — он осёкся, понимая, что ступил на скользкую почву. — Да, — коротко ответил Берт, и его лицо на мгновение стало жёстким. — Вся в мать. Вот продолжение главы. Переписано с первого лица на третье, обогащено деталями, юмором и атмосферой. --- Так и вышло. Едва экипаж Амины остановился у ворот, как следом подъехал ещё один — запряжённый парой гнедых, с гербом на дверце. Слуги засуетились, бросаясь принимать поводья. Из экипажа вышел Али ибн Рашид — в тёмно-синем кафтане, расшитом серебром, с неизменным кинжалом на поясе. Он опоздал ровно настолько, чтобы прибыть одновременно с дочерью Берта Харди. Амина заметила его первой. Её спина мгновенно выпрямилась, улыбка застыла, и прежде чем Али успел повернуть голову в её сторону, она уже отвернулась. Быстро. Слишком быстро для простого совпадения. — Проводите меня, — тихо сказала она ближайшему слуге. — В женскую половину. Сейчас же. Слуга поклонился и засеменил вперёд. Амина последовала за ним, но на ходу — всего на секунду — оглянулась через плечо. Али всё ещё стоял у ворот, но смотрел не на неё. Он смотрел на Берта, с которым только что поздоровался. Пока не заметил. Амина скользнула в дверной проём и исчезла в глубине дома. В женской половине уже собралось около дюжины дам. Они сидели на низких диванах и подушках, пили шербет, обмахивались веерами и тихо переговаривались. При появлении новой гостьи разговоры на мгновение стихли. Все взгляды обратились к ней. Жёны, сёстры, дочери — все смотрели на «мисс Элизабет Харди», дочь французского магната, которая выглядела как чистокровная арабская принцесса. Амина застыла на пороге лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы оценить обстановку, — а затем выпрямилась, расправила плечи и прошла внутрь с тем самым достоинством, которое Гюль безуспешно пытался привить ей на уроках этикета, но которое проявлялось само, когда было нужно. — Ассаляму алейкум, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, с той особой мягкостью, которая выдавала воспитание. В женской половине воцарилась тишина — та самая, звонкая, которая длится ровно несколько секунд, пока дамы оценивают новую гостью. Изумрудная туника мягко мерцала в свете масляных ламп. Шейла, накинутая на волосы, обрамляла лицо — то самое, с широкими скулами, острым подбородком и родинкой на левой скуле. Глаза, подведённые тёмным, смотрели спокойно и прямо. — Ва алейкум ассалям ва рахматуллахи ва баракятух, — ответила самая старшая из дам — грузная женщина лет пятидесяти с лишним, в богатом кафтане гранатового цвета. Хозяйка дома, госпожа Фатима, супруга Аббаса аль-Хусейна. Она оглядела гостью от туфель до шейлы и обратно. Её тёмные глаза, подведённые сурьмой, чуть сузились. — Проходи, дитя. Садись. Мы как раз говорили о... Париже. Ты ведь оттуда? Или нет? Твой отец — француз, но ты... — она запнулась, не зная, как закончить фразу. — Ты похожа на нас, — закончила за неё молодая женщина на соседнем диване. Лет тридцати, с живыми, любопытными глазами и изящными руками, унизанными золотыми браслетами. Она улыбнулась — открыто, почти дружелюбно. — Я Захра, невестка госпожи Фатимы. Садись рядом со мной. Ты такая красивая! Я думала, француженки все бледные и светловолосые, а ты... — Она наверняка красится, — тихо произнесла другая дама — худая, с длинным носом и недобрым прищуром. — Или это хна? Или... — Или это просто Аллах дал ей такое лицо, — спокойно оборвала её Захра. — Садись, сестра. Расскажи нам о себе. Мы умираем от любопытства. Амина улыбнулась, опускаясь на диван рядом с Захрой с той естественной грацией, которая не нуждалась в уроках. — Ваша гостья права. Большой эффект создают стрелки и одежда. А сама я получила поцелуй от восточного солнца. Она подняла руку и разглядела загар — лёгкий, золотистый, тот самый, который не берётся за неделю, а въедается в кожу годами. И улыбнулась — открыто, спокойно, как человек, которому нечего скрывать. В женской половине повисла короткая пауза — дамы переваривали услышанное. «Поцелуй от восточного солнца» — это было сказано так поэтично и так... по-арабски, что на мгновение все забыли, что перед ними дочь француза. — Поцелуй от восточного солнца, — повторила Захра и вдруг рассмеялась — мягко, одобрительно. — О Аллах, да ты говоришь как поэтесса! Вы слышали? «Поцелуй от восточного солнца»! Я запомню это выражение. Она подалась вперёд и взяла Амину за руку — жест, который удивил даже её саму: обычно она не была так непосредственна с незнакомками. — Ты должна рассказать мне, где ты учила арабский. Твой отец нанял учителей? Или ты выросла здесь? В Египте? Госпожа Фатима говорила, что Берт Харди много путешествовал... Худая дама с длинным носом — её звали Лейла, она была женой одного из партнёров Аббаса — поджала губы и едва слышно заметила: — Одежда и стрелки не объясняют цвет кожи. Она смуглая, как мы. Это не загар. Это кровь. — Лейла! — укоризненно произнесла госпожа Фатима. — Мы не обсуждаем кровь гостей за столом. — Я не обсуждаю, — Лейла пожала плечами с тем особенным выражением, которое означало ровно обратное. — Я просто заметила. Это комплимент. Она красивая. Просто... необычная. Для дочери француза. Вот и всё. Захра погладила Амину по руке и шепнула так, чтобы слышали только они двое: — Не обращай внимания. Лейла всех подозревает. Она до сих пор считает, что я вышла замуж за сына Фатимы только ради денег. А я этого сына люблю до сих пор, хотя он лысеет и храпит. В это же время в мужской половине дома Гюль проклинал свою судьбу. Слуги негоцианта, приняв