Граф Монте Кристо. Параллельная Вселенная

Утро третьего дня выдалось ясным и жарким. Солнце уже к десяти часам раскалило плоские крыши Александрии добела, и над базаром стояло то самое марево, в котором фигуры торговцев и покупателей кажутся отражениями в мутной воде. Гюль замер перед лавкой торговца коврами. С крюка свисал огромный ковёр глубокого гранатового цвета — с золотой нитью, сложным геометрическим узором, точь-в-точь такой же, какой висел в покоях визиря, где Гюль когда-то служил. Там, в прошлой жизни, он был моложе, и мир был понятнее, и Азат-ага — мир его праху — ещё не пролил шербет на тот самый ковёр, после чего они вдвоём тёрли его до утра, молясь, чтобы визирь не заметил. — СубханАллах... — пробормотал Гюль, забывшись. Его пальцы сами потянулись к краю ковра. — Такой же... и нить та же, смотри, ханым, здесь даже... Он обернулся. Ханым не было. Гюль моргнул. Потом ещё раз. В горле у него что-то сжалось, и он издал звук, похожий на сдавленный писк. — О нет... нет-нет-нет... Аллах, за что ты меня наказываешь? Я всего лишь старый слуга, который хотел немножко помечтать о молодости... — забормотал он, уже семеня обратно по улице и вертя головой во все стороны. — Ханым! Ханым, отзовись! Ну вот как ты это делаешь?! Ты же бесшумная, как пустынный лис, честное слово. У тебя нет костей? Ты что, джинн?! Он даже наклонился заглянуть под прилавок ближайшей лавки с финиками, за что получил от торговца возмущённый шлёпок платком. — Простите, простите... Я ищу девушку... То есть юношу... То есть я вообще никого не ищу, я просто мимо... — он беспомощно развёл руками и, вскинув голову к небу, замер. Потому что на соседней крыше мелькнула знакомая фигура. В мужских шароварах. В обмотке на лице. Прыгающая с одного выступа на другой, как горная коза. — Аллах акбар... — прошептал Гюль одними губами и закрыл глаза. Открыл. Фигура уже исчезла. — Она точно дочь своего отца. Такая же сумасшедшая. Такая же храбрая. --- Тёплый ветер, сухой и резкий, трепал свободную ткань рубахи. Под ногами — гладкая, нагретая солнцем глина и деревянные балки, присыпанные пылью. Лавка, где остался Гюль, была уже далеко позади. Амина одолела два дома, перепрыгнув с карниза на карниз с ловкостью, которая сама её удивляла. Внизу — улица, ведущая к порту. Виден западный край базара, кусочек гавани с мачтами, вереница осликов с поклажей, водоносы с бурдюками, группа беседующих купцов у кофейни. С такого ракурса Александрия похожа на лабиринт цвета охры и пепла. Амина остановилась на крыше высокого дома — два этажа, плоская кровля с бортиком по краю. Старик с седой бородой и в тюрбане, сидевший у окна с чашкой кофе, поперхнулся. Его лицо побагровело. Скрипнуло окно. Из него высунулся мужчина лет шестидесяти, с седой окладистой бородой и густыми бровями, нахмуренными так, что глаз почти не видно. На нём тюбетейка, домашний халат. Он замечает Амину и на миг застывает в немом изумлении. — Эй! — хрипло орёт он, потрясая кулаком. — Ты что делаешь на моём доме, сын шакала?! А ну слезай, пока я не вызвал стражу! Воры! Разбойники! У меня ничего нет, понял?! Только старый котёл и больная спина! Клянусь Аллахом, я тебя этой палкой отсюда скину! Он исчезает в глубине дома и через мгновение появляется снова — с клюкой в руке. Тяжёлой, из тёмного дерева, с медным набалдашником. Снизу уже поднимают головы прохожие. Кто-то показывает пальцем. Кто-то смеётся. Где-то далеко слышен отчаянный голос Гюля, который всё ещё пытается разыскать свою ханым в толпе. Амина оглядела мужчину. Хорошо одет. Скорее торговец. И дом у него хороший. — Чей... чей сын?! Вы как моего отца обозвали, гоминид! Мужчина замер. Его лицо, и без того красное, пошло багровыми пятнами. Он явно не ожидал услышать женский голос из-под ткани — и от этого разозлился ещё сильнее. Какая-то женщина смеет на него кричать? На крыше его дома?  На него? На Хасана ибн-Фарида? Чей род торгует уже больше века? В мужских шароварах? Это не укладывалось в голове. — Женщина?! — прохрипел он. — Ты женщина?! На моей крыше?! В шароварах?! Да ты... да я... да тебя выпорю за такое! Он резко развернулся и исчез в доме. Шаги застучали по лестнице — тяжёлые, быстрые, злые. Он спускался. Амина отошла на край крыши и посмотрела вниз. Метрах в пяти под ней был натянут шатёр фруктовой лавки — старая, но прочная ткань, натянутая над прилавком с гранатами, финиками и инжиром. Путь вперёд перекрыт — следующей крыши нет, только пустота. Путь назад — старик с палкой, который вот-вот появится из двери. Мужчина вышел на крышу. С клюкой наперевес. Его лицо было багрово-синим, ноздри раздувались. — Вот ты где, — прохрипел он. — Сейчас я тебе покажу, как по крышам скакать... Амина качнулась, ступив назад и оказавшись на краю. И упала. Лицо Хасана побледнело. — Вот незадача… Полы туники взметнулись. Шаль, подхваченная ветром, сорвалась с головы и унеслась куда-то в сторону минарета. Тёмные волосы рассыпались по воздуху, и на мгновение — на одно короткое, ослепительное мгновение — она зависла в пустоте, раскинув руки, как птица, которую вытолкнули из гнезда раньше, чем она научилась летать. --- В этом месте повествования судьба — или случай, или то самое провидение, которое распоряжается встречами, — вывела на улицу человека, которому предстояло увидеть падение. Граф Монте-Кристо шагал от порта через базар кратчайшим путём. Дела с портовым чиновником были улажены, бумаги подписаны, и он позволил себе небольшую прогулку. Трость отбивала ритм по выжженной земле. Он прошёл мимо кофейни, где купцы обсуждали цены, мимо лавки с медной посудой, мимо водоноса, который посторонился, едва взглянув на высокого европейца. Крик он услышал первым. Не адресованный ему — где-то левее, за домами. Женский? Пожалуй. Но крик на восточном базаре — не редкость. Он не замедлил шага. Потом — второй крик, мужской, грубый. Граф чуть повернул голову, но увидел только стену дома. Он почти миновал проулок, когда краем глаза уловил нечто. Фигура. Упала? С крыши? Там, где только что был просвет между домами, мелькнуло что-то — человек? — и скрылось за стеной. Монте-Кристо остановился. Ровно на секунду. Затем — спустя мгновение — над линией крыш показалась человеческая фигура, подброшенная вверх натянутой тканью навеса. Шаль слетела, тёмные волосы рассыпались по воздуху, и фигура — теперь очевидно женская, в мужских шароварах — на секунду замерла в воздухе, взмахнув ногами, прежде чем снова рухнуть вниз. Донёсся сдавленный женский крик. Треск ткани. Звук рассыпающихся фруктов. На лице графа не дрогнул ни мускул. Он стоял на углу улицы, опершись на трость обеими руками, и смотрел в ту сторону — туда, где только что произошло нечто совершенно нелепое. Его тёмные глаза на миг отразили нечто иное. Любопытство? Возможно. Лёгкое, почти научное удивление — так натуралист мог бы смотреть на редкую бабочку, которая вдруг выпорхнула из пыли. — Хм, — произнёс он. Одно короткое «хм». Без улыбки. Без тревоги. Просто отметка для памяти. Он постоял ещё мгновение, поправил перчатку и медленно двинулся дальше по улице. Его путь пролегал мимо фруктовой лавки. Чистая случайность. --- Амина лежала на прилавке среди гранатов, которые лопнули под ней, забрызгав алым соком тунику, руки, лицо. Финики размазались липкой массой, инжир расплющился в лепёшку. Она раскинула руки, тяжело дыша, и смотрела в небо. Торговец стоял над ней с открытым ртом. Его взгляд заметался между рассыпанными финиками, раздавленными гранатами и девушкой в мужских шароварах, которая только что рухнула с неба. — Ты... ты... — выдавил он. — Женщина! В шароварах! Ты уничтожила мои финики! Мои гранаты! Лучшие гранаты в Александрии, поняла ты это?! Торговец стоял над ней, размахивая руками и причитая на смеси арабского с чем-то нечленораздельным. Собралась небольшая толпа - зеваки, торговцы с соседних лавок, уличные мальчишки, тычущие пальцами и хохочущие. Старик с крыши, свесившись вниз, потрясал клюкой и кричал что-то о «бесстыжих девках, которые позорят весь квартал». Амина распуталась из ткани навеса и резко выпрямилась. Чувствуя все взгляды, она покраснела и нервно улыбнулась продавцу: — Заплачу! За всё заплачу! Видите этих всех собравшихся у вашей лавки, как перед акробатами шапито? — Она показала пальцами на зевак. — Завтра уже они будут собираться от красоты вашей лавки! Честное слово! Торговец моргнул. — Так и запишем: красота лавки! — выкрикнул кто-то из толпы, и несколько человек заржали. — Эй, Ахмед! — крикнул толстый зеленщик с соседнего прилавка. — Гляди, какая акробатка тебе прибыль принесла! Может, она ещё станцует? Толпа загудела. Мальчишки засвистели. Старухи в чёрных платках зацокали языками. Молодой бедуин с мешком фиников ухмылялся, разглядывая девушку с распущенными волосами — неприлично, вызывающе, но красиво. Очень красиво. —Торговец фруктами - молодой парень лет двадцати пяти, Ахмед, с редкой бородкой и большими, как у испуганного верблюда, глазами смотрел на