Граф Монте Кристо. Параллельная Вселенная

Александрийский базар дышал жаром, пряностями и человеческим потом — густым, почти осязаемым, как ткань, которую ткут из воздуха, пыли и криков торговцев. Солнце уже клонилось к закату, но ещё не смягчилось — оно висело над плоскими крышами тяжёлым медным щитом и золотило всё: гранаты на лотках, медь посуды, лица и руки, покрытые загаром и мозолями. Трое бедуинов сидели на выцветшем ковре прямо на земле, скрестив ноги. Их лица были обветрены пустыней, пальцы — в узлах вен. Первый поднёс к губам флейту-нэй, и полился звук — тягучий, как мёд, и горький, как полынь. Второй ударил в бубен — не громко, а так, словно звал сердце биться в том же ритме. Третий, самый старый, с сединой в бороде и бельмом на левом глазу, открыл рот. И запел. Это была не просто песня. Это был ветер, что гоняет песок по руинам забытых царств. Это была тоска по воде среди барханов. Голос поднимался высоко, почти срываясь в плач, а затем падал в низкий, грудной рокот — туда, где живут тайны, которые мужчины шепчут только коням в ночи. «Роза пустыни» — так переводились слова, полные тоски. Амина замерла. Её пальцы сами собой сжали край туники. Она забыла обо всём: о Гюле, о базаре, о времени. Она была там — в песне, в пустыне, в той розе, что цветёт вопреки песку. — Ханым, ну куда же вы? Опять эти бродяги? У них же блохи! — причитал Гюль, семеня за своей госпожой и ворча себе под нос, но толкаясь локтями с удивительной для его субтильного сложения настойчивостью. Гюль был невысок, круглолиц и обладал тем особенным лицом — с живыми, чуть хитрыми глазами и вечно поджатыми от усердия губами, — которое невозможно вообразить суровым, даже если бы он сам того захотел. Одет он был как зажиточный слуга: чистый кафтан, тюрбан повязан аккуратно, но без лишней роскоши. Он держался чуть позади Амины, наблюдал за толпой, а не за певцами, и лицо у него сейчас было — как у наседки, которая ведёт слишком резвого цыплёнка через базар. Когда какой-то широкоплечий феллах загородил Амине проход и не пожелал двинуться с места, Гюль, надув щёки и выпятив грудь, пихнул его в бок. — Посторонись, о несчастный! Здесь идёт та, чья тень дороже твоей жизни! Феллах, увидев перед собой невысокого турка со смешным, но решительным лицом и огромными, как у преданного пса, глазами, лишь хмыкнул и отступил. Амина проскользнула вперёд, даже не заметив этой маленькой победы. Она слушала песню так, будто от неё зависела её жизнь. Гюль, заметив её отрешённое лицо, перестал ворчать. Он встал чуть позади, скрестив руки на животе, и теперь смотрел не на бедуинов, а на неё — с той странной смесью подобострастия и отеческой тревоги, что была его сутью. Его ханым так юна. Ей только минуло восемнадцать — возраст, когда женственность уже заявила о себе, но ещё не раскрылась до конца, оставляя в чертах что-то трогательное, не вполне оформившееся, обещающее. Тёмно-карие глаза, большие и миндалевидные, смотрели на мир с жадным любопытством. Шатеновые волосы, сейчас убранные под платок, знали, как золотиться на солнце. А губы — средней величины, но пухленькие, — придавали лицу то выражение драматичной, романтичной привлекательности, которая свойственна юным женщинам с живым сердцем. У лавки торговца табаком, в тени колонны старого караван-сарая, стоял человек. Он был одет как европеец, но держался так, словно вся Александрия принадлежала ему по праву рождения. Лицо его было бледно — слишком бледно для этого солнца, — с острыми скулами и твёрдой линией рта. Глаза, цвета грозового моря, смотрели не на певцов. Они смотрели на девушку в простой тунике, что слушала песню так, будто от неё зависела её жизнь. Рядом с ним стоял спутник — постарше, одетый скромнее, явно местный. Он что-то почтительно докладывал на ухо, но человек в сюртуке слушал в пол уха . Он наблюдал за девушкой, и на губах его играла тень улыбки — той самой, что появляется у человека, нашедшего в куче битого стекла неогранённый алмаз. Это был граф Монте-Кристо. Вернее — пока ещё легенда Востока, которую он сам старательно создавал, камень за камнем. До Парижа, до салонов Данглара и Вильфора было ещё далеко. Здесь, на Востоке, в 1833 году, он строил свою империю — из контрабанды, золота и слухов. Его месть ещё только набирала силу, как далёкий шторм, который пока не виден с берега, но уже поднимает волну. Гюль, повинуясь какому-то безошибочному чутью, вдруг напрягся. Он покосился через плечо, заметил бледного европейца, и что-то в этом человеке заставило евнуха насторожиться. Может — слишком прямой взгляд. Может — слишком дорогой перстень на руке, не вязавшийся с простотой одежды. А может — улыбка: еле заметная, но без капли тепла. Гюль чуть сместился, заслоняя ханым плечом — привычка, выработанная годами. Граф перевёл взгляд на Гюля. Чуть приподнял бровь — едва заметно. Затем, коротко кивнув спутнику, медленно двинулся дальше, исчезая в потоке толпы. Песня достигла пика и затихла. Флейта замолчала первой, оставив голос одного старика таять в горячем воздухе. Толпа взорвалась одобрительным гулом. Монеты полетели на ковёр. Амина вздрогнула, возвращаясь к действительности. Быстро, почти лихорадочно, она выхватила из складок туники маленькую тетрадь и карандаш. Приложила тетрадь