Граф Монте Кристо. Параллельная Вселенная

На следующий день после визита на корабль графа Амина проснулась поздно. Солнце уже вовсю заливало комнату, пробиваясь сквозь резные ставни, а горничные давно приготовили ванну и теперь терпеливо ждали, пока их госпожа соизволит подняться. В гостиной, Гюль, сидевший в углу на подушках с чашкой чая, философски заметил, что «даже ураганам нужен отдых», и велел горничным не шуметь. День прошёл тихо — насколько тихо может быть в жизни девушки, чьё второе имя было «приключение». Амина занималась уроками этикета под чутким руководством Гюля, который когда-то служил во дворце визиря и знал толк в придворных манерах, а теперь с ужасом наблюдал, как его подопечная пытается присесть в реверансе, одновременно отвечая на воображаемый вопрос шейха. — Ханым, — вздыхал он, поправляя её локоть, — если ты будешь так же кланяться на званом ужине, все решат, что ты хочешь не поприветствовать хозяев, а заглянуть им под стол. Чуть мягче. Чуть плавнее. Ты не Аладдин, ты Элизабет. Элизабет не кланяется, как портовый матрос перед боцманом. — Элизабет вообще не выходит из дома, — парировала Амина. — Откуда ты знаешь, как она кланяется? Гюль открыл рот, закрыл и снова открыл: — Логика, ханым, — твоё главное оружие. И моё главное проклятие. Давай ещё раз. Реверанс. Плавно. Представь, что ты — лебедь на водах Босфора. — Лебедь на Босфоре, — повторила Амина и сделала такой глубокий реверанс, что едва не села на пол. — Кажется, лебедь утонул. Гюль закрыл лицо ладонью и пробормотал что-то о том, что Аллах посылает испытания только тем, кого любит, — значит, он, Гюль, очень, очень любим. Но даже он не мог не признать: когда Амина переставала дурачиться, она двигалась с той природной грацией, которую не вдолбишь никакими уроками. Просто ей было скучно. А когда ей было скучно, она начинала развлекаться. И тогда даже реверанс превращался в театральную постановку. На следующий день она снова вышла в город. В излюбленных шароварах. Гюль шагал рядом и даже не ворчал — он слишком хорошо помнил, чем закончился прошлый поход на базар, и теперь просто молился, чтобы ханым купила то, что ей нужно, и вернулась домой без приключений. Молитва не помогла. Потому что Амина направилась прямиком в порт — но не к отцу, нет. Она завернула на базар и купила две корзины: одну с гранатами, другую с клубникой. Гранаты были отборные, бордовые, с глянцевой кожурой. Клубника — крупная, ароматная, та самая майская, которую она так любила. Расплатившись и подмигнув ошарашенному торговцу, который уже узнал странную покупательницу, она переложила немного клубники в корзину с гранатами — чтобы поделить, часть для матросов, часть для отца — и в свой карман широкий 3-4 штуки завернув. И двинулась. — Ханым, — осторожно начал Гюль, предчувствуя неладное, — ты собираешься в порт. С корзинами. К тем самым матросам. Которые, как я слышал от портового маклера, до сих пор сушат жилеты после встречи с тобой. Ты уверена, что это хорошая идея? — Это отличная идея, — ответила Амина, и в её глазах зажглись те самые искры, которые Гюль уже научился распознавать как предвестники урагана. — Я иду извиняться. В восточном стиле. Без слов «прости», но с клубникой. — В восточном стиле... — пробормотал Гюль, семеня следом. — Ханым, я прожил на Востоке всю жизнь, и я ни разу не слышал о таком стиле извинений. Это не восточный стиль. Это твой стиль. И он меня пугает. Очень пугает. Потому что я понятия не имею, чем это закончится. — Вот и узнаешь, — бросила она через плечо и ускорила шаг. Гюль в конце концов воздержался и остался ждать её у входа. Сев на ящик, с которого ему открывался вид и он мог наблюдать за ней. Порт встретил её всё теми же запахами — соль, смола, рыба, пряности, — и всё тем же шумом. Матросы разгружали суда, торговцы спорили о ценах, чайки кричали так, будто их резали. Амина прошла мимо знакомых бочек, мимо того самого места, где Коста поскользнулся