Амину с выражением крайней степени растерянности. Его губы шевелились, но звуки складывались в слова не сразу. — Шапито? Акробаты? Какая красота лавки?! - наконец выпалил он, всплеснув руками. — Женщина, вы уничтожили мой товар! Мои гранаты! Мои финики! Мой инжир! Я копил на них три месяца! Три! А вы говорите - «заплачу»! Чем? Молитвами? Обещаниями? Вашей... вашей... Он запнулся, потому что именно в этот момент Амина отбросила волосы с лица. Солнце упало на её черты - открытые, незащищённые, с размазанной полоской гранатового сока на скуле. Большие миндалевидные глаза смотрели на него честно и почти умоляюще. Родинка на скуле дрогнула, когда она нервно улыбнулась. Торговец моргнул. Сглотнул. Открыл рот. Закрыл. Толпа вокруг зашумела громче. - Не верь ей, Ахмед! - крикнул кто-то из соседней лавки. — Это, наверное, та самая воровка, о которой на прошлой неделе говорили! Помнишь? Лазает по крышам, высматривает, что украсть! Сверху, с крыши, снова раздался голос старика. Он всё это время стоял, перегнувшись через край, и теперь решил внести свою лепту: — Бесстыжая! Вонючая лисица! С крыши моего дома прыгать?! Да ты знаешь, кто я?! Я Хасан ибн аль-Фарид, меня знает каждый на этом базаре! А тебя, — он грозил клюкой, — тебя порют за такое! Пороть надо! Женщину! В шароварах! Без шали! И громит чужие лавки! Амина оглядела их — возмущённо и испуганно. Посмотрела наверх: — Кто вам дал право меня пороть? Не вмешивайтесь своими граблями в чужие сады — с продавцом я сама разберусь! В толпе зашевелились. Кто-то уже поглядывал в сторону конца улицы, где обычно прохаживались стражники паши. В этот момент сквозь толпу пробился Гюль. Встрёпанный, с перекошенным тюрбаном, красный и запыхавшийся. Он замер, увидев масштаб катастрофы — гранатовые разводы, раздавленный инжир, треснувший навес, — и издал сдавленный стон. — О нет... фрукты. Она упала на фрукты. Конечно. На самые дорогие. На гранаты. — Гюль! — Амина обернулась к нему, и на её лице мелькнуло облегчение. — Какое счастье! - она подбежала ближе и зашептала тут же - Не смей называть имя отца. И моё. И своё. Ты сейчас пойдёшь и принесёшь сумму..не знаю..двести пиастров! Хорошо? Гюль открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся под её взглядом. — Я... да, ханым. Сейчас. Я быстро. Она перевела внимание на торговца. — Мой человек ушел за платой. Двести пиастров. Достаточно? Хасан с крыши перебил. - Стра-а-ажу! Позвать стра-а-ажу! Пусть разберутся с этой бесстыдницей! Амина посмотрела наверх. — Это вам нужна стража, надменный мужчина! Вы отзываетесь о женщинах высокомерно! Мужчина снова побагровел сверху - теперь уже до багрово-синего оттенка, вены на лбу вздулись, как дождевые черви после ливня. Он ничего не крикнул в ответ. Не погрозил. Он просто замер на мгновение, а потом развернулся и начал спускаться. Тяжело. Медленно. С каждым шагом его хромота становилась заметнее - левая нога волочилась по каменным ступеням с глухим, злым стуком. Это было не торопливое движение обиженного старика. Это было спускание хищника, который решил, что добыча сама пришла к нему в берлогу. Девушка испугалась и закрыла рот рукой, что даже задрожала.  Толпа ахнула. Слова Амины, брошенные вверх, в лицо старому Хасану, повисли в горячем воздухе, как звон колокола. На базаре, где женщина должна опускать глаза и молчать, подобная дерзость была немыслима. Кто-то присвистнул. Кто-то пробормотал молитву, отгоняя шайтана. Торговец Ахмед побледнел и машинально отступил на шаг от девушки, словно она могла воспламениться от собственной смелости. Хасан уже спустился. Он вышел из двери своего дома на улицу. В одной руке - клюка, в другой - узел с товаром, который он сжимал так, будто это было оружие. Его лицо было страшным. Не красным уже - багрово-синим, с дрожащими ноздрями. Губами тонкими. Сжатыми в нитку. Хасан остановился в трех шагах от Амины. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом. Он смотрел на неё сверху вниз - не потому, что был намного выше, а потому, что весь его вид источал презрение, копившееся десятилетиями. - Ты, - произнёс он. Одно слово. Как плевок. - Ты посмела оскорбить меня. Меня, Хасана ибн Фарида, чей род торгует на этом базаре сто двадцать лет. Ты, женщина с непокрытой головой, скачущая по крышам, как блудливая кошка. Ты открыла свой рот и произнесла слова, за которые в приличных домах вырывают языки. Он сделал шаг вперёд. Толпа затаила дыхание. Амина чуть задрожала, но подбородок упрямый и задетый опускать не стала. — Ваш род может торговать хоть с начала времен ислама - это не относится к нашей ситуации.  Вы первый мне съязвили и я ответила. В том моя вина? Вам самим не стыдно? Хасан слушал. Его лицо, изрезанное морщинами, как русло пересохшей реки, не дрогнуло ни на миг. Только желваки заходили под седой щетиной - медленно, тяжело, как жернова, перемалывающие зерно. Когда Амина закончила, он не ответил сразу. Он смотрел на неё - на её вздёрнутый подбородок, на обиженно выпяченные губы, на страх, который она так отчаянно пыталась спрятать за гордостью. И в его глазах читалось не уважение к смелости. Нет. Только раздражение. Раздражение человека, который привык к поклонению и не понимает, почему какой-то щенок смеет лаять на слона. - Твоя вина, - произнес он наконец, и голос его был скрипуч как несмазанная телега, - - в том, что ты забыла своё место. Твоя вина в том, что твой отец, кем бы он ни был, не научил тебя молчать. Твоя вина в том, что ты - женщина, а говоришь как мужчина. А женщина, говорящая как мужчина, - это проклятие. Это смута. Это фитна. Он сделал ещё полшага вперёд. Теперь между ними было меньше двух метров. Запах старого пота, табака и гвоздичного масла ударил Амине в нос. - Ты спрашиваешь, как мне не стыдно? - он криво усмехнулся, обнажив зубы. - Мне? Стыд - это когда моя дочь, да продлит Аллах её дни, ослушается мужа. Стыд - это когда моя дочь непокорна своему мужу и позорит честь семьи. Аллах да защитит нас. А поставить на место зарвавшуюся девку, которая скачет по крышам, как обезьяна, и оскорбляет уважаемых людей, - в этом стыда нет. Это долг. Поняла? Ты немедленно отправишься на суд к шейху! Сейчас же!  Толпа молчала. Кто-то сочувствовал девушке - вон та старуха в чёрном качает головой и шепчет молитву. Кто-то наслаждался зрелищем - мальчишки, забравшиеся на соседний прилавок. Но большинство просто ждали. Восток умеет ждать развязки. Он стукнул палкой о землю с такой силой, что медный набалдашник выбил искру из булыжника. — Твой отец должен был запереть тебя дома, а не выпускать на улицы Александрии позорить его имя! Где он вообще? Почему тебя сопровождает только слуга? Отвечай! Продавец Ахмед, уже предвкушавший шестьдесят четыре пиастра, неожиданно поморщился от слов старика. Он был человеком практичным — деньги пахли лучше, чем скандал. — Слушай, ибн аль-Фарид, — вмешался он примирительно, — она обещала заплатить. Двести пиастра! За мои фрукты. Это в десять раз больше, чем я за них выручил бы за неделю. Пусть себе идёт. Мне всё равно, в шароварах она или в платье, если платит. — Тебе всё равно?! — старик развернулся к нему, потрясая палкой. — Тебе всё равно, что эта женщина позорит наш базар, наши обычаи, наши дома?! А если завтра сюда явятся другие такие же — прыгать с крыш, оскорблять стариков, торговаться с мужчинами на равных?! Тебе этого хочется?! — Мне хочется двести пиастра, — буркнул Ахмед. Толпа засмеялась. Зеленщик Юсуф, стоявший слева, почесал затылок и посмотрел на Амину уже без враждебности — скорее с любопытством. Девушка стояла перед тремя мужиками, в мятых шароварах, с гранатовым соком на рукаве, и отвечала так, будто это она здесь главная. В этом было что-то... необычное. — Смелая, — тихо сказал бедуин с мешком, ни к кому конкретно не обращаясь. — Смелая, как дочь шейха. — Дочь шейха не лазает по крышам, — отрезал Хасан. — И не носит мужскую одежду. И не... — Может, она не арабка? — вдруг подал голос кто-то из толпы. — Говорит чисто, но слова какие-то... не наши. «Гоминид» — что это вообще? Старик прищурился, разглядывая Амину с новым подозрением. — А и правда. Кто ты? Откуда? Кто твой отец? Граф тем временем наконец убрал часы в карман. Спектакль явно затягивался. Он мог бы уйти. Но он остался. Она нахмурилась. — Учились бы больше — и вы тоже знали бы, что это значит. Происхождение не при чём. В моих жилах течёт арабская кровь. А кто я... — она обвела их взглядом. Всё ещё сжималась чуть от испуга.