его за одного из прибывших лакеев, бесцеремонно всучили ему два сюртука. Гюль открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся: он заметил графа Монте-Кристо, который только что вошёл в сопровождении Бертуччо и теперь оглядывал зал с тем самым непроницаемым выражением, которое не сулило ничего хорошего. Граф увидел Гюля. Узнал его. И на мгновение замер. Гюль, прижав к груди два чужих сюртука, сделал вид, что он — здешний слуга. Поклонился — низко, по-османски, с тем особым подобострастием, которое он не использовал со времён дворца визиря, — и произнёс нарочито услужливо: — Добро пожаловать, господин. Позвольте ваш сюртук. Граф медленно, очень медленно снял перчатки. Потом сюртук. И, не сводя глаз с Гюля, протянул ему. — Благодарю, — произнёс он по-арабски. — Вы, кажется, служите в этом доме. Ваше лицо кажется мне знакомым. Вы не родственник хозяина? Гюль чуть не выронил сюртуки. Сердце его пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Нет, господин, — выдавил он. — Я всего лишь слуга. Обычный слуга. Ничего особенного. Совсем ничего. Просто принимаю сюртуки. Вот, уже три штуки. Мне пора. Очень много работы. Сюртуки. Простите. И он попятился, едва не споткнувшись о порог, прижимая к груди три сюртука, как драгоценный груз. Граф проводил его взглядом и чуть заметно прищурился. Тот самый запыхавшийся человек. Слуга Мизинца, который ушёл принести деньги в уплату ущерба. Кого угодно забудут, но не его — с этим круглым лицом, с этой семенящей походкой, с этим кафтаном, который он носил и на базаре, и в доме шейха. Получается, если Гюль слуга этого дома, то Амина тоже женщина этого дома. Она рассказывала, что у отца случится инфаркт, если узнает о её похождениях. В традиционной семье как раз женщин и не пускают на улицу без сопровождения. А ещё она говорила, что отец бухгалтер... соврала. Дочь негоцианта? Всё теперь вставало на свои места. — И её скрытность. И её страх перед отцом. И слова о том, что «отец бухгалтер». Ложь. Дочь богатого купца, которая тайком сбегает на базар в мужской одежде, потому что в благородной семье такое не позволяют. Он взял бокал шербета с подноса проходящего слуги — настоящего слуги, — и сделал глоток. — Забавно. Она всё это время водила меня за нос, а разгадка лежала на поверхности. Бертуччо кашлянул. — Монсеньор? Желаете, чтобы я проверил что-нибудь…кого-нибудь? Осторожно? Могу расспросить слуг. — Нет. Не сейчас. Позже. Пусть вечер идёт своим чередом. Мне любопытно — объявится ли она. И в каком обличье. --- Женская половина дома негоцианта Аббаса аль-Хусейна утопала в мягком свете масляных ламп. Аромат жасмина и апельсинового цвета смешивался с дымом благовоний, струящимся из бронзовых курильниц. Гости расположились на низких диванах, обитых алым шёлком, и образовали полукруг вокруг хозяйки. Амина сидела на почётном месте — рядом с Захрой, невесткой хозяйки. Разговор, прерванный её появлением, постепенно возобновился, но теперь всё внимание было приковано к ней. Дамы перешёптывались, разглядывали её наряд, её лицо, её загар. Захра, молодая и любопытная, с золотыми браслетами на тонких запястьях, наклонилась к Амине и тихо сказала: — Ты должна дать мне рецепт твоего макияжа. Или нет — лучше научи меня так же держать спину. Ты сидишь как царица, честное слово. Где ты этому научилась? В Париже? Или у вас в доме была гувернантка? — Я слышала, — подала голос другая дама, пожилая, с крашенной хной сединой в волосах, — что Берт Харди воспитывал дочь в Европе. Но ты говоришь по-арабски так, будто родилась в Каире. Как это вышло, дитя? Твоя мать была арабкой? Вопрос повис в воздухе. Госпожа Фатима нахмурилась, готовая одёрнуть бестактную гостью, но не успела. Лейла, та самая худая дама с длинным носом, которая раньше всех заподозрила неладное, громко заметила: — Говорят, мать Элизабет умерла при родах. Или вскоре после. Никто её не видел. Господин Харди не рассказывает о ней. Странно, правда? Богатый француз, а дочь — вылитая арабка. Может, он удочерил её где-то на Востоке? Или купил? Говорят, в бедуинских племенах до сих пор продают детей... Захра резко повернулась к ней: — Лейла! Ты переходишь границы. Гостья в нашем доме, и она дочь уважаемого человека. Я не позволю... — Я просто спросила, — Лейла пожала плечами, ничуть не смутившись. — Все об этом думают. Я просто сказала вслух. Если Элизабет нечего скрывать — она ответит. Правда ведь, дорогая? — Конечно, — Амина кивнула, принимая её слова с тем самым спокойствием, которое всегда появлялось у неё в минуты опасности — холодным, сосредоточенным, как перед прыжком с крыши. Она чуть наклонила голову, и в её прищуренных глазах мелькнула та самая насмешливая искра, которую так хорошо знал Гюль. Затем повернулась к хозяйке, и лицо её смягчилось. — Я вижу, ваши гостьи неплохо осведомлены о моём рождении. Хорошо, хотя бы не считают, что у аиста из пелёнок по ошибке в Европу выпала. В женской половине повисла та самая тишина, которая бывает после удачно брошенной фразы — когда никто ещё не понял, можно смеяться или лучше возмутиться. Первой не выдержала Захра — она прыснула в кулак, звякнув браслетами, и уткнулась лицом в плечо соседки. Следом за ней рассмеялась молодая жена капитана порта — звонко, открыто. Госпожа Фатима, сохранявшая до этого хозяйскую невозмутимость, прикрыла глаза и покачала головой, но уголки её губ предательски дрогнули. — Аист, — повторила она. — Из пелёнок. В Европу. О Аллах… — Она перевела взгляд на Лейлу, и её голос стал суше. — Лейла-ханым, ты