и рухнул в лужу рыбьих потрохов, и направилась прямиком к знакомому кораблю. Трое матросов были на месте. Коста — всё такой же коренастый, с бычьей шеей и шрамом через бровь — заканчивал крепить какую-то снасть. Тощий грек сидел на бухте каната и что-то лениво жевал, щурясь на солнце. Нубиец стоял у трапа, сложив руки на груди, и смотрел в море с выражением вечного терпения на лице. Амина подошла к ним — не таясь, не прячась, с корзиной в руках, — и остановилась в трёх шагах. — Аладдин вернулся. Аладдин считает, вы много трудитесь и заслуживаете корзину гранатов. Но! Трое матросов замерли. Коста медленно повернулся — и его лицо прошло путь от удивления до узнавания, от узнавания до ярости, от ярости до... замешательства. Потому что тот самый оборванец, который три дня назад загнал его в лужу рыбных потрохов, теперь стоял перед ним с корзиной гранатов и говорил что-то про заслуженный отдых. Тощий грек, сидевший на канате, открыл рот. Нубиец чуть склонил голову набок — тот самый жест, который в прошлый раз означал, что он ещё не решил, смеяться ему или вмешиваться. — Ты... — начал Коста хрипло. — Ты... тот самый... Аладдин... Коста перевёл взгляд с Амины на корзину, потом обратно на Амину. Его кулаки сжались, разжались и снова сжались. Он явно не знал, что делать. С одной стороны — этот мелкий наглец три дня назад выставил его идиотом перед всем портом. С другой — он пришёл сам. Стоит. С корзиной. Ждёт. — Аладдин не бессердечный! — Она поставила корзину на доски причала и сделала шаг назад. — Аладдину просто нравится играть на струнах чужих нервов. Но Аладдин — не злодей. И прежде чем Коста успел что-то ответить, она развернулась и быстрым шагом ушла — туда, где между бочками и тюками можно было затеряться. Коста стоял над корзиной, опустив руки, и смотрел то на гранаты, то на клубнику, то на удаляющуюся фигуру Аладдина. Его лицо перестало быть красным от злости и стало каким-то растерянным. — «Играть на струнах чужих нервов», — повторил он хрипло. — Я этих струн за три дня наелся так, что меня до сих пор трясёт. А он приходит и... гранаты приносит. И клубнику. — Это, по-моему, извинение, — заметил тощий грек, уже запуская руку в корзину. — Я не знаю, что это, — честно признался Коста. — Но... — он помолчал, глядя, как грек жуёт клубнику, как нубиец осторожно, огромной ладонью берёт один гранат и рассматривает его, как какую-то диковинку. — Но, наверное, если человек приносит тебе клубнику, то ты уже не можешь его ненавидеть. — Это мудрость, Коста, — сказал нубиец, разламывая гранат пополам. Алый сок брызнул на его тёмные пальцы, и он удовлетворённо хмыкнул, глядя на сверкающие зёрна. — Это клубника, — буркнул Коста, но губы его дрогнули — не в улыбке, но в чём-то близком. — И гранаты. А гранаты я люблю. Чтоб его. Он взял гранат из корзины и задумчиво повертел в руках. Где-то в глубине его души, под слоями галерной мозоли и портового цинизма, происходила тихая революция. Он больше не мог ненавидеть Аладдина. И это было, пожалуй, самым большим поражением в его жизни. Амина тем временем пробиралась между бочками, прижимая к груди вторую корзину — с клубникой, той самой, которую она не отдала матросам. Сердце колотилось, но вовсе не от страха — скорее, от того азарта, который охватывал её всякий раз, когда очередной план срабатывал. Матросы получили гранаты. Коста растерян. Грек жуёт клубнику. Нубиец разламывает гранат. Всё шло по плану. Теперь оставалось самое сложное: пробраться к кабинету отца. Она хотела сделать ему сюрприз — ворваться в окно (ну, это уже традиция), бросить клубнику на стол и сказать что-нибудь дерзкое. Но сначала нужно было пройти мимо корабля графа. Корабль стоял на своём месте — тёмный корпус, начищенные поручни, вымпел на мачте. У трапа было пусто. Графа не видно. Может, пронесёт? Амина ускорила шаг, обходя корабль, но именно в этот момент — с противоположной стороны из здания вышел граф Монте-Кристо. Выходил из кабинета. Амина округлила глаза растерянно.  «Да что же такое.»  «Моя ограниченная смекалка снова дала о себе знать. С чего я считала что он проводит дни на корабле?» Граф остановился, увидев её. Его взгляд скользнул по корзине в её руках. По тому, что лежало в корзине. По удаляющимся фигурам матросов, которые всё ещё держали в руках гранаты. Потом — по её лицу. — Доброе утро, — произнёс он ровно. — Я вижу, мой порт теперь — ещё и место для благотворительности. Вчера вы угощали здесь рыбой, сегодня — гранатами с клубникой. Завтра, боюсь, устроите раздачу вина. Он остановился перед ней, опираясь на трость. Его лицо не выражало ничего — ни любопытства, ни подозрения. Просто констатация факта. Амина застыла. Сердце, которое только что колотилось от азарта, теперь замерло. Он стоял прямо перед ней. На пути со стороны здания, в котором и находился кабинет отца. И если она сейчас пойдёт туда, он увидит. Или догадается. Или уже догадался. Боже, он ведь не дурак. Он ведь видит, что она идёт в сторону администрации. Он ведь уже знает, что она — Аладдин. А если он ещё и узнает, что Аладдин — дочь Берта Харди... Она нервно выдохнула и улыбнулась одними глазами: — Никакая не благотворительность. Перед матросами извинилась, а это... Она осеклась, понимая, что только что выдала себя с головой. Корзина с клубникой. В её руках. А она только что сказала, что матросам отдала гранаты — значит, это другое. Значит, это кому-то ещё. Граф чуть приподнял бровь: — А это. Клубника. В корзине. Предназначается кому-то ещё, или вы планируете съесть её в одиночестве на одной из александрийских крыш? Он не двинулся с места. Трость стояла ровно, обе руки лежали на набалдашнике. Его лицо не выражало ничего — ни любопытства, ни подозрения. Просто ждал ответа. И стоял как раз на том месте, мимо которого ей нужно было пройти к кабинету отца. В другом конце порта. Амина поняла: у неё есть два варианта. Первый — соврать. Второй — сказать правду. И, как обычно, она выбрала третий. Она быстро толкнула корзину ему в руки: — А это вам! Граф поймал корзину — не резко, но с той отточенной реакцией, которая выдавала в нём человека, привыкшего к неожиданностям. Несколько ягод клубники подпрыгнули и едва не выкатились за край, но он поправил корзину и заглянул внутрь. Затем поднял глаза на неё. — Мне, — произнёс он без вопросительной интонации. Констатация. Пауза. — Вчера вы сравнили меня с майской клубникой. Я тогда не вполне понял, что это значит. Теперь, кажется, начинаю догадываться. Он взял одну ягоду аккуратно, и поднёс к свету. Клубника была спелой, крупной, с глянцевым бочком, на котором играло утреннее солнце. — Матросы получили гранаты. Я получаю клубнику. У вас своеобразная система извинений. Или награждений. Или... что это вообще? — Это? Это клубника, — она улыбнулась, как будто он задал вопрос о погоде. Как будто это всё, что ему нужно было знать. Граф опустил ягоду обратно в корзину. Сделал это так же аккуратно — без спешки, без лишних движений, как делал всё. — Клубника. Хорошо. Я приму это как... жест. Не знаю, какой именно. Но приму. Он чуть склонил голову: — Благодарю, Le Petit Doigt. Он помолчал. Потом добавил — всё тем же ровным тоном, но в глазах мелькнуло нечто похожее на холодный, сдержанный интерес: — Должен заметить: я не уверен, что заслужил клубнику. Вчера я был не самым гостеприимным хозяином. Чай без шоколада — это почти преступление. Он чуть приподнял корзину: — Но, видимо, вы решили, что я заслужил второй шанс. В таком случае... я запомню. И, возможно, даже велю Бертуччо держать шоколад наготове. На случай, если вы решите повторить визит. — Ага, решила... — буркнула Амина, посмотрев в сторону. Она ведь несла клубнику отцу. Это был её план — порадовать Берта, сделать ему маленький сюрприз, скрасить его бесконечные бумаги и счета. А теперь корзина в руках графа. И, судя по всему, обратно он её не отдаст. Да она и сама не возьмёт. Гордость