— Я не скажу, кто я и откуда. Не ваше дело. Хасан ибн аль-Фарид издал звук — нечто среднее между смехом и возмущённым фырканьем. Он поднял палку, указывая на Амину, как на экспонат. — Не моё дело?! — проскрипел он. — Ты на моём доме! Крыша — моя! Смотрите на неё! «Не ваше дело»! Арабская кровь, говорит она! Какая арабская женщина стала бы так отвечать старику? Какая арабская женщина вообще стала бы кричать на мужчину посреди базара?! Ты не арабка. Ты, может, и не человек вовсе. Ты джинн, которого послали испытать моё терпение. — Джинн и есть, — проворчал кто-то из толпы. — С неба упала. С крыши прыгнула. Летала, как птица. — не летала! — возразил зеленщик Юсуф. — Она просто упала на навес. Я видел. Но отскочила знатно. Как арбуз, только целая. Кто-то прыснул. Толпа понемногу теряла враждебность — теперь это было скорее любопытство. Представление. Бесплатное, с загадкой. Мужчины всё ещё стояли полукругом, но уже не так угрожающе. Только старик не сдавался. — Если в тебе арабская кровь, — медленно, с нажимом произнёс Хасан ибн аль-Фарид, — то ты должна знать: женщина не разгуливает без мужчины. Женщина не носит мужскую одежду. Женщина не кричит на старших. Это не мои правила. Это правила нашей земли. Нашей веры. Ты их нарушила — все три. И я имею право знать, кто ты, чтобы обратиться к твоему отцу. Если он араб — он поймёт. Если нет... Он не договорил, но смысл повис в воздухе. Продавец Ахмед нервно переступил с ноги на ногу. Шестьдесят четыре пиастра всё ещё не принесли. — Господин Хасан, — вмешался он почти жалобно, — да пусть она будет хоть дочерью английской королевы, лишь бы заплатила. Бедуин поставил свой мешок с финиками на землю и присел рядом с Аминой на корточки. Не угрожающе — скорее, внимательно разглядывая. — У тебя глаза красивые, — сказал он простодушно. — И брови. И нос. Ты точно не из племени Бану Хиляль? Там у всех такие брови. У моей тётки такие же. Только она по крышам не прыгает. Амина то слушала до конца нравоучения про женщин. Её губы задрожали от обиды и злости.  — Женщины это. Женщины то. Аллах предписал правила всем. Не только женщинам. Вы не имеете права выносить мне приговор. Вы мне не махрам, не друг, не даже не шейх, а всего лишь мужчина, чьё эго оказалось хрупче хрусталя. На мгновение, она испугалась своих слов и сделала шаг назад. Повисла тишина. Та самая, звенящая, когда целая улица — торговцы, зеваки, мальчишки, старухи — разом замолкает и смотрит. Не на того, кто кричит. А на того, кто только что подписал себе приговор. Хасан ибн аль-Фарид медленно опустил палку. Очень медленно. Его багровое лицо вдруг стало каким-то серым — не от страха, а от того особого гнева, который уже не кричит, а цедит слова сквозь зубы. — Моё эго... — произнёс он тихо, и это было страшнее любого крика. — Моё... эго... хрупче... Он втянул воздух. Выдохнул. Потом повернулся к продавцу Ахмеду. — Ты слышал? — спросил он. — Ты всё слышал? — Я слышал, — тихо ответил Ахмед, и в его голосе больше не было ни жадности до денег, ни желания всё замять. Только растерянность и что-то вроде благоговейного ужаса. — Я... она... — Она оскорбила меня, — перебил Хасан, и голос его теперь звучал почти спокойно, как у судьи, зачитывающего вердикт. — Не просто меня. Она оскорбила достоинство мужчины прилюдно. При свидетелях. Ты слышал, Юсуф? Ты слышал? — он обернулся к бедуину. Бедуин медленно встал с корточек. Его лицо было серьёзно. Он посмотрел на Амину — теперь без любопытства, а с какой-то почти печалью. — Я слышал, — сказал он. — Слышал. — А вы все? Толпа зашумела. Теперь уже не смеялись. Кивали. Переглядывались. Кто-то цокнул языком. Старуха в чёрном платке поджала губы и покачала головой с видом «довыступалась». — Шейх, — сказал кто-то из толпы. — Это надо к шейху. — Точно, — подхватил зеленщик Юсуф. — Она оскорбила уважаемого человека. При всех. Тут уже не фрукты. Тут вопрос чести. — Да, — торжественно произнёс Хасан ибн аль-Фарид. — Это вопрос чести. Он повернулся к Амине, и теперь в его выцветших глазах не было ярости. Только холодное, непоколебимое удовлетворение человека, который поймал противника в ловушку. — Ты права, девочка. Я не шейх. Я не махрам. Я всего лишь мужчина, чьё эго ты разбила перед лицом всей улицы. И именно поэтому я сейчас пойду к шейху. К тому самому шейху, который имеет право выносить приговоры. И он будет судить тебя. За бродяжничество без мужчины. За мужскую одежду. За оскорбление. За всё, что ты тут наговорила. Граф Монте-Кристо наконец пошевелился. Он не вмешивался — это было не его дело. Но его глаза следили за сценой с холодным, аналитическим интересом. Девушка была дерзка. Опасна для самой себя. Граф едва заметно прищурился. Это дело становилось занятным. Но он по-прежнему не двигался. Он ждал. Если девушку поведут к шейху — возможно, он последует. Из чистого любопытства. Не более. Я сжала дрожащие губы, изо всех сил. — Вы несправедливы…Но я пойду. Потому что знаю — Господь скор в расчете. Кара за наказание невиновного наступает быстро: медленно для меня, но в самые сладкие дни жизни для вас. Её веки дрогнули перед тем, как она опустила голову, и губа выпятилась инстинктивно, сдерживая слёзы. Граф замер. И он услышал эти слова. «Кара за притеснение невиновного наступает быстро: возможно, медленно для меня, но в самые сладкие дни для него.». Его пальцы на набалдашнике трости чуть сжались. На мгновение — на одно короткое, почти неуловимое мгновение — в его глазах мелькнула тень. Не удивление. Не сочувствие. Узнавание. Так смотрят в зеркало, внезапно увидев в нём не своё отражение, а лицо давно забытого друга. Эти слова мог произнести он сам. В камере замка Иф. Глядя в щель на клочок неба. Он произносил их — не вслух, но каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, отсчитывающего четырнадцать лет. Он не знал её. Для него она была чистой арабкой — загорелая, черноволосая, говорящая на арабском с лёгким акцентом, который он не мог определить. Но эта мысль... Это кредо. Его кредо. Он не двинулся с места. Но теперь он не просто наблюдал. Он изучал. Хасан замер. Вокруг толпа зашепталась. Слова попали в цель.  — Полно те, Хасан. Оставь девушку. Молодая она. Не видишь? Сейчас заплачет. Но остальные — те, кто стоял ближе — услышали. И замолчали. Хасан ибн аль-Фарид замер с поднятой палкой. Его выцветшие глаза сузились. Он не был глуп. Он прожил шестьдесят лет на базарах Александрии и слышал самые разные угрозы: от «я позову брата» до «тебя найдут в канаве». Но это... это было не обещание немедленной расправы. Это было что-то древнее. Что-то из Корана? Или из тех восточных проклятий, что произносят тихим голосом, а сбываются через десять лет, когда ты уже забыл о них? — Что ты сказала? — медленно переспросил он. — Повтори. Бедуин опустил руку, которой собирался схватить Амину за локоть. Его смуглое лицо стало серьёзным, почти встревоженным. — Не надо, господин Хасан, — тихо сказал он. — Ты слышал, что она сказала. Это не проклятие. Это... я не знаю, что это. Но это не пустые слова. — Пустые! — фыркнул зеленщик Юсуф. — Девчонка просто злится. Обиделась. Вон, губа дрожит, как у ребёнка. Но он тоже не двинулся с места. А вот толпа загудела иначе. Женщины в платках зашептались. Кто-то из старух произнёс «сглаз», кто-то — «дурной глаз». Одна совсем древняя бабка в чёрном перекрестила воздух перед собой — странный жест для мусульманки, но она явно не хотела рисковать. — Отпусти её, Хасан, — вдруг подал голос продавец Ахмед, тот самый, что требовал деньги за фрукты. — Отпусти. Пусть слуга принесёт деньги, и разойдёмся. Зачем тебе эти неприятности? Ты слышал, как она это сказала? Так не говорят простые девки с базара. — А я тебе о чём! — рявкнул Хасан, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Она не простая. Я с самого начала говорил! Но тем более! Тем более пусть шейх разберётся, кто она такая и почему говорит, как судья, выносящий приговор! Он снова шагнул к Амине, но теперь — без прежней стремительности. Осторожнее. Как к змее, которая, может быть, и не ядовита, но проверять не хочется. — Я не причиню тебе вреда, — повторил он, но теперь это прозвучало скорее как оправдание. — Я только отведу тебя к шейху. Пусть он решит. Если ты невиновна — Аллах тебя защитит. Ты же веришь в Аллаха, раз цитируешь что-то такое... веское? Граф Монте-Кристо, всё ещё стоявший у противоположной стены, чуть склонил голову набок. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы в чёрной перчатке сжали набалдашник трости — один короткий, непроизвольный жест. Она плакала? Нет. Но губа дрожала. Как у ребёнка, которого обидели, но который поклялся никогда не показывать слёз. Граф медленно перевёл взгляд на Хасана, на бедуина, на зеленщика. Оценил их замешательство. Взвесил. Хасан ибн аль-Фарид смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он видел: она не пойдёт добровольно. И он видел — она боится. Но стоит. Не бежит. Не просит прощения. Стоит. Это бесило его. И одновременно — где-то глубоко, под коркой возраста и упрямства — вызывало невольное уважение. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Тогда ответь мне перед Ним: кто ты? Как твоё имя? Кто твой отец? Молчание. — Имени не называет, — констатировал он. — Отца не называет. Извиняться, я вижу, тоже не собирается. Он повернулся к зеленщику и бедуину: — Вы двое. Взяли её. Аккуратно, я сказал. Если будет вырываться — держите крепче, но без синяков. Шейх пусть сам решает. Юсуф и бедуин переглянулись. Бедуин — молодой, с редкой бородкой и честными глазами — шагнул первым. — Сестра, не заставляй нас, — сказал он почти извиняющимся тоном. — Пойдём. Я сам пойду с тобой к шейху. Скажу, что ты упала на фрукты, а старик разозлился из-за крыши. Может, обойдётся. — Что?! — взорвался Хасан. — Ты что несёшь?! Какое «обойдётся»?! Она меня оскорбила! При всех! — Она сказала правду, — тихо, но отчётливо произнёс кто-то из толпы. Все обернулись. Это был пожилой торговец специями — сухой, сгорбленный, в зелёной чалме, означавшей, что он совершил хадж. Он сидел на подушках перед своей лавкой и до этого молча курил кальян, наблюдая за сценой. — Ты что сказал? — Хасан не поверил своим ушам. — Я сказал: она сказала правду, — повторил хаджи спокойно. — Ты накинулся на неё с палкой, хотя она тебе ничего не сломала и не украла. Ты угрожал ей поркой. Ты кричал на неё, хотя она младше тебя втрое. Она защищалась. Да, дерзко. Да, не как подобает деве. Но ты первым назвал её «сыном шакала» и «вором». Я сижу здесь уже час, я всё слышал. Ты начал первым, Хасан. Повисла тишина. Тяжёлая. Хасан медленно побагровел. — Ты... ты, Аббас... Ты свидетельствуешь против меня? Против соседа? Ради какой-то незнакомой девки в шароварах? — Я свидетельствую правду, — всё так же спокойно ответил хаджи. — Я не говорю, что она невинна. Но и ты не безгрешен. Отведи её к шейху, если хочешь. Но тогда и про свои слова не забудь рассказать. Про «сына шакала». И про палку, которой ты ей угрожал, хотя она стояла на краю крыши и могла разбиться насмерть. Хасан опустил лицо на мгновение. — Хорошо. Я оставлю. Но я хочу услышать извинение. Он сделал шаг к Амине и заговорил: — Ты ещё сказала слово, которого я не знаю. «Гоминид». Что это значит? Амина опустила голову, краснея и пряча лицо: — Это... по науке не до конца эволюционировавший человека...как обезьяна… Она прикусила губу и зажмурилась. Повисла идеальная тишина. Даже ослы на соседней улице, казалось, затихли. А потом Хасан ибн аль-Фарид взорвался. — ОБЕЗЬЯНА?! — взревел он так, что мальчишка-водонос выронил свой бурдюк. — ОБЕЗЬЯНА, КОТОРАЯ НЕ ДО КОНЦА... ЧТО?! ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛА?! В ЧЕЛОВЕКА?! Он задохнулся от ярости. Клюка ходила ходуном. — Ты... ты назвала меня... полуобезьяной?! Недочеловеком?! Меня! Хасана ибн аль-Фарида! Чей род восходит к самому племени Курайш! (Очень ответвленно. И почти не доходил на самом деле.)  Меня, у которого ДЕСЯТЬ ВНУКОВ! Ты назвала меня ОБЕЗЬЯНОЙ?! Бедуин отвернулся, пряча лицо. Его плечи тряслись от смеха. Зеленщик Юсуф прикусил губу до крови и уставился в небо. Ахмед закрыл лицо руками. — Наука... — выдавил кто-то из толпы. — Она сказала — по науке... — ПО НАУКЕ! — Хасан обернулся на голос. — Я вам покажу науку! Он резко развернулся к Амине и прохрипел: — Ты знала, что значит это слово, когда говорила его? — Знала…— ответила Амина дрожа, но с тем же упрямством. Хасан закрыл глаза. Медленно. Очень медленно. Все, кто знал его, понимали: это нехороший знак. Когда Хасан замолкает и закрывает глаза — это Хасан, который принял решение. — Значит, знала. Хорошо. Ты пойдёшь к шейху. Сейчас. — Он повернулся к бедуину и зеленщику: — Берёте её. Если будет сопротивляться — держите крепче, но не бейте. Она женщина. Шейх сам решит, что с ней делать. Бедуин вздохнул, переглянулся с Юсуфом. — Сестра, прости, — тихо сказал он, беря её за локоть. — Ты сама слышала. Мы должны. — Я не скажу, как меня зовут, — повторила Амина упрямо и, дёрнув рукой, освободилась. — Я сама пойду. Не смейте меня трогать. И зашагала вперёд, вскинув голову, как царица, которую ведут на казнь — но которая ещё не решила, кто на самом деле будет казнён. «Умею же раздувать из мухи слона…» подумала она по дороге. «Следила бы за языком и все уже разошлись бы по домам. Но нет! Амине трещать как баклан.» Процессия двинулась к дому шейха: впереди — разъярённый старик с клюкой, за ним — Амина, по бокам — бедуин и зеленщик, позади — хаджи Аббас в зелёной чалме, который вызвался быть свидетелем, и целая толпа зевак. Граф проводил их взглядом. На его губах впервые за всё время мелькнула короткая, едва заметная усмешка. «Обезьяна, которая не до конца эволюционировала». Великолепно. Он не знал, кто эта девушка. Но она только что посреди александрийского базара, в мужских шароварах, с дрожащей губой и зажмуренными глазами, назвала почтенного старца научным термином, которого не понял никто из присутствующих. Кроме него. Он стукнул тростью по мостовой и зашагал следом, сохраняя дистанцию. --- Дом шейха — добротное двухэтажное здание из светлого камня, с резными деревянными ставнями и внутренним двором. Процессия как раз подошла к калитке, когда она отворилась сама. Наружу вышел мужчина. Лет тридцати пяти. Высокий, статный, с широкими плечами и точеными чертами лица — чёрная аккуратная борода, орлиный нос, тёмные глаза с живым, умным блеском. Одет богато, но без крикливости: тонкая шерсть, шёлковый жилет, кашемировая чалма тёмно-синего цвета. На поясе — кинжал с рукоятью из слоновой кости. За спиной — слуга-нубиец. Это был Али ибн Рашид, племянник шейха. Тот самый, о ком шептались александрийские свахи: наследник, богат, богобоязнен, красив той особой, спокойной красотой зрелого мужчины, который знает себе цену. Он шагнул на улицу и замер. Перед ним предстала картина, которую он ожидал увидеть меньше всего: разъярённый Хасан с клюкой, двое мужчин по бокам от молодой женщины с распущенными волосами и в мужских шароварах, хаджи Аббас с каменным лицом и целая толпа зевак. Али ибн Рашид медленно опустил руку от запонки. Его взгляд скользнул по Хасановой клюке, по заплаканному, но упрямому лицу девушки, по её дрожащей губе и гордо вздёрнутому подбородку, по распущенным волосам. — Ассаляму алейкум, Хасан-ага, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Ты пришёл к моему дяде? Или решил устроить шествие по случаю пятницы? Только пятница была вчера. Амина вырвала руку из хватки бедуина — и тот, честно говоря, не очень-то и держал — и зашагала сама, вскинув голову. Али проводил её взглядом. — И кто, — добавил он, чуть прищурившись, — эта женщина, которую ведут как преступницу, а она идёт как царица? Амина вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза — но, почувствовав разницу в возрасте, опустила взгляд: — Царицу против воли к дому шейха не ведут. Али ибн Рашид чуть склонил голову набок. — Верно. Цариц против воли не ведут. Царицы идут сами. Или не идут вовсе. — Он перевёл взгляд на Хасана: — Что происходит? Почему эту женщину ведут как преступницу? Хасан выступил вперёд: — Я выдвигаю обвинение! Эта женщина лазала по крыше моего дома! В мужских шароварах! Потом прыгнула вниз и разнесла лавку Ахмеда! А когда я попытался её задержать — оскорбила меня при всех! Она назвала меня обезьяной! Недочеловеком! По науке! По толпе пробежал смешок и тут же стих под коротким взглядом Али. Али перевёл взгляд на Амину. Смотрел долго. На дрожащую губу. На гордый подбородок. На глаза, которые блестели — то ли от обиды, то ли от непролитых слёз, то ли от упрямства. Потом повернулся к Хасану: — Ты хочешь сказать, что тащишь к шейху молодую женщину за то, что она назвала тебя словом, значения которого ты даже не знал? — Теперь знаю! — отрезал Хасан. — Она объяснила! Из толпы выступил хаджи Аббас: — До того, как она это сказала, Хасан назвал её «сыном шакала» и «вором». Я свидетельствую. Я всё слышал. Али выдержал паузу. — Понятно. Шейх вернётся с минуты на минуту. Дело серьёзное, и шейх должен его рассмотреть. Но всё будет по порядку, а не базарным гвалтом. Он повернулся к Амине, и голос его смягчился — ровно настолько, чтобы это заметил только тот, кто умеет слушать: — Сестра. Ты находишься на пороге дома шейха. Здесь тебе никто не причинит вреда без его слова. Я обещаю. Но когда дядя вернётся и будет задавать вопросы — отвечай честно. — Я честна, — Амина подняла глаза, и её веки дрогнули. — Вина моя только в честности. И в том, что господин Ибн Фар…Фарук? Это господин спустился до уровня юной девушки, которая в три раза младше его, и соперничает. Али моргнул. Всего один раз. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, но в том самом намёке на улыбку, которую он позволял себе крайне редко. Хасан задохнулся: — Ты слышал?! Она снова! Ибн Фарук! Она даже имя моё переврала! Я не Фарук! Я аль-Фарид! Она издевается! Бедуин за спиной Амины затрясся в беззвучном хохоте, пряча лицо в ладони. Али выдохнул через нос и сказал ровно: — Хасан-ага, я знаю тебя много лет. Ты честный человек. Но сейчас ты стоишь передо мной, трясёшь клюкой и кричишь так громко, что тебя слышно, наверное, в Каире. И она права: ты спустился до соперничества с девушкой, которая младше тебя втрое. Остановись. Шейх вернётся и рассудит. А пока — опусти клюку. Хасан открыл рот, закрыл и медленно, словно против воли, опустил клюку. Али снова повернулся к Амине. Теперь он смотрел на неё иначе — без снисходительности, без осуждения. Скорее с тем особым выражением, которое появляется у человека, привыкшего оценивать редкие товары. — Ты честна, — повторил он её слова. — Я вижу. И твоя честность острее, чем нужно для базарной ссоры. Но запомни: шейх — мой дядя — старый человек. Он справедлив, но у него нет терпения на дерзость. Просто говори правду. Этого будет достаточно. Он чуть помедлил и добавил тише, почти неслышно: — Ибн Фарук — это было лишнее. Но забавно. Не повторяй. Калитка скрипнула снова — на пороге появился слуга: — Шейх вернулся. Проходите во двор. Амина задержалась, не желая заходить в дом, но внезапное толчок сзади заставил посмотреть назад. Недовольная. — Ещё раз прикоснётесь ко мне... Она сжала зубы, понимая, что нечем угрожать, и сама зашла внутрь быстро. Бедуин, который нечаянно задел её локтем, отдёрнул руку так быстро, словно его ужалила змея. Он даже попятился на шаг, подняв ладони в примирительном жесте. — Прости, сестра, прости, — забормотал он. — Я не хотел... Но та уже не слушала. Амина прошла мимо — быстро, нервно, вскинув голову, — и скрылась в проёме калитки. Внутренний двор встретил прохладой и тишиной. Здесь всё дышало порядком и достоинством: белые стены, увитые бугенвиллеей, небольшой фонтан в центре, мозаичный пол, выложенный синими и белыми плитками. Вдоль стен — низкие диваны с подушками. Двое слуг замерли у дальней двери. Старый попугай в клетке у окна склонил голову набок, разглядывая вошедших. Али ибн Рашид вошёл следом и молча указал Хасану на диван у левой стены. Сам остался стоять — чуть поодаль, у фонтана, скрестив руки на груди. Его взгляд против воли снова нашёл девушку — и задержался. Хаджи Аббас вошёл и сел у стены, не спрашивая разрешения — ему, как человеку в зелёной чалме, это позволялось. Зеленщик Юсуф и бедуин встали у входа, явно не зная, куда деть руки. Продавец Ахмед мялся у калитки. Толпа осталась снаружи, но не расходилась. Тишину нарушили шаги. Тяжёлые, мерные. Из внутренних покоев вышел шейх. Это был пожилой человек, но не сгорбленный, не немощный. Высокий, сухощавый, с длинной седой бородой и очень спокойным лицом. Глаза — как у Али, только выцветшие от времени и мудрости. Шёлковый халат тёмно-коричневого цвета. Белая чалма. В руке — чётки. Он оглядел собравшихся без гнева, без суеты — просто отметил присутствие каждого. — Ассаляму алейкум, — произнёс он низким, медленным голосом. — Я слышал шум ещё с улицы. Кто ищет суда? Хасан сразу выступил вперёд выливая все претензии. Шейх в свою очередь слишком мудрый, чтобы удивляться, но с любопытством глядел на виновницу. — Это так? Спросил он у девушки, но до того как Амина успела открыть рот снова вступил Хасан.  — Помолчи, Хасан. Сейчас я хочу услышать её. И посмотрел прямо на Амину. Спокойно. Внимательно. Та растерянно осмотрелась. В окружении мужчин. И невольно сжалась.  « И все, скорее всего, считают меня невоспитанной без платка.» — Что вы хотите от меня услышать? Шейх не ответил сразу. Он прошёл к низкому дивану у фонтана и опустился на подушки — неторопливо, с достоинством человека, который никуда не спешит, потому что время подчиняется ему, а не наоборот. Перебрал чётки. Поднял глаза на Амину. — Для начала, — произнёс он ровно, — как тебя зовут? Молчание. — Ты не хочешь называть своё имя? Он чуть склонил голову набок, разглядывая её — без враждебности, но с цепким вниманием, которое ничего не упускало: ни мужских шаровар, ни распущенных волос, ни дрожащей губы, ни гордо вздёрнутого подбородка. — Хорошо. Пока оставим имя. Тогда ответь мне: Откуда ты? Хасан за спиной нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но под взглядом Али затих. — Я... не буду говорить. Но мои корни идут из Каира. «Правда же. —подумала она — Нафиса ведь из Каира. Я почти не вру. Даже вообще не вру.» — Ты путешествуешь с отцом? — продолжал шейх. — С братом? С мужем? Он не давил. Спрашивал так, как спрашивают не на допросе, а в беседе — но каждая фраза повисала в тишине, требуя ответа. Он старался вытягивать из неё слова по одному, терпеливо, методично, как человек, который привык докопаться до истины, даже если её пытаются спрятать на дне колодца.  Тишина. — Молчишь, — повторил шейх задумчиво. —Где твои мужчины? И почему ты ходишь по Александрии одна, в мужской одежде, без платка? Хаджи Аббас тихо кашлянул. Али стоял у фонтана, неподвижный как статуя, но глаза его время от времени возвращались к девушке. Толпа за воротами затихла, слушая. Даже попугай в клетке перестал чистить перья. Девушка осеклась под всем внимание и опустила голову. — Потому что в платье лазать было бы неудобно. Шейх перестал перебирать чётки. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы воздух во дворе сгустился. — В платье было бы неудобно, — повторил он медленно, пробуя эти слова на вкус. Он не улыбнулся. Но в его выцветших глазах мелькнуло нечто — не гнев, не насмешка. Скорее лёгкое, почти неуловимое изумление. Так смотрят на ребёнка, который сказал нечто одновременно нелепое и глубокое. — Хм. Он переглянулся с Али — коротко, едва заметно. Племянник чуть приподнял бровь, но промолчал. — Сейчас дело в её языке! — неожиданно выпалил Хасан, но тут же осекся под взглядом старика.  Шейх продолжил невозмутимо.  — Значит, корни из Каира, — продолжил шейх, снова перебирая чётки. — Это я принимаю. Ты не назвала имени — и Аллах свидетель, я не стану вырывать его силой. Имя женщины — не добыча. Но ты должна понять, сестра: ты стоишь передо мной, перед шейхом этого квартала, и на тебя выдвинуто обвинение. Серьёзное. Публичное оскорбление почтенного человека.  Ты отрицаешь, что назвала Хасана ибн аль-Фарида... — он сделал паузу, — обезьяной, которая не до конца эволюционировала в человека? Последние слова он произнёс совершенно ровно, но Али у фонтана вдруг очень пристально уставился на струю воды. Хаджи Аббас закашлялся в кулак. Бедуин у дверей издал какой-то сдавленный звук. — Нет…— чуть замявшись ответила Амина.  — За что? Что сделал Хасан, чтобы заслужить такие слова? Расскажи мне. Всё. С самого начала. Она прикусила губу, явно не желая проходить через этот балаган снова. — Хорошо... сначала я гуляла... по крышам. Признаю. Была на его крыше… Потом буркнула про себя: — Да и почти на всех крышах домов... И продолжила, вздохнув: — Господин увидел из окна. Пригрозил. Назвал сыном шакала. А я в ответ... в ответ... гоминидом назвала. Вышел с палкой. Я испугалась и случайно полетела вниз. Я опустила голову, пряча краску на лице. Шейх слушал. Не перебивал. Только чётки мерно постукивали в его пальцах — щёлк, щёлк, щёлк. Когда Амина договорила и опустила голову, он позволил паузе затянуться. Долгой. Густой. Такой, что Хасан за его спиной начал переступать с ноги на ногу. — Почти на всех крышах домов, — произнёс шейх наконец. — Значит, ты упала не сразу. Ты успела обойти значительную часть моего квартала по верхам, и только на доме Хасана тебя заметили и окликнули. Верно? Он не ждал ответа. Продолжил: — Ты признаёшь, что была на его крыше. Признаёшь, что назвала его словом, которое он счёл оскорбительным. Признаёшь, что упала вниз — случайно, с перепугу — и приземлилась на лавку. Он перевёл взгляд на Ахмеда, который мялся у калитки: — Ахмед. Твоя лавка пострадала? — Да, господин шейх, — зачастил тот. — Но её слуга обещал заплатить. Двести пиастра! Вдвое больше ущерба. Я не жалуюсь. Я вообще... я не против девушки. Пусть идёт. Я только за фрукты... — Помолчи, — ровно сказал шейх. Ахмед осёкся. Шейх снова посмотрел на Амину: — Значит, между тобой и продавцом спора нет. Он чуть наклонил голову: — Остаётся спор между тобой и Хасаном. Ты назвала его «сыном шакала»? — Нет! Хаджи Аббас подал голос со своего места у стены — спокойно, веско: — Нет, шейх. Я был там. «Сыном шакала» назвал её Хасан. Он же угрожал ей палкой с медным набалдашником. Я свидетельствую перед Аллахом. Шейх перевёл взгляд на Хасана. Тот побагровел, но осёкся под этим взглядом. — Хасан. Ты назвал её сыном шакала? Хасан открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... она была на моей крыше! В мужской одежде! Кто она вообще такая?! Я... — Ты назвал её сыном шакала? — повторил шейх тем же ровным тоном. — Да или нет? Пауза. — Да, — выдавил Хасан и тут же добавил: — Но она назвала меня обезьяной! Недочеловеком! По науке! И потом — она же сказала «Ибн Фарук»! Это не моё имя! Это издевательство! И она вообще отказывается называть своё имя! Что она скрывает?! Кто она?! Может, она воровка! Может, она беглая! Может, она джинн! Вы сами слышали, как она говорит! Женщина так говорить не может! Это противоестественно! Али ибн Рашид, до сих пор хранивший молчание, тихо произнёс: — Хасан-ага, ты снова кричишь. В доме шейха. Хасан умолк. Шейх выждал ещё немного, потом повернулся к Амине и заговорил — всё так же спокойно, но теперь в его голосе появилось нечто отеческое, почти мягкое: — Ты рассказала начало. Теперь доскажи остальное. Ты упала