получила ответ. Достойный ответ. Надеюсь, ты удовлетворена. Лейла поджала губы, но ничего не сказала. Только пальцы её, унизанные перстнями, сжались на веере чуть сильнее обычного. Захра тем временем вытерла выступившие от смеха слёзы и наклонилась к Амине: — Ты... ты невероятная. Я думала, ты смутишься или рассердишься. А ты... «аист»! Ты должна приходить к нам почаще. С тобой вечер перестаёт быть скучным. — Она понизила голос почти до шёпота и добавила: — Ты знаешь, что мой свёкор пригласил сегодня семью шейха? Говорят, племянник шейха — Али ибн Рашид — очень воспитанный человек. И красивый. Ты не... не знакома с ним? — Я не знакома с местным обществом, — ответила Амина спокойно, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Бывала в Александрии неоднократно. И за то время выучила арабский. В этом ничего удивительного. Когда язык учат в юные годы, он намного лучше усваивается. Она произнесла это, глядя прямо на Лейлу, — и та, встретившись с ней взглядом, на мгновение отвела глаза. Захра понимающе кивнула, но в её глазах всё ещё плясали искорки любопытства. Она явно хотела расспросить Амину ещё о чём-то, но не решалась после того, как та только что изящно поставила на место самую язвительную даму Александрии. — Юные годы, — повторила госпожа Фатима задумчиво. — Ты говоришь как человек, который провёл эти годы с пользой. Редкое качество. Мой сын, да хранит его Аллах, до сих пор путает «ха» и «ха» в арабском, хотя родился в Александрии и никогда её не покидал. А ты, дитя, выучила язык за время путешествий. Похвально. Она бросила выразительный взгляд на Лейлу — взгляд, который говорил: «Ты получила ответ, теперь замолчи». Лейла демонстративно отвернулась и принялась обмахиваться веером, делая вид, что происходящее её больше не интересует. Молодая жена капитана — её звали Нур — наклонилась к Захре и что-то зашептала ей на ухо. Захра хихикнула и тут же зажала рот ладонью. Потом подняла глаза на Амину и сказала — уже серьёзнее: — Ты сказала, что не знакома с местным обществом. Но, может быть, сегодня ты с ним познакомишься. После ужина, когда мужчины и женщины... ну, ты понимаешь. Иногда гостей представляют друг другу. Если твой отец захочет. Или если хозяйка дома... — она многозначительно посмотрела на Фатиму, — ...решит, что пора показать тебя обществу. Ты готова к такому? Амина посмотрела на неё чуть растерянно. В смысле «представят»? Зачем? — Конечно... Право, я приезжала сюда только чтобы иметь честь познакомиться с женщинами Александрии. Захра на мгновение замерла, потом медленно перевела взгляд на госпожу Фатиму. Та ответила ей таким же многозначительным взглядом. В воздухе повисло что-то невысказанное — то, что понимали все женщины в этой комнате, кроме одной. — Что ж, — произнесла хозяйка дома, поправляя складки своего гранатового кафтана, — мы рады, что ты почтила нас своим присутствием, Элизабет-ханым. Александрийское общество бывает... утомительным. Но сегодня, я надеюсь, ты найдёшь здесь не только честь, но и удовольствие. Она хлопнула в ладоши, и слуги внесли подносы с закусками — крошечные пирожки с мясом, засахаренные финики, миндальное печенье, истекающее мёдом. Захра, воспользовавшись суетой, снова наклонилась к Амине: — Ты не поняла, да? — прошептала она. — Этот ужин — не просто ужин. Мой свёкор пригласил твоего отца не только ради деловых разговоров. Здесь сегодня половина незамужних дочерей Александрии. И половина холостых мужчин. Это... как бы сказать... смотрины. Мой свёкор любит устраивать такие вечера. Он считает себя сватом всея Александрии. — Она хихикнула. — Так что если твой отец согласился прийти — значит, он тоже не против, чтобы на тебя посмотрели. Лейла, которая, кажется, всё это время подслушивала, громко заметила: — Посмотрели — и что? Дочь француза, как бы она ни была красива, вряд ли захочет выйти замуж за араба. У них, в Европе, другие порядки. Там женщины сами выбирают мужей, представляете? Без сватьев, без договоров... Позор, да и только. — Лейла, — устало произнесла Фатима, — ешь пирожок. Амина посмотрела на Захру, не обратив внимания на Лейлу — с той самой королевской небрежностью, которая оскорбляет сильнее любой колкости. — Возможно, и вечер смотрин, но я точно знаю, что мой отец здесь по делам, как и несколько их партнёров. Моё место во Франции. Где ждёт дедушка. — Она перевела взгляд на Лейлу, и в её глазах мелькнуло что-то стальное. — Свобода... свобода не зависит от места, уважаемая. А от себя самой и того, кто рядом. Мне Господь подарил лучшего отца, который выбирает меня между обязанностями. Но, увы, свадьба у всех женщин неизбежна. Лейла замерла с недонесённым до рта пирожком. Её ноздри чуть раздулись — она явно не привыкла, чтобы гостьи, да ещё и юные, отвечали ей с таким спокойным достоинством. Но колкость про «свободу, которая не зависит от места» попала в цель: все дамы в этой комнате прекрасно знали, что муж Лейлы держит её в ежовых рукавицах и что её собственной свободы хватает ровно на то, чтобы язвить за спинами других. Захра тихо присвистнула сквозь зубы и сделала вид, что поправляет браслет. Госпожа Фатима медленно, с достоинством отпила шербет. Молодая Нур спрятала улыбку за веером. А одна из старших дам — та самая, с крашеной хной сединой, которая раньше спрашивала про мать, — вдруг произнесла задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь: — «Свадьба у всех женщин неизбежна». Какая простая мысль. И какая печальная. Но когда это говоришь ты, дитя, это звучит не как жалоба. А