не позволит. Граф проследил за её взглядом — в сторону, куда она смотрела, когда буркнула это короткое «ага, решила». Он ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие ручку корзины, чуть разжались. — Судя по выражению вашего лица, вы только что отдали то, что предназначалось не мне. Он шагнул ближе и протянул корзину обратно: — Забирайте. Я ценю честность больше, чем клубнику. Если вы несли её кому-то ещё — тому, кто ждёт вас там, — он чуть качнул головой в сторону кабинетов, — то пусть так и будет. Я не отнимаю подарки. Даже у тех, кто отдаёт их по ошибке. Амина отошла, подняв руки, словно сдаваясь: — Неа. Не возьму. Мне уже нравится она в ваших руках. А ещё знаете что? Я поделюсь с вами своим любимым десертом, который даже не десерт. Молочный шоколад купите себе — самый дорогой. Ну вкусный. Не горький. Растопите. И окунайте в него клубнику. Вот вам секрет счастливой ночной жизни. Слово «ночная» прозвучало странно. Она махнула рукой на него мысленно, но все равно Слово вылетело и повисло между ними, как та самая чайка, что кружила над мачтами. Его рука, протянутая с корзиной, застыла в воздухе. На лице не дрогнул ни мускул — но прошло мгновение, и он медленно опустил руку, прижав корзину к себе. Ее слова для графа стали настолько смелым шагом, что он замер, раздумывая: виртуозная интриганка, которая притворяется наивной? В таком случае, она бы вряд ли сумела его изначально заинтересовать.  — «Секрет счастливой ночной жизни», — повторил он ровно, и в его голосе прозвучала та интонация, которую слышали лишь те, кто имел несчастье оказаться его противником за шахматной доской. — Растопленный шоколад. Клубника. И ночь. Он выдержал короткую паузу — такую, что даже чайки, казалось, притихли. —Вы сейчас предложили мне рецепт десерта, который звучит как название главы из запрещённого романа. Он взял из корзины одну ягоду — ту самую, что уже держал раньше: — Я попробую. Не потому что заинтересован в «счастливой ночной жизни». А потому что мне любопытно: вы действительно не понимаете, как это прозвучало, или понимаете, но говорите нарочно? Амина застыла, растерянно глядя на него. — Ну... я просто ем ночью... — пробормотала она, чувствуя, как щёки заливает краска слегка, но все ещё не понимая, где ошиблась. Хорошо, что шаль скрывает лицо. Хорошо, что он не видит. Хорошо... Граф смотрел на неё — на это растерянное лицо, на эти глаза, которые, кажется, только сейчас осознали, что она сказала лишнего, — и молчал. Долго. Но признаться, это обрадовало. Потом его губы дрогнули — не в улыбке, нет. Скорее в том самом выражении, которое бывает у человека, обнаружившего, что шедевр, который он принял за изощрённую иронию, на самом деле был создан случайно. — Просто едите ночью, — повторил он бесцветно. — Клубнику. С шоколадом. Ночью. Он взял ягоду и аккуратно откусил половину: — В таком случае, мадемуазель, вы только что подарили мне два удовольствия. Первое — клубника. Второе — наблюдение за тем, как вы только сейчас поняли, что именно сказали. Он доел ягоду и добавил почти буднично: — Я непременно попробую ваш рецепт. Но, пожалуй, оставлю детали при себе. А вам советую быть осторожнее с формулировками с другими тем более. Амина нахмурилась и отвернулась: — Издевайтесь. Я сейчас как куплю лампу джинна, и загоню вас на своё место! И тогда посмотрим, сколько счастливых ночей проведёте... — она осеклась, поняв, что снова ляпнула лишнего, и буркнула что-то неразборчивое. Граф не ответил сразу. Когда она отвернулась, он позволил себе короткий, почти бесшумный выдох, который при желании можно было принять за смех. Но когда она договорила, его лицо снова было непроницаемо. — Лампа. Значит, теперь вы планируете загнать меня в лампу и обречь на несчастную затворническую жизнь, в ожидании нового Аладдина. Мадемуазель, ваши угрозы с каждым разом становятся всё более... изобретательными. Он чуть склонил голову набок: — Но должен предупредить: я не помещаюсь в лампы. Слишком высокий. И слишком упрямый. Придётся вам искать другой способ загнать меня на место. Если, конечно, вы вообще представляете, где это место находится. Я сам его ищу уже много лет. Пока безуспешно. Он взял корзину и отступил на шаг, освобождая ей путь: — Идите. Не смею вас задерживать. У вас, кажется, были ещё дела в порту. А мне пора проверить, что осталось от репутации моих рабочих после того, как вы три дня назад превратили их старшего матроса в посмешище. — Да к отцу... — начала Амина и тут же осеклась с открытым ртом. Слово вылетело раньше, чем она успела его поймать. Нет. Нет. Нет. Нет. Она смотрела на графа широко раскрытыми глазами и лихорадочно перебирала в уме варианты: как перестроить смысл, как вывернуться, как превратить это во что-то невинное? — А... вчера заходил негоциант и отдал деньги отцу, а сегодня я пришёл вернуть! Вышло жалко. Очень жалко. Она сама это понимала. Граф замер. Его рука, державшая корзину, не дрогнула. Лицо осталось непроницаемым. Он помолчал. Перевёл взгляд на корзину в своих руках. Потом снова на неё: — Любопытно. Он не стал развивать тему. Не стал давить. Словами. Просто отметил — и оставил висеть в воздухе. И это молчание было красноречивее любого допроса. — Ах, ладно! — Амина всплеснула руками и поправила платок у губ, чувствуя, как нагрелась. — Пришла к отцу. Он здесь трудяга. Работяга. Граф медленно перевёл взгляд на здание портовой администрации, где находились кабинеты нескольких его знакомых партнеров. Потом — обратно на неё. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Вот как, — произнёс он ровно. — Ваш отец работает в порту. Трудяга. Работяга. Он сделал крошечную паузу — ровно настолько, чтобы она успела осознать, что он только что сопоставил несколько фактов: — Я знаю в этом порту только одного человека, к кому сегодня приходил негоциант и кто подходит под описание «трудяга». Это Берт Харди. Мой деловой партнёр. У него есть дочь. Элизабет. Мы о ней говорили. Он посмотрел ей прямо в глаза: — Но вы, кажется, не Элизабет. Вы — Аладдин. Который только что сказал, что пришёл к отцу. Который работает в порту. И у которого вчера был негоциант. Он чуть склонил голову: — Забавное совпадение, не находите? Амина выдохнула. Хорошо. Он ещё не уверен. Он предполагает, но не знает. У неё есть шанс. — Что... — она посмотрела в ту же сторону, в сторону администрации, и выдохнула с облегчением, как будто он попал пальцем в небо. — Да..! Я же рассказывала. Я видела Элизабет. Да и куда мне до отца-француза? Ну вы и фантазёр конечно. Я бы тоже хотела иметь отца-магната, но за своего скромного тоже очень горжусь. Я вообще не к этому зданию. Отец всего лишь бухгалтер. Мне нужно на корабль. Граф выслушал её — всю эту сбивчивую речь, от француза-фантазёра до скромного бухгалтера, — и на его лице не дрогнул ни мускул. Только в уголках губ что-то мелькнуло. Тень. Намёк. — Бухгалтер, — повторил он. — Значит, ваш отец — бухгалтер. Не магнат. Не судовладелец. Бухгалтер. И вы идёте не в здание администрации, а на корабль. Он чуть посторонился, освобождая ей дорогу: — Что ж. Передайте вашему отцу-бухгалтеру моё почтение. Бухгалтеры — незаметные герои торговли. Без них всё бы давно пошло ко дну. И, кстати. Если вы идёте на корабль — мой, например, прямо по курсу. Но, полагаю, вы направляетесь к другому. У бухгалтеров обычно свои суда. Маленькие. С цифрами. — Да идите к себе на корабль уже! — Амина дёрнула плечом, изображая возмущение, но на самом деле скрывая облегчение. — Я стесняюсь. Не хочу, чтобы вы знали о моём отце и о его работе. Если бы была дочерью судовладельца — лично познакомила бы вас. Граф чуть наклонил голову, принимая её отповедь. Ни тени улыбки. Ни намёка на иронию. Только лёгкий, почти незаметный кивок. — Как угодно. Я не имею привычки вторгаться в чужие тайны. Тем более — в семейные. Он взял корзину поудобнее и шагнул в сторону здания: — Благодарю