к ближайшей стене и принялась записывать — слова, ноты, обрывки мелодии, всё, что успела запомнить. Губы её шевелились, повторяя арабские строки. — Роза пустыни, чья тень обещает секреты... или прячет секреты? — пробормотала она, насупив брови, чуть запутавшись в языке. Закончив, протянула карандаш и тетрадь Гюлю, а сама осмотрелась и, подняв шаль, замотала лицо. — Пошли. Мне нужно на крышу. Идём! И побежала. Гюль принял тетрадь и карандаш с ловкостью человека, который делал это тысячу раз — бережно, как священный манускрипт, и спрятал за пазуху. — На крышу? — его голос взвился до петушиного фальцета. — Ханым, умоляю, там же голуби! Голуби и пыль! А ваш отец... — он осёкся, вспомнив, что имя господина Берта лучше не произносить вслух на базаре. — Ваш покровитель велел мне беречь ваше здоровье, а не лазать по крышам, как уличным мальчишкам! Но Амина уже бежала. Её простая туника мелькала между телег с гранатами и лотками с медной посудой. Шаль, накинутая на лицо, делала её похожей на сотню других женщин Востока — и в то же время ни на одну из них. Гюль, прижимая тетрадь к груди, поспешил следом, бормоча под нос о «несносных девчонках, которые доведут бедного Гюля до седых волос». У шатра продавца ковров Амина, не раздумывая, ухватилась за деревянные ступени и полезла наверх. Лестница была шаткой, но она двигалась легко, по-кошачьи, словно её тело не знало страха. — Аллах всемогущий! Забери лучше меня! — запричитал Гюль, зажмурившись. — Я старый, я бесполезный, у меня даже борода не растёт как следует! Приоткрыв один глаз и увидев, что ханым уже на крыше, он шумно выдохнул. — Мне нужна краска! — донеслось сверху. Гюль внизу картинно всплеснул руками: — Краска?! У вас же есть карандаш! Зачем вам краска? Вы хотите разрисовать небо? Или покрасить голубей, чтобы они выглядели как павлины султана? — Гюль! — Уже бегу! Он метнулся к лавке торговца пигментами и принялся торговаться — отчаянно, размахивая руками, тыкая пальцем в баночки с охрой, индиго и киноварью: — Вот эту! Нет, эту! Что значит «дорого»? Ты видишь, кто перед тобой? Я Гюль-ага, доверенное лицо самой... — осёкся и перешёл на зловещий шёпот: — ...самой важной госпожи. И кисть. Самую тонкую. Как волосок из брови гурии. Что? Нет у тебя гурий? Через минуту он уже карабкался по лестнице, держась одной рукой за шаткие перила, а второй прижимая к груди сокровища: тетрадь, карандаш, горшочек с краской и кисть. Лестница скрипела. Гюль стонал. Но наверх забрался, бочком придвинулся к Амине и с величайшей осторожностью положил краски у стены, стараясь не смотреть вниз. Амина уже рисовала — виднеющиеся отсюда домики с плоскими крышами, лабиринт улочек, море вдали, бледнеющее в закатном свете. Солнце золотило её силуэт. Ветер с залива трепал край шали. Всё вокруг — бежевое, тёплое, живое. Она работала часа два, не отрываясь, а Гюль сидел рядом, боялся подходить к ограде и вздрагивал каждый раз, когда люди внизу покачивали головами и бормотали: «Ну и завелись же воришки, ныне гибкие как джинны!» — Джинны, а не воришки, — ворчал Гюль себе под нос. — И я с ними заодно. На крыше. Как голубь. Когда работа была закончена, Амина оставила краски и кисти на том же листе, чтобы не сдуло ветром, и первой спустилась вниз. Гюль — бледный, взмокший, но счастливый — сполз следом. Гюль, войдя в номер вслед за своей ханым, выглядел так, будто его пропустили через жернова мельницы и слегка отжали. Пыль базара осела на его одежде, в волосах запуталась паутина с крыши, а в глазах застыла вселенская усталость слуги, чья госпожа решила сегодня быть особенно... живой. - Воды! - скомандовал он горничным с порога, но тут же смягчился, увидев, что те уже всё приготовили. - Ах, умницы. Красавицы. Розы Александрии. Да благословит Аллах ваши руки. Он лично проследил, чтобы вода была нужной температуры, чтобы кремы стояли в правильном порядке, чтобы простыни пахли лавандой, а не этой ужасной александрийской сыростью. После Горничные, присланные отцом, растёрли её кожу кремами — заботливо и почтительно. Когда Амина, чистая и разомлевшая, уснула, он ещё долго сидел в углу её комнаты на маленькой подушке, перебирая чётки и думая о чём-то своём. О том, как странно повернулась жизнь. О том, что его маленькая ханым - может, и наказание Аллаха, но такое сладкое наказание, что он, Гюль, согласен гореть в аду за неё хоть вечность. Берт Харди вернулся глубокой ночью. Он зашёл в комнату дочери - бесшумно, как тень корабля в тумане. Постоял минуту, глядя на спящую Амину. Её лицо, расслабленное сном, было лицом Нафисы. Почти до боли. Он сжал челюсти, развернулся и вышел. У дверей кивнул Гюлю, а тот в свою очередь причитал охране - двое крепких турок в европейских сюртуках, вооружённых до зубов. - Если хоть муха сядет на её окно без моего ведома - утоплю в порту, - сказал он. Охрана переглянулась удивленно. Мухи в ту ночь облетали отель стороной. На следующий день Амина немного практиковала ноты на скрипке, записывая мелодию, что услышала на базаре. Город за окном жил своей жизнью — кричал, торговал, дышал. А она сидела у раскрытого балкона, водила смычком по струнам, и где-то в глубине её груди ещё звучал — тихо, почти неслышно — голос старого бедуина. А через день она опять сбежала на базар.