как... констатация. Словно ты уже смирилась. Или поняла что-то, чего мы, старухи, ещё не знаем. Она перевела взгляд на Лейлу и добавила — сухо, почти лениво: — Ешь пирожок, Лейла. Тёплые. Остынут — будут невкусные. А ты, Элизабет-ханум, прости нас. Мы, старые женщины, иногда забываем, что юность имеет право на свою философию. Особенно такая юность, как твоя. Которая говорит «Господь подарил мне лучшего отца». Знаешь, за этот вечер ты сказала много умного. Но это — самое мудрое. Не каждая дочь может так сказать о своём отце. Я рада, что ты — можешь. — В Европе, в высшем свете заключаются браки по договору. Я всего лишь развеяла миф о свободе женщины в любом месте. Лейла медленно опустила пирожок на тарелку. Её лицо, обычно надменное, на мгновение отразило нечто новое — не злость, а скорее растерянность. Она явно не ожидала, что девушка, которую она пыталась уколоть уже дважды, ответит ей фактом. — Браки по договору, — повторила она. — В Европе. Я думала, там женятся по любви. Так мне рассказывали. — Вам рассказывали сказки, Лейла-ханым, — спокойно произнесла госпожа Фатима. — Элизабет права. Я слышала от мужа, что среди французской знати браки заключают так же, как у нас. Семьи договариваются. Приданое, титулы, союзы. Любовь там — такая же редкость, как и в Александрии. Просто они лучше это скрывают. Захра звонко рассмеялась: — Значит, мы все в одной лодке! И арабки, и француженки. Свадьба неизбежна, любовь не гарантирована. Какая печальная истина. — Она наклонилась к Амине и заговорщицки прошептала: — Но ведь бывают исключения, правда? Мой муж, например... меня никто не заставлял. Я сама его выбрала. Ну, почти сама. Почти выбрала. Почти его. — Она снова хихикнула, и браслеты на её запястьях мелодично звякнули. Старая дама с крашеной хной сединой задумчиво посмотрела на Амину: — Ты говоришь о браке так, будто уже думала об этом. И будто приняла решение. Это редкое качество для девушки твоего возраста — смотреть на вещи трезво. Твой отец, должно быть, гордится тобой. Или... — она чуть прищурилась, — или тревожится. Потому что женщина, которая слишком хорошо понимает правила игры, может решить в неё не играть вовсе. А это, дитя, для отца — самая большая головная боль. — Рано или поздно я тоже вернусь во Францию и приму свою судьбу, но... — Амина наклонила голову, и в её глазах заплясали те самые искры, которые Гюль называл «предвестниками урагана». — ...до тех пор я вдоволь затяну отсрочку, пока мне не исполнится двадцать три — возраст старой девы. А старые девы не рассматриваются на браки в первую очередь. Изящный план... Она рассмеялась негромко, и в этом смехе было столько же озорства, сколько и трезвого расчёта. Захра ахнула и тут же расхохоталась, прикрывая рот ладонью. Нур, жена капитана, округлила глаза, но тоже не сдержала улыбки. Даже госпожа Фатима, сохранявшая весь вечер материнскую невозмутимость, покачала головой и издала короткий смешок. — Двадцать три! — выдохнула Захра сквозь смех. — Ты понимаешь, что здесь, в Александрии, в двадцать три женщина уже нянчит третьего ребёнка, а на неё смотрят как на... как на... — Как на старую деву, — спокойно закончила за неё старая дама с хной в седине. — Только ты, дитя, произнесла это так, будто «старая дева» — не проклятие, а повышение в должности. У тебя удивительный талант. Ты переворачиваешь слова с ног на голову, и они начинают работать на тебя. Я прожила шестьдесят лет и ещё не встречала девушку, которая бы так радовалась перспективе остаться незамужней. Лейла, которая до этого сидела молча, разглядывая свои перстни, вдруг подняла голову. — И ты думаешь, твой отец позволит тебе этот «изящный план»? — спросила она, и в её голосе не было обычной язвительности. Только любопытство. — Берт Харди — влиятельный человек. У него партнёры, контракты, репутация. Рано или поздно он захочет выдать тебя замуж. За француза. За человека своего круга. Это неизбежно. Как ты сама сказала. Она помолчала и вдруг добавила — неожиданно тихо: — Я тоже когда-то думала, что смогу отсрочить. Не вышло. Теперь я здесь, с мужем, который... — она осеклась. — В общем. Не тяни слишком долго. А то твой «изящный план» может обернуться против тебя. Амина глядела на неё несколько секунд. На эту женщину, которая весь вечер пыталась её уколоть, а теперь вдруг заговорила почти по-человечески. И улыбнулась — мягко, без вызова. — Я буду осторожна. И жить для себя. И натворю столько ошибок, сколько смогу вспоминать до конца замужней жизни, чтобы не скучать. Лейла смотрела на неё — на эту улыбку, на этот мягкий, но совершенно непреклонный взгляд, — и впервые за весь вечер на её лице не было ни яда, ни зависти, ни желания уколоть. Только что-то похожее на... узнавание. На грусть. На память о той девушке, которой она сама когда-то была. — А знаешь, это, пожалуй, самый мудрый план из всех, что я слышала за последние двадцать лет. Лучше, чем мой. Она взяла с подноса миндальное печенье, откусила кусочек и добавила — уже громче, так, чтобы слышали все: — Я завидую тебе, Элизабет. Не отцу твоему. Не лицу твоему. А тому, что ты... не боишься. Я тоже когда-то не боялась. Но потом забыла как. В комнате повисла тишина. Даже Захра, обычно заполнявшая любую паузу щебетанием, не произнесла ни слова. Амина промолчала, ощущая, как новый страх прокладывает дорожку в её сердце. « А вдруг и меня выдадут за грубого человека, и мне ничего не останется, как злиться на чужое счастье?» Госпожа Фатима поднесла к губам чашку с чаем и задумчиво смотрела на свою гостью — на