на лавку. Что было дальше? Что ты сказала? Что сказали тебе? Я хочу услышать всё до того момента, как мой племянник вышел из калитки. Можешь опускать только то, что считаешь неважным. Но я советую тебе не опускать ничего. Под тяжелым взглядом Хасана, Амина сделала вдох глубокий. — Потом... ну потом говорили с продавцом... не верил мне, но я понимаю, оделась не по статусу, ради удобства, старалась договориться. Но аль-Фарид кричал с крыши о порке. И я... — Амина снова, скрывая лицо, опустила голову. — И я... я сказала: «не лезьте своими граблями в чужие сады». Шейх моргнул. Всего один раз. Но Али, стоявший у фонтана, заметил, как пальцы дяди на миг замерли на чётках. Он чуть приподнял бровь, глядя на Амину. Теперь в его взгляде читалось не просто внимание — а что-то похожее на сдержанное, сухое любопытство. — Значит, ты сказала ему не вмешиваться в твой разговор с продавцом. Образно. Поэтично. Дальше. Он чуть наклонил голову, ожидая. — Ты упомянула, что он кричал о порке. И как ты на это ответила? Или, — он бросил взгляд на Хасана, — кто-то ещё что-то сказал? Говори, сестра. Здесь тебя никто не перебьёт. — Дальше господин пытался привести к вам. Наставил мужчин. Три мужчины против одной девушки. Это справедливо? — она подняла лицо чуть искаженное обидой граничащей со слезами — Вот и сказала, чтобы устыдились. Но нет, и это задело господина. Потом сам спросил, что значит «гоминид», а когда я объяснила, снова оскорбился... Да, назвала! И ещё раз назову! Хотите — можете ударить, наказать! Я не откажусь от своих слов. Аллах, конечно, не давал мне права оскорблять гоминидов, обзывая ими кого попало, и всё же... И снова она это сделала сама, гордая, задетая, обиженная, с этой детской губой.  — Он назвал моего отца шакалом, а меня — его сыном. Выходит, мы оба для него животные. А когда я назвала его полуживотным... я даже несправедлива ответила, верно... Али смотрел на Хасана, который казалось, сейчас побежит за ней и побьёт. « Она его ест. Медленно. Так , что даже придраться невозможно…» — подумал Али. Шейх медленно поднял руку — и Хасан, уже открывший было рот для новой вспышки, замер на полувдохе. Рука шейха повисла в воздухе, как меч, который ещё не опустили, но уже занесли. — «Аллах не давал мне права оскорблять гоминидов, обзывая ими кого-то», — произнёс шейх ровно. Он повторил эту фразу слово в слово — и от этого она прозвучала ещё острее, ещё заметнее. Али у фонтана отвернулся. Резко. Так резко, что каблук его сапога скрипнул по мозаике. Плечи племянника шейха едва заметно вздрагивали — но лицо оставалось скрытым. Хаджи Аббас прикрыл глаза и что-то пробормотал — кажется, «астагфирулла». Но губы его при этом подрагивали вовсе не от молитвы. Бедуин зажал рот ладонью и уставился в потолок с выражением человека, который изо всех сил пытается не расхохотаться. Юсуф тихо сполз по стене, уткнувшись лицом в колени. Этих молодых мужчин забавляло то, что до сего никому не доводилось так невинно, но все же ставить на место Хасана. Который один считал себя главным мудрецом в квартале. Ну после Шейха само собой… Хасан же стоял багровый, с трясущимися губами. Его пальцы сжимали палку так, что костяшки побелели. Он открывал рот, закрывал, открывал снова — и не мог выдавить ни звука. Потому что она только что извинилась. Но не ему. Шейх опустил руку. — Довольно, — произнёс он. И в этом «довольно» не было гнева. Скорее — усталое, почти печальное осознание того, что он только что увидел и услышал. — Ты сказала, что твой ответ был несправедлив, — повторил шейх, глядя на Амину. — В какую сторону? В сторону Хасана? Или в сторону гоминидов? Вот теперь Али издал звук. Короткий, сдавленный. Не то кашель, не то смех — но он тут же прикрыл рот рукой и сделал вид, что поправляет ворот. Хасан взорвался: — Шейх! Умоляю! Она же... она же снова! Вы слышите?! Она опять! Выгоните её! Накажите! Приговорите к порке! Я не уйду без наказания! Я уважаемый человек! Меня знает весь квартал! Меня уважают! А она... она... она! Я не... — Хасан, — перебил шейх. — Помолчи. Тот осёкся. Шейх перевёл взгляд на Амину. Теперь он смотрел на неё долго. Очень долго.  — Ты искусно владеешь словом, дитя. Но опасно. Для себя.  Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине выцветших глаз что-то двигалось — не гнев. Не восхищение. Что-то третье. Что-то похожее на узнавание. — Твой отец, — произнёс он наконец. — Жив? Вопрос прозвучал неожиданно мягко. — Жив, господин. И очень уважаемый человек, — кивнула девушка, но всё ещё смущённая. И потом посмотрела на Хасана. — И он растил меня, проявляя такое же уважение, а не как скотину на убой, в привычном для вас смысле. Я не буду называть его имени, потому что мне стыдно перед ним. — И извиняться я буду только после господина. Господин первый оскорбил — я ответила. Господин извинится — я отвечу. — она посмотрела на Хасана прямо и упрямо. — Вам же так нравится, когда женщины уступчивы. Вот хоть в одном примере буду преуспевшей. Шейх накрыл глаза ладонью. Медленно. Очень медленно. Пальцы его легли на лоб, затем сползли ниже, на мгновение полностью скрыв лицо. Со стороны могло показаться, что он погрузился в молитву. Но Али знал своего дядю слишком хорошо: шейх прятал улыбку. Али и сам уже не пытался скрывать свою. Он смотрел на девушку — в мятых мужских шароварах, с гранатовым пятном на рукаве и волосами, которые давно выбились из небрежного узла, — и не мог отвести взгляд. Она стояла посреди двора, перед шейхом, перед всеми этими мужчинами, и подкалывала Хасана с изяществом придворного поэта. Её детская, дрожащая губа противоречила острому языку, и это сочетание — беззащитности и дерзости — било наповал. Бедуин у дверей больше не прятался. Он тихо всхлипывал, уткнувшись в плечо Юсуфа, который и сам кусал губу. Хаджи Аббас медленно, с достоинством кивал головой, и в его старых глазах светилось что-то похожее на гордость за незнакомую девушку. Даже слуги шейха, замершие у дальней двери, переглядывались с выражением «такого у нас ещё не было». Хасан ибн аль-Фарид выглядел так, будто его ударили мешком с кирпичами. Он открывал рот, закрывал, хватал воздух, снова открывал — и не мог выдавить ни звука. Она только что вывернула его же оружие против него. Ему нравится, когда женщины уступчивы? Прекрасно. Вот она — готова уступить. Но только после того, как он уступит первым. Идеальная ловушка. Захочешь — не вырвешься. — Я... — начал он хрипло. — Я не... — Ты слышал её, Хасан, — ровно произнёс шейх, опуская руку от лица. Теперь он снова был серьёзен, но в уголках его губ ещё таился след того самого выражения, которое он пытался спрятать. — Она предлагает тебе сделку. Ты извиняешься первым — она извиняется в ответ. И я напомню тебе, что первый удар словом нанёс ты. Хаджи Аббас засвидетельствовал. Ты назвал эту девушку сыном шакала, а её отца — шакалом. Ты угрожал ей палкой. Ты требовал порки. Твоё право — требовать справедливости, но справедливость работает в обе стороны. Решай. Хасан обвёл двор затравленным взглядом. Али, безучастно глядящий на фонтан. Хаджи Аббас, спокойный как камень. Бедуин и зеленщик, всё ещё прячущие лица. Шейх, терпеливо перебирающий чётки. И девушка — эта невозможная, невыносимая девушка — смотрела на него прямо, упрямо, и ждала. Он сглотнул. — Я... — голос его сорвался. Он попробовал снова: — Я был... несдержан. Я был зол. Она была на моей крыше. Но... я, возможно... погорячился. С названием... с «сыном шакала». Это было... лишнее. Он замолчал. Потом, не глядя на Амину, буркнул: — Извиняюсь. И замолчал окончательно, уставившись в землю, как человек, только что проглотивший самую горькую пилюлю в своей жизни. В этот момент к нам забежал запыхавшийся Гюль с кожаным кошельком. Он поклонился и, всё ещё в ужасе, прошёл в сторону своей ханым, приветствуя шейха. Амина заметно ожила увидев его.  — Я тоже извиняюсь, — сказала она обращаясь к Хасану, но сама улыбаясь Гюлю.  — Ты пришел… Амина взяла кошель и, выпрямившись подойдя чуть ближе к Хасану, потрясла им перед ним. — Вот. Вот.— И вытянула руку в сторону Ахмеда. — Господин Ахмед. Ваш ущерб. Физический... и моральный. Гюль, всё ещё тяжело дыша, замер у дверей внутреннего двора. Его тюрбан окончательно съехал набок, на лбу блестел пот, а лицо выражало ту особенную смесь ужаса и преданности, которая бывает только у слуг, чьи господа имеют талант попадать в истории. Он открыл было рот, увидел шейха, закрыл рот, снова открыл — и издал какой-то невразумительный звук, который должен был означать приветствие, но больше походил на сдавленный писк. Шейх благосклонно кивнул. Ахмед подскочил на месте. Двести пиастра! Он семенящей походкой приблизился, принял кошелёк, заглянул внутрь — и глаза его округлились. Там было ровно столько, сколько договорились. Он хотел было рассыпаться в благодарностях, но осёкся, потому что Хасан всё ещё стоял рядом, и девушка всё ещё смотрела на Хасана, и обстановка была явно не для торговых любезностей. Он просто прижал кошелёк к груди и попятился. Хасан ибн аль-Фарид смотрел на кошелёк. Потом на Амину. Потом снова на кошелёк. Его лицо менялось — медленно, как небо перед грозой. Красный цвет сменился бледным, бледный — снова красным. Губы сжались в тонкую линию. Ноздри раздувались. Палка в его руке дрожала. Али ибн Рашид бесшумно переступил с ноги на ногу и оказался ровно на полшага ближе к девушке — так, на всякий случай. Он не вмешивался, но теперь стоял достаточно близко, чтобы успеть. А шейх... Шейх смотрел на Амину с выражением, которое его племянник видел всего несколько раз в жизни. Так дядя смотрел на редкий манускрипт. На вещь, которая не должна существовать, но существует. Она подметила краем глаза приближение. Этот её смущал странно. Но сморгнула эту слабость.  