эту странную дочь француза, которая говорила как арабская поэтесса, мыслила как стратег и улыбалась как человек, который уже всё решил. — Что ж, — произнесла наконец хозяйка дома, — кажется, этот вечер подарил нам не только приятное знакомство, но и пищу для размышлений. А теперь, дорогие гости, не пора ли нам присоединиться к мужчинам? Мой муж велел подать чай в общую гостиную. Сегодня, в виде исключения, мы можем сидеть вместе. По крайней мере, до десерта. Амина напряглась так, что у неё свело лопатки. Там Али. Боже. «Он меня узнает.» Она ещё не знала, что помимо Али там гость и пострашнее. Граф. Госпожа Фатима уже поднялась, опираясь на руку Захры. Дамы зашелестели шёлком, поправляя шали и украшения. Лейла, проходя мимо Амины, чуть задержалась. — Ты напряглась, — заметила она вполголоса. — Боишься, что твой «изящный план» раскроют раньше времени? Она не ждала ответа и проследовала к выходу, но в её голосе — впервые за вечер — не было яда. Только усталое понимание. Захра взяла Амину под руку с той непосредственностью, которая была свойственна ей одной во всей Александрии. — Не бойся, — шепнула она. — Мужчины будут сидеть на своей стороне, мы — на своей. Таков обычай. Даже если разрешат быть вместе, никто не заставит тебя разговаривать с незнакомцами. Просто улыбайся и смотри в потолок. Я так делаю, когда свёкор приглашает скучных купцов для золовок. Она потянула Амину к двери, ведущей в общую гостиную — просторный зал с высоким потолком, где уже собрались гости, и где в воздухе витал аромат дорогого табака и свежезаваренного чая. Амина прикусила губу и, сделав глубокий вдох, позволила себя увести. Захра была этакой светленькой — светлее её самой, но это потому, что такие элитные женщины не разгуливают по базарам и портам. Впрочем, ухоженностью Амина тоже выделялась: кожа, несмотря на загар, сияла тем особым блеском, который даётся только ежедневным уходом. Горничные постарались на славу. Дабы не показать, что она смотрит на Али, Амина, как и подобает скромным девушкам, вообще не посмотрела в сторону мужчин. Общая гостиная дома Аббаса аль-Хусейна была убрана с восточной роскошью: низкие диваны вдоль стен, расшитые подушки, ковры ручной работы, масляные лампы, отбрасывающие золотистый свет. Мужчины уже собрались на своей стороне — курили, беседовали, пили чай. Женщины вошли через отдельную дверь и заняли другую половину зала, отделённую невысокой резной перегородкой — скорее символической, чем настоящей. Амина, ведомая Захрой, прошла к дивану у окна с безупречной осанкой, не глядя по сторонам. Её лицо под шейлой было спокойным, почти безмятежным — именно так, как подобает скромной девушке из хорошей семьи. Но внутри у неё всё сжалось. Она не смотрела на мужскую половину. И правильно делала. Потому что, если бы она посмотрела, она бы увидела следующее. Али ибн Рашид, племянник шейха, стоял у дальнего дивана с чашкой чая в руке и беседовал с хозяином дома. Он мельком взглянул на вошедших дам — и задержал взгляд на той, что шла рядом с Захрой. Его бровь чуть приподнялась. «Не может быть. Эта осанка. Этот профиль...» Он отвёл взгляд, но через несколько секунд посмотрел снова. Девушка не смотрела на него. Сидела с идеальной спиной и смотрела на свои руки. Но он уже знал этот силуэт. Знал эту манеру держать голову. Знал, но не мог поверить. А с другого конца зала на ту же женскую половину смотрел ещё один человек. Граф Монте-Кристо сидел в кресле, чуть поодаль от остальных. Он тоже заметил новую гостью. И хотя её лицо было скромно опущено, а шейла покрывала голову — он узнал её. Не по лицу. По тому, как она вошла. По тому, как она села. По тому, как она не смотрела по сторонам — слишком старательно не смотрела. Значит, знала, какие гости сегодня у отца. Он перевёл взгляд на Али ибн Рашида, который явно тоже узнал кого-то в женской половине. Потом на Берта Харди, который о чём-то беседовал с негоциантом и пока не замечал напряжения в зале. И граф позволил себе короткую, едва заметную усмешку. Вечер обещал быть интересным. Мужчины не могли говорить. Раз смотрины, то только издалека. Граф знал, что вместе с семьями здесь смотрины для молодых и вдовцов. Захра, как уже замужняя, с интересом время от времени поглядывала, чтобы отметить, на кого из женщин смотрят. А мужчин здесь было не так мало. Другие гости подмечали красоту Амины тоже. Они не знали, кто чья женщина — единственное, замужних знали, у тех оказывалось на запястьях много золота. Если очень приглянётся одна, то позже, через минимум, уточнят у жены хозяина, кто девушка в таком-то одеянии. Младший сын Аббаса, юноша лет восемнадцати с едва пробивающейся бородкой, откровенно забыл про чай. Он уже дважды пытался разглядеть лицо Амины под шейлой и дважды получал от матери выразительный взгляд через весь зал. Капитан порта, муж Нур, заметил жену, но его взгляд на мгновение задержался на её соседке. Не из праздного интереса — скорее как человек, привыкший сразу оценивать, кто перед ним. И эта девушка была... другая. Осанка. Спокойствие. То, как она не смотрела по сторонам, хотя на неё смотрели. Это говорило о воспитании. Двое купцов-сирийцев с крашеными бородами тихо переговаривались: — Кто это? Рядом с Захрой-ханум? Я её не знаю. — Я тоже. Спроси позже у госпожи Фатимы. Красивая. Очень. Захра, которая всё это время делала вид, что поправляет складки на рукаве, наклонилась к Амине и зашептала: — На тебя смотрят. Я насчитала четверых. Нет, пятерых. Сын Фатимы, тот молодой, смотрит не отрываясь. Капитан порта тоже. И те двое сирийцев. И ещё племянник шейха — но он делает вид, что не смотрит. А на самом деле... ой, он сейчас повернулся в нашу сторону. Нет, отвернулся. А, снова смотрит! И ещё тот, в тёмном, европеец... он вообще не шевелится, но у меня от него мурашки. Кто это? Амина выслушав её, посмотрела в сторону графа — просто потому, что Захра спросила о европейце, — и наконец, повернувшись в сторону, невольно показала лицо мужчинам, которые смотрели. Даже тем, кто не показывал, что смотрит. Кроме разве что сына Фатимы — тот как раз откровенно пялился. Она посмотрела на графа. «О, Аллах…» Как будто почувствовав, он сразу же перехватил этот взгляд. Его веки чуть расслабленно опустились. И это движение выбило из неё всё самообладание на секунду. Её брови дрогнули в изумлении, и, пока Захра не заметила, напустив на лицо выражение совершенной непричастности, отвернулась. Хотя и покраснела чуть. — Нет, я его не знаю. Но, наверное, партнёр отца. — Тебе душно, Элизабет? Ты покраснела. — Всё нормально. И сменила тему. Граф не смотрел в сторону женщин. После того единственного, случайного столкновения взглядов — когда Амина глазами нашла его — он получил всё, что ему было нужно. Подтверждение. Она здесь. Растерялась. И отвела взгляд первой. Этого довольно. Теперь он сидел в своём кресле еще увереннее. Не поворачивал головы. Не скользил взглядом. Его внимание было обращено на чай, на беседу — он только что обменялся парой фраз с пожилым купцом о пошлинах на хлопок, — на узор ковра под ногами. Ни один мускул на его лице не выдавал интереса. Но в глубине его глаз, если бы кто-то мог заглянуть туда достаточно близко, горел холодный, удовлетворённый огонёк. Амина заметила, как оказавшись в поле зрения мужчин, девушки стали скромнее, сдержаннее. Грациознее, когда что-то передавали. Это было бы забавно и прекрасным поводом посмеяться, не будь её ситуация куда плачевнее. «Когда же это всё закончится?» Глаза её против воли скользили в сторону кресла, но добравшись до носочков обуви, тут же одергивала себя. Он никогда не видел её такой. Накрашенной, приодетой. Женственной. И эти мысли перехватывали дыхание. «Понравилась бы я ему…?» И тут же корила себя. Граф же совсем не смотрел в её сторону. После того раза. И это яснее всего давало ей ответа. Она ему как женщина безразлична. «Ну и что? Ты же все равно не хотела замуж.» Она моргнула, опустив лицо. Мысль не грела. Вечер подходил к концу. Мужчины вышли первыми — как того требовал этикет: попрощались с хозяином, обменялись последними фразами, приняли сюртуки и во дворе остались ожидать кто свою жену, кто дочь. А потом, когда выходили женщины и расходились по своим махрамам, Амина, замечая обращённые на неё взгляды — одни любопытные, другие оценивающие, третьи откровенно восхищённые, — и особенно не желая быть в таком виде в поле зрения графа, шепнула Захре, что забыла сумку, и снова скользнула в дом. Гюль пошёл за ней. Не к Берту. И эта случайность тоже не выдала графу, что она дочь Берта. Просто девушка вернулась в свой дом. Прячется от него. Берт остался с невозмутимым лицом говорить с хозяином, пока та не выходила. Понятия не имел, зачем дочь вернулась в чужой дом, но показывать что-то не стал. Граф не стал ждать. Он приехал один, без спутницы, и его статус позволял ему уйти в любой момент. Задерживаться у дверей, чтобы увидеть, как выходит девушка, которая якобы забыла сумку — нет, это не в его стиле. Он получил всё, что хотел: подтверждение, что она здесь, что она — из дома негоцианта, что она напряглась при встрече взглядом. Для одного вечера — более чем достаточно. Он попрощался с хозяином — коротко, с той особой вежливостью, которая не предполагает продолжения беседы. Кивнул Берту — «до встречи в порту». У экипажа его ждал Бертуччо. Усаживаясь на сиденье, граф бросил короткий взгляд на освещённые окна дома. Где-то там, внутри, она сейчас ходит. — Поехали, — сказал он. Экипаж тронулся. Что касается Али ибн Рашида — он заметил, что девушка вернулась в дом. Он тоже мог бы задержаться, но не стал. Он — племянник шейха, и его положение обязывает к сдержанности. Расспрашивать о ней он будет позже. Через тётку. Или через Захру. Или через саму госпожу Фатиму. Но спросит обязательно. Он должен знать, кто эта женщина, которая носит шейлу, купленную им, и смотрит так, будто держит в голове тысячу загадок. --- Амина вышла, когда большинство гостей уже разъехалось, и они с отцом наконец поехали домой. В карете она улыбалась и делилась впечатлениями о здешних женщинах — о Захре, которая щебетала без умолку, о мудрой старухе с крашеной хной сединой, даже о Лейле, которая под конец вечера вдруг оказалась почти человеком. Берт слушал вполглаза, но уголки его губ чуть подрагивали — он был рад, что вечер прошёл хорошо. Дома Амина приняла ванну, позволила горничным растереть себя маслами до состояния младенца и легла спать. Гюль, сидя в своей каморке, перебирал чётки и благодарил Аллаха за то, что вечер обошёлся без разоблачений, драк и шейха. А в другом конце Александрии, в комнате снятого дома, граф Монте-Кристо сидел в одиночестве. Перед ним стояла тарелка с остатками клубники — той самой, из рецепта «счастливой ночной жизни». Рядом — пустая чашка из-под растопленного шоколада. Эксперимент состоялся. Он не улыбался. Но в его тёмных глазах, устремлённых на огонёк свечи, горел тот самый холодный, почти хищный блеск, который появлялся всякий раз, когда он разгадывал чужую тайну. Дочь негоцианта. Аладдин — дочь Аббаса аль-Хусейна. Девушка, которая