Амина улыбнулась медленно, обнажая ряд зубов. И, дёрнув плечом с подбородком, этим коротким, дерзким и таким женственным «хм», развернулась спиной. Хасан ибн аль-Фарид смотрел ей в спину. Смотрел так, будто она только что обернулась, а на месте девушки оказался дракон. Или джинн.  Или, как он сказал бы сам, сам Иблис в женском обличье. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Потом резко развернулся к шейху. — Я... я... — начал он, заикаясь. — Я извинился! Я! Извинился! А она!.. Вы видели! Вы все видели! Она улыбнулась! Она сказала «хм»! Она повернулась ко мне спиной! Это снова оскорбление! Новое оскорбление! Шейх, я требую... — Хасан, — произнёс шейх с той особой усталостью в голосе, которая появляется только после долгого разбирательства с участием очень дерзких девушек и очень упрямых мужчин. — Иди домой. — Что?! — Иди. Домой. Дело закрыто. Ты извинился. Она извинилась. Она заплатила Ахмеду. Никто не пострадал. — Как это не пострадал?! Моя гордость! Моя честь! Вы сами слышали... — Я слышал достаточно, — перебил шейх, поднимаясь с подушек. — Чтобы понять: ты, почтенный человек, дед и купец, набросился на девушку, которая годится тебе во внучки, потому что она ходила по крыше, на которой ты сам оскорбил её, назвав сыном шакала. Она ответила. Остро, да. Слишком остро. Но ответила. И она права: если ты не хочешь слышать дерзостей, не начинай первым. Иди. Домой. Завтра, если хочешь, подашь письменную жалобу. Сегодня я больше не слушаю. Хасан стоял, хватая ртом воздух. Бедуин, зеленщик, слуги — все смотрели на него. Даже попугай склонил голову набок, будто ждал развязки. И развязка наступила. Хасан ибн аль-Фарид резко, по-военному развернулся на каблуках и зашагал прочь из двора, стуча палкой по мозаике. Он не попрощался, не поклонился, даже не глянул в сторону Амины. Но когда он проходил мимо неё, губы его беззвучно шевельнулись — то ли проклятие, то ли молитва, то ли и то и другое сразу. Али ибн Рашид проводил его взглядом и тихо, почти неслышно выдохнул. Потом перевёл взгляд на Амину — и задержал его дольше, чем следовало. Она всё ещё стояла к нему вполоборота. Он видел её профиль: вздёрнутый подбородок, всё ещё дрожащую, но уже не обиженную, а какую-то... удовлетворённую губу. И эти густые волны, рассыпавшиеся по спине, все ещё не собранные. Она была великолепна. Не так, как бывают великолепны александрийские красавицы в своих шёлковых нарядах и драгоценностях. Нет. Она была великолепна как буря. Как песчаный вихрь. Как что-то совершенно неуместное здесь — но именно поэтому невыносимо прекрасное. Он отвёл взгляд. Поправил манжет. И сказал ровно, ни к кому конкретно не обращаясь: — Дядя, я провожу гостей. Если ты позволишь. Шейх, уже направившийся к внутренним покоям, остановился на мгновение, бросил короткий взгляд через плечо — на племянника, на девушку — и кивнул. — Проводи. Амина заговорила до того, как старик скрылся. — Шейх... Вы очень справедливый судья. Я благодарна вам и буду молиться за вас. Да продлит Аллах вашу жизнь. Кто знает, может, я ещё вас приглашу в качестве судьи при обсуждении моего махра и почему я жениха обяжу принести мне розу пустыни. Она улыбнулась. Гюль в ужасе одёрнул её и, Амина, кивнув с уважением, развернулась и направилась к выходу. У порога взгляд Али встретился с её. Но лишь на секунду. И, волоча свои волны красивые, покинула особняк. Шейх, уже стоявший на пороге внутренних покоев, остановился. Медленно обернулся. Его выцветшие глаза смотрели на девушку — на эту невероятную, невозможную девушку, которая только что пережила допрос, уничтожила оппонента, заплатила за фрукты, подколола Хасана, улыбнулась своему врагу в лицо — и теперь, перед уходом, говорит ему о розе пустыни и своём будущем махре с такой лёгкостью, будто обсуждает погоду. Он молчал. Долго. Потом уголки его губ дрогнули — впервые за всё разбирательство. Не улыбка. Но тень улыбки. Призрак. — Розу пустыни, — произнёс он задумчиво. — Боюсь, дитя, что твой будущий муж потратит все свои дни, пытаясь найти то, что растёт только в твоём воображении. Но я запомню это приглашение. И да продлит Аллах твою жизнь — она понадобится тебе, если ты собираешься и дальше ходить по крышам. Гюль, стоявший рядом, издал сдавленный стон и буквально подпрыгнул на месте. «При обсуждении моего махра»! «Обяжу принести розу пустыни»! Это звучало как шутка, но он слишком хорошо знал свою ханым, чтобы считать это шуткой. Она ведь действительно так думает. Она действительно собирается обсуждать свой брачный контракт с шейхом. Она действительно планирует потребовать у будущего мужа розу пустыни — что бы это ни значило. И Аллах свидетель, она это сделает. А ему, Гюлю, придётся присутствовать при этом. Как всегда. Он осторожно, но настойчиво тронул её за локоть — уходим, ханым, умоляю, уходим, пока шейх не передумал. Али ибн Рашид всё это время стоял у фонтана. Он не прятал взгляд. Он смотрел на неё прямо. И в его тёмных глазах было что-то, чего там не было раньше: не просто интерес. Не просто любопытство. А тихое, глубокое, почти болезненное сожаление, что она уходит. Она посмотрела на него лишь секунду. Потом дверь отворилась, и она исчезла — в шуме базара, в солнечном свете, в своей стихии. Во дворе повисла тишина. Слуги переглянулись. Попугай в клетке скрипуче произнёс что-то неразборчивое. Ахмед с кошельком всё ещё топтался у стены, не зная, можно ли ему уже уходить. Хаджи Аббас медленно, с достоинством поднялся, поклонился шейху и вышел следом. Али ибн Рашид остался стоять у фонтана. Шейх подошёл к нему и встал рядом. Долго молчал. Потом произнёс: — Она сказала, что её корни из Каира. — Да, дядя. — И имя не назвала. — Нет, дядя. Граф Монте-Кристо стоял в тени арки на противоположной стороне улицы — достаточно близко, чтобы видеть, как процессия вошла во двор шейха, и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. Он не ушёл. Он остался. Время от времени он доставал карманные часы, но не смотрел на циферблат — просто держал их в ладони, как человек, который привык ждать и умеет это делать лучше всех. Его лицо оставалось непроницаемым. Но тёмные глаза не пропускали ничего. Он видел, как из калитки вылетел Хасан ибн аль-Фарид — багровый, трясущийся, бормочущий что-то себе под нос. Прошёл мимо графа, не заметив; он колотил палкой по булыжникам и тихо ругался. Потом вышел хаджи Аббас — и степенно удалился в сторону своей лавки с видом человека, исполнившего долг. Потом вышли бедуин и зеленщик — оживлённо переговариваясь и то и дело срываясь в смех. Потом Ахмед с кошельком, прижатым к груди. Потом толпа начала редеть, рассасываться — представление кончилось. И наконец калитка отворилась снова. Вышла она. Граф чуть сместился в тени арки. Он видел, как девушка появилась на пороге — всё в тех же мятых шароварах, с пятном на рукаве, с распущенными волосами. Рядом семенил запыхавшийся слуга-турок, что-то бормоча ей на ухо — судя по жестикуляции, одновременно благодарил Аллаха за спасение и проклинал её безрассудство. Но граф смотрел не на слугу. Он смотрел на неё. Она шла легко. Почти танцуя. Так ходят люди, которые только что одержали победу и знают это. Её волосы колыхались в такт шагам, а на губах всё ещё играла та самая улыбка — короткая, дерзкая, с этим тихим «хм». Он видел её мельком, когда она выходила, но этого хватило. Она прошла в десяти шагах от него — и не заметила. Свернула в переулок, всё ещё слушая ворчание Гюля, и исчезла. Граф проводил её взглядом. Потом перевёл взгляд на закрывшуюся калитку дома шейха. Потом — на циферблат часов. Он простоял так ещё минуту. Потом уголки его губ дрогнули — совсем чуть-чуть. — Забавно, — произнёс он едва слышно. — Очень забавно. И, стукнув тростью по мостовой, зашагал прочь — в сторону порта. Его дела на сегодня были закончены. Но мысль осталась. Как заноза. Как неразгаданная загадка. Как мелодия, которую он где-то слышал, но не мог вспомнить где. Когда Амине показалось, что они остались в более приватной зоне, торжественно запрыгала на месте и рассмеялась громко. — Ты бы видел! Он пытался меня унизить, но каждый раз краснел сам не хуже майской клубники! Гюль сначала только