дурачила весь базар, притворяясь уличным оборванцем, на самом деле — наследница одного из богатейших домов Александрии. Ловко. Очень ловко. Он вспомнил, как она говорила об отце: «трудяга, работяга, бухгалтер». И как проговорилась на корабле: «к отцу». И как Гюль метался по дому Аббаса, избегая его. Все кусочки мозаики наконец сложились. Граф взял последнюю ягоду клубники и задумчиво откусил. — Le Petit Doigt, — произнёс он едва слышно. Он откинулся в кресле и закрыл глаза — с тем особым удовлетворением, которое приносит только правильно решённая загадка. --- На следующий день Амина никуда не выходила. Она сидела дома, мучилась смущением и прокручивала в голове тот самый момент, когда их взгляды встретились в гостиной Аббаса аль-Хусейна. Этот Монте-Кристо узнал её. То есть Амина так думала — что граф понял, что она дочь Берта. Не шла к нему. Стыдно было. Он ведь видел её в шароварах. Видел, как она падала на гранаты. Видел, как она стояла перед шейхом. И теперь он знает, что она — не уличный оборванец, а дочь судовладельца. Француза. И что она притворялась, когда неправильно выговаривала французский. Какой позор. Но дни шли, и страх притупился. Базар звал. Крыши манили. Аладдин — та дерзкая, неуловимая личность, которая никогда не боялась и ни перед кем не краснела, — снова требовала выхода. И вот, после нескольких дней заточения, Амина надела мужские шаровары, замотала лицо шалью и отправилась в порт. Она обходила корабль графа стороной — сделала большой крюк через пакгаузы, пробралась между бочками и уже почти миновала опасную зону, когда... — Мадемуазель Le Petit Doigt, — произнёс низкий голос откуда-то сверху. — Вы сегодня без клубники. Я разочарован. Граф стоял на палубе, опираясь на трость, и смотрел вниз, на ту самую фигурку в мужской одежде, которая пыталась проскользнуть мимо его корабля незамеченной. Как давно он там стоял? Заметил ли он её заранее или просто вышел подышать воздухом? Неважно. Главное — он её увидел. И, кажется, ждал. Амина сжала зубы и, не повернувшись, ответила на том же ломаном арабском, на котором всегда говорила, когда изображала незнание французского: — Не знаю никакого петито аппетито. Сверху, с палубы, донёсся короткий, едва уловимый звук — не смех, но что-то очень близкое. Когда граф заговорил снова, голос его звучал всё так же ровно, но в нём появилась та самая интонация, которую можно было бы назвать холодным, сдержанным торжеством. — Петито аппетито, — повторил он задумчиво. — Сегодня вы добавили новую версию. Я веду учёт. Le Petit Doigt, Петито Аппетито, Доито... Ваш французский становится всё богаче. Поздравляю. Он чуть сместился, и теперь его тень упала на бочки внизу. — Вы не поворачиваетесь. Понимаю. Вам, должно быть, неловко. Особенно после того, как вы сказали мне, что ваш отец — бухгалтер. А потом оказались на ужине у Аббаса аль-Хусейна, в доме которого служит ваш верный Гюль. Забавное совпадение, не находите? Амина посмотрела на него подозрительно: — Да и что? Граф чуть склонил голову набок. На его губах не было улыбки, но в глазах мелькнуло что-то — тень того самого выражения, которое появлялось у него всякий раз, когда шахматная партия шла именно так, как он предполагал. — Ничего. Просто отметил для себя. Дочь уважаемого купца, который устраивает званые ужины, ходит по базарам в мужской одежде, падает на гранаты и называет стариков неандертальцами. В этом есть определённая... последовательность. Ваш отец, должно быть, очень толерантный человек. Или очень невнимательный. Он чуть приподнял трость, указывая на неё. — Не буду вас задерживать. Вы, кажется, куда-то шли. И, судя по тому, что вы обходите мой корабль по дуге, — явно не ко мне. Всего доброго, мадемуазель Аладдин. Или мне следует называть вас «дочь Аббаса»? Амина нахмурилась на мгновение. Дочь Аббаса? То есть... Он считает, что она дочь Аббаса? Она посмотрела на графа и моргнула. Хм. Он не знает. Он не догадался. Это... неожиданно. Амина не показала ничего и снова нахмурилась — специально, с видом человека, которого только что разоблачили. — Как вам будет удобнее. Она сделала маленький шаг в его сторону. Как ни крути, он ей нравился. Как мужчина. Не признавалась себе, но начинала осознавать. — Ну, чувствуете этот вкус... удовлетворения? Граф медленно спустился на несколько ступеней трапа — ровно настолько, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она стояла внизу, он — на середине спуска. Их разделяло не больше трёх шагов. — Вкус удовлетворения, — повторил он. Граф чуть склонил голову. — Да. Я чувствую его. Вы — загадка, которую я разгадал. По крайней мере, частично. Дочь купца, которая играет в уличного оборванца. Аладдин, который на самом деле — наследница одного из лучших домов Александрии. Я был прав. И это... приятно. Но не более. Удовлетворение — не радость. Это просто подтверждение того, что я ещё не разучился думать. Он помолчал. — А вы? Вы чувствуете что-то, кроме желания меня обмануть? Амина недовольно упёрла руки в бока — и выглядела при этом так комично в своих шароварах, что даже сам граф, будь он чуть менее сдержан, мог бы улыбнуться. — Я вас не обманывала, я... недоговаривала. И она упрямо подняла подбородок, хоть его и не было видно под шейлой. — Недоговаривали. Хороший выбор слов. Точный. Вы не лгали — вы просто позволяли мне думать то, что я сам хотел думать. Это искусство. Искусство, которым вы владеете блестяще. Он спустился ещё на одну ступеньку. — Но теперь я знаю достаточно, чтобы не строить догадок. Это