отмахнулся, всё ещё бледный и взмокший. Но когда Амина запрыгала — прямо посреди улочки, в мужских шароварах, с гранатовым пятном на рукаве и волосами, разлетающимися во все стороны, — он остановился. И вдруг, сам того не ожидая, издал короткий смешок. Потом ещё один. А потом сел прямо на перевёрнутый ящик у какой-то лавки, снял тюрбан, вытер пот со лба и расхохотался в голос. — Майской клубники... О Аллах, ханым... майской клубники! Ты... ты... я думал, меня удар хватит! Когда ты сказала шейху про розу пустыни и своего будущего мужа!.. — он задохнулся от смеха и закашлялся. — Ты бы видела лицо этого Хасана, когда ты трясла кошельком перед ним, а не перед Ахмедом! Я думал, он лопнет! Прямо там! Во дворе шейха! Он вытер глаза — не то от пота, не то от слёз — и уже серьёзнее добавил: — Но, ханым... умоляю тебя. Больше никогда. Никогда, слышишь? Я слишком стар для этого. У меня сердце. И нервы. И седые волосы, которые множатся с каждой твоей выходкой. Если бы шейх не оказался справедливым... если бы этот Хасан довёл дело до порки... — он передёрнул плечами. — Даже думать не хочу. Он поднялся, водрузил тюрбан обратно на голову и оглядел её с ног до головы — так, как оглядывает наседка цыплёнка, который только что вывалился из гнезда, но каким-то чудом остался жив. В его взгляде смешались всё: ужас, облегчение, гордость и вечная, бесконечная, всёпрощающая нежность. — Майская клубника... — повторил он тихо и покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ладно. Идём домой, клубника моя. Тебе нужно помыться, переодеться и помолиться Аллаху за спасение. А завтра... завтра, ханым, я запру тебя в номере. И не смей говорить мне, что это невозможно. Я что-нибудь придумаю. Я же Гюль-ага. Я служил визирю. Я могу запереть кого угодно. Он подмигнул — и зашагал рядом с тобой, всё ещё ворча, но уже не так убедительно. Потому что в глубине души, в самом её укромном уголке, он был рад. Рад, что ты в порядке. Рад, что ты снова смеёшься. И да — рад, что этот надутый старик Хасан получил по заслугам. Даже если он, Гюль, никогда не признается в этом вслух. —— — Твой блудный сын Аладдин вернулся! Берт Харди сидел за столом, заваленным бумагами — счета, фрахтовые договоры, письма. Ужин давно остыл, но он не замечал: его мысли были где-то далеко, в порту, с кораблями, с делами. Когда дверь отворилась и ты вошла прямо в мужских шароварах, с пятнами гранатового сока на рукаве и с этим небрежно наброшенным на плечи платком, он медленно отложил бумаги и поднял голову. И услышал: «Твой блудный сын Аладдин вернулся!» На мгновение в столовой повисла тишина. Такая, что слышно было, как за окном кричит вечерний муэдзин. Берт моргнул. Его лицо — красивое, волевое, с ранней сединой в висках и тяжёлым взглядом человека, привыкшего командовать, — медленно, очень медленно начало меняться. Брови поползли вверх. Рот чуть приоткрылся. Он отложил перо. Откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. И уставился на дочь долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого трепетали капитаны и портовые чиновники. — Аладдин, — повторил он ровно, без единой эмоции. — Блудный сын. Пауза. — В шароварах. Он медленно перевёл взгляд на Гюля, который стоял у дверей, бледный, взмокший и отчаянно пытающийся стать невидимым. Гюль съёжился под этим взглядом и стал похож на маленького, очень напуганного воробья. Берт снова посмотрел на дочь. Его лицо было непроницаемо. Но в глубине темных глаз — тех самых глаз, которые Амина унаследовала от него, — мелькнуло что-то тёплое. Что-то такое, что он тщательно прятал под маской сурового дельца. — Садись, — сказал он наконец. — Рассказывай. И чтобы я услышал всё. С самого начала. И если пропустишь хоть одну деталь — Гюль завтра будет чистить якоря в порту голыми руками. Гюль издал сдавленный писк и открыл было рот, но Берт поднял руку — и тот осёкся. — Молчи. Она говорит. Ты — только киваешь и подтверждаешь. Он указал на стул напротив себя и уставился на дочь с выражением, которое не сулило ничего хорошего — но от которого почему-то хотелось улыбнуться. — Блудный сын Аладдин, — произнёс он ровным голосом. — И где же твоя волшебная лампа? Он оглядел тебя. Шаровары. Пятно. Растрёпанные волосы. Сияющие глаза. Довольную улыбку. — Дай угадаю. Ты не просто гуляла по Александрии. Ты, как обычно, гуляла там, где гулять не следовало. И, судя по твоему виду, с тобой случилось что-то, о чём ты сейчас расскажешь мне с большим воодушевлением. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и приготовился слушать. Амина застыла на месте чуть нервно, но выпрямилась. — Эм... нет. Нет. Не расскажу. Боюсь, у тебя сердце слабое. Но главное — я же тут... — она улыбнулась игриво, наклонив голову набок, и заморгала. Берт смотрел долгим, изучающим взглядом. Тем самым, которым он обычно смотрел на карты перед плаванием или на деловых партнёров, предлагающих сомнительную сделку. Потом он медленно перевёл взгляд на Гюля, который застыл в дверях с видом человека, мечтающего провалиться сквозь мраморный пол. — Гюль. — Да, господин? — голос слуги дрогнул. — У тебя лицо человека, который только что пережил песчаную бурю. Это так? Гюль открыл рот, встретился глазами с её выразительным взглядом — «не смей!» — и выдавил: — Мы... мы просто гуляли, господин, по базару. Ханым купила финики. Очень вкусные. И... и гранаты. Тоже вкусные. Всё было замечательно. Абсолютно. Никаких происшествий. Берт снова перевёл взгляд на тебя. На пятно на рукаве. На слишком уж сияющие глаза. — Гранаты, — повторил он ровно. — Значит, гранаты. Которые ты купила. И которыми ты, судя по твоему рукаву, теперь и пахнешь. Он вздохнул. Долгим, медленным вздохом человека, который давно смирился с тем, что его дочь — маленький ураган в человеческом обличье. — Амина. Я не знаю, что ты сделала. Я не знаю, где ты была. Но я знаю этот блеск в твоих глазах. Он появляется каждый раз, когда ты влипаешь в историю и каким-то чудом выпутываешься. Он помолчал и вдруг добавил — почти мягко: — Иди умойся. От тебя пахнет базаром, фруктами и, кажется, чужим скандалом. Ужин остыл, но я велю разогреть. Потом расскажешь. Он снова взял бумаги, но его губы всё ещё подрагивали — не то от раздражения, не то от с трудом сдерживаемой улыбки. Ночь опустилась на Александрию быстро, как это всегда бывает на Востоке: только что небо было оранжевым от заката — и вот уже звёзды рассыпались по чёрному бархату, а с минаретов зазвучали последние призывы к молитве. В комнате Амины было тихо. Горничные давно ушли, убрав ванну, разложив одежду на завтра и погасив лишние свечи. Только одна лампа у изголовья ещё горела, отбрасывая мягкий золотистый свет на стену. За открытым окном шелестели пальмы, и тёплый ветер, пахнущий морем и специями, лениво трогал край занавески. Амина спала. По-настоящему, глубоко, без снов — или с теми снами, которые забываются к утру. Её волосы, ещё чуть влажные после ванны, разметались по подушке. Родинка на скуле темнела в мягком свете лампы. Она выглядела сейчас именно так, как сказал бы поэт: «Дитя, победившее дракона». Или, как сказал бы Гюль: «Маленькое землетрясение, временно спящее». За стеной, в своей комнате, Берт Харди ещё не спал. Он сидел у окна, просматривая бумаги при свете свечи, но мысли его были не о фрахте. Он думал о том, как она вошла сегодня — в этих нелепых шароварах, с гранатовым пятном на рукаве, с криком про блудного Аладдина. И как замерла на мгновение, когда он спросил про лампу. И как улыбнулась потом — быстро, игриво, точно так же, как улыбалась когда-то Нафиса, когда он заставал её за какой-нибудь шалостью. И ещё он думал о том, что она не рассказала ему. Опять. И это значит, что история была грандиозной. В доме шейха, в той самой комнате, где днём вершился суд, Али ибн Рашид тоже ещё не спал. Он стоял у того самого фонтана, где стоял днём, и смотрел на воду. Его лицо было задумчивым, а пальцы рассеянно крутили край рукава. «Корни из Каира». Она сказала — корни из Каира. Он поверил. Но что-то в ней было не только каирское. Что-то ещё. Что-то, чему он не мог подобрать названия. «Роза пустыни». Она сказала это так легко. Так... свободно. Так, как говорят женщины, которые привыкли, что мужчины выполняют их желания. Он усмехнулся про себя. Если она когда-нибудь пригласит его дядю обсуждать её брачный контракт — он, Али, обязательно придёт. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, кто этот безумец, который согласится искать для неё розу пустыни. И граф... Граф Монте-Кристо сидел в одиночестве в своём временном кабинете, выходящем окнами на порт. Перед ним лежало письмо — начатое и брошенное на середине. Он не смотрел на него. Он думал. Не о деле. Не о мести. Не о Вильфоре, Дангларе или Морсере. Он думал о дерзкой арабской девушке в мужских шароварах. Он повертел в пальцах перо и тихо, задумчиво повторил про себя: «Кара настигает в самые сладкие дни»... Слишком юна. Откуда, дитя? Откуда ты знаешь эту мысль?