многое объясняет. Ваше воспитание. Ваш арабский. Ваша дерзость — потому что вы знаете, что за вами стоит богатство и положение, даже когда вы одеты как нищенка. И ваш страх перед разоблачением — потому что благородной девице не пристало болтаться по порту. Он чуть прищурился. — Я прав? Или вы снова... недоговариваете? Амина опустила голову. — Правы. И выдохнула — потому что он был прав во всём, кроме её семьи. Но это детали. Граф кивнул — коротко, почти незаметно. Он не улыбнулся. — Должен признать, вы заставили меня задуматься. Зачем дочери богатого купца бродить по базарам и портам в мужской одежде? Дразните матросов? Попадать на суды? Падать с крыши? Ради острых ощущений? Ради свободы, которой лишены женщины в благородных семьях? Или... — он сделал короткую паузу, — ради чего-то ещё? — Матросов, да, сама подразнила, потому что могла. — Она скрестила руки на груди и посмотрела на него, как обиженный ребёнок. — Но на суд шейха попала против воли. Вы видели. Я не хотела падать с крыши и взлетать на батуте как бескрылый пингвин. Граф смотрел на неё — на всю эту картину: девушка в мужских шароварах, с лицом, замотанным шалью, стоит перед ним и недовольно оправдывается, как ребёнок, которого застукали за кражей варенья, но чей гениальный план оборвали. — Бескрылый пингвин, — повторил он бесстрастно. Но он оценил абсурдность фразы. — За сегодняшний разговор я узнал, что такое петито аппетито, а теперь ещё и бескрылый пингвин. Вы расширяете мою фантазию с каждой встречей. Он переложил трость в другую руку. — Я видел, как вы стояли перед шейхом. Это было достойно. Вы не плакали, не просили пощады, не опускали головы. Вы держали ответ. Это редкость — для женщины, для мужчины, для кого угодно. Он чуть прищурился. — Так что нет. Я не считаю вас ни пингвином, ни жертвой обстоятельств. Вы — Аладдин. А Аладдин, как мы уже выяснили, сам создаёт свои обстоятельства. К лучшему или к худшему — другой вопрос. Амина посмотрела на него уже растеряннее. Он обольстил её. Или просто сказал факт, но в любом случае получил расположение. И это её взбесило. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но ничего не нашла — впервые за всё время их знакомства — и, закрыв рот, дёрнула плечом и подбородком упрямо. Он не улыбнулся. Но в его глазах мелькнуло что-то. Не торжество. Скорее — тихое, холодное удовлетворение человека, который только что поставил шах, но ещё не объявил мат. — Хм. Я должен запомнить этот день. Le Petit Doigt потеряла дар речи. Это случается реже, чем солнечное затмение. Он чуть отступил назад — давая ей пространство, но не отпуская взглядом. — Не злитесь на меня, мадемуазель. Я всего лишь сказал правду. Вы умны. Вы смелы. Вы не опускаете головы. Это факты, а не комплименты. То, что вы на них не нашлись с ответом — не моя вина. Возможно, вы просто не привыкли, чтобы вам говорили правду без лести и без насмешки. Он помолчал. — Я не льщу. И не насмехаюсь. По крайней мере, не сегодня. Сегодня я просто констатирую: вы — достойный противник. А это, поверьте, в моих устах — высшая похвала. Хамд. — Как будто очень нужно мне из уст мужчины хамр! — передразнила она недовольно. Граф на мгновение замер. Потом его бровь чуть приподнялась — тот самый жест, который обозначал крайнюю степень заинтересованности. — Похвала. Хамд. От слова хвалить. А «хамр» — Вино. Он помолчал, переваривая услышанное. — Я, признаться, и не собирался поить вином. Тем более — из уст. Но теперь, когда вы это упомянули... я, кажется, начинаю понимать, почему ваш французский такой... изобретательный. Вы и на своем языке путаете слова. Амина округлила глаза и зарделась на месте от возмущения — благо, шаль скрывает лицо. — Я сказала похвала! — Она отвернулась, чуть прочистив горло. — И вообще... вы плохо влияете на меня. Она пожала плечами упрямо и вдруг, словно набравшись храбрости, выпалила: — Кто захочет от вас что-то ? И вина..что это…не хочу. Не хочу. И вас не хочу! Носач! И тут же приложила руку ко рту, словно не веря, что это сказала. На мгновение замерла — а затем, испугавшись собственного безрассудства, резко развернулась и ушла прочь, почти быстрым шагом. Граф остался стоять на месте. Он не двинулся, не окликнул её, не попытался остановить. Только проводил взглядом убегающую фигуру в мужских шароварах — ту самую, которая только что назвала его приматом, — и медленно, очень медленно перевёл взгляд на свою трость. На палубе за его спиной возник Бертуччо. Он слышал крик, но не разобрал слов. Увидел только, что господин граф стоит неподвижно и смотрит в сторону порта. — Господин граф? Что-то случилось? Граф не обернулся. Прошло ещё несколько секунд — долгих, как александрийский полдень. Потом он произнёс тем самым ровным, бесцветным голосом, который не выражал ровным счётом ничего: — Бертуччо. Как ты думаешь, у меня большой нос? Бертуччо, застигнутый врасплох, замер. Он знал этот тон. Этот тон не предвещал ничего хорошего. — Я... господин граф, я никогда не... — Я спрашиваю твоё мнение, — перебил граф всё тем же ровным голосом. — У меня большой нос? Корсиканец сглотнул. — У вас... благородный нос, господин граф. Аристократический. Римский профиль. Я бы не сказал, что он... — Благодарю, — оборвал его граф. — Это всё, что я хотел узнать. Он повернулся и зашагал к трапу — не в сторону порта, куда убежала Амина, а на корабль. Бертуччо проводил его взглядом — и мог бы поклясться, что уголок губ графа, всегда такой неподвижный, на мгновение дрогнул. Но спрашивать об этом он, конечно, не стал.