за клубнику. И за совет. Попробую ваш рецепт. Без посторонних глаз. — Ночью! — крикнула она ему вслед, и в этом возгласе было столько озорства, что даже нубиец у трапа повернул голову. — Утром проснётесь с отекшим лицом. Но вы просто сделайте массаж на лицо... ну... впрочем, сами знаете! И она зашагала быстренько прочь, не оборачиваясь, лавируя между бочками и тюками, мечтая только об одном: чтобы он не передумал, не пошёл за ней, не увидел, как она сворачивает к кабинету отца. Граф остановился. Медленно повернул голову в её сторону — она уже быстрым шагом удалялась прочь. Он смотрел ей вслед ещё пару секунд, потом перевёл взгляд на корзину в своих руках. — Массаж лица, — произнёс он тихо, ни к кому не обращаясь. — Отекшее лицо. Ночная клубника. Он не закончил мысль. Просто взял из корзины ещё одну ягоду, откусил и медленно пошёл к своему кораблю. Бертуччо, возникший у трапа с какими-то бумагами, замер, услышав бормотание хозяина: — Господин граф? Вы что-то сказали? — Нет, — ответил граф, поднимаясь на борт. — Просто размышляю вслух. Бертуччо, у нас есть молочный шоколад? — Э... нет, господин граф. Только горький. — Купите. Самый дорогой. И принесите в каюту. Сегодня ночью я буду проводить эксперимент. Бертуччо моргнул. Открыл рот. Закрыл. И молча кивнул. Он слишком долго служил Монте-Кристо, чтобы задавать вопросы. Но в глубине его корсиканской души шевельнулось смутное подозрение, что эксперимент с молочным шоколадом как-то связан с фигурой в мужской жакетке, которая только что скрылась за пакгаузом. --- Амина тем временем добралась до заветного окна. Огляделась — нет ли кого поблизости, — подтянулась на руках и ловко взобралась на подоконник. Ещё мгновение — и она уже внутри, в кабинете отца, с четырьмя клубниками в кармане, которые чудом уцелели после всех передряг. — Я тебе корзину несла. Но по пути чуть-чуть обворовали, — объявила она, выкладывая уцелевшие ягоды на стол. Берт Харди сидел за столом, просматривая какой-то документ. Когда в окне показалась фигура дочери — уже привычно, без стука, без объявления, — он не вздрогнул. Только ручка на секунду замерла в его пальцах, а затем продолжила своё движение. — Обворовали, — повторил он ровным голосом, не поднимая глаз от бумаги. — Среди бела дня. Где у меня четырнадцать кораблей и собственная охрана. И ты — моя дочь — не смогла донести корзину с клубникой, потому что её «чуть-чуть обворовали». Он отложил ручку, поднял голову и посмотрел на неё — на клубнику в её ладонях, на сбившуюся шаль, на раскрасневшееся лицо: — Я слушаю. Кто именно? Матросы? Торговцы? Он взял одну клубнику из её ладони, осмотрел и положил в рот: — Клубника хорошая. Жаль, что корзины нет. Итак? Амина протянула ему остальные три: — Для твоего птичьего желудка и этих нескольких штук хватает. Это я у нас ем как птица-пеликан. Она прошла и села на стол — прямо на край, где лежали бумаги, чуть сдвинув их локтем: — Итак? Берт взял оставшиеся ягоды, аккуратно выложил их на чистый лист бумаги и посмотрел на дочь, сидящую на его столе: — Значит, я — папеньказавр с птичьим желудком. Он взял одну ягоду и откусил половину: — Итак, я жду объяснений, Амина. Куда ты дела корзину и кому ты её отдала? — Да так... один нуждающийся... — Она вздохнула грустно и посмотрела куда-то в стену, подальше от его проницательных глаз. — Аж побледнел от голода. Ну я и отдала всё, что у меня было. Берт доел ягоду, вытер пальцы платком и посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом: — И ты отдала ему корзину с клубникой. Он взял со стола какую-то бумагу, пробежал её глазами, отложил: — Когда ты что-то скрываешь, ты начинаешь вздыхать и отводить взгляд. Сейчас ты и вздыхаешь, и смотришь куда-то в стену. Что наводит меня на определённые мысли. Он чуть наклонился вперёд: — Я не буду спрашивать, кто этот нуждающийся. Ты взрослая. Ты сама распоряжаешься своей клубникой. Но я хочу, чтобы ты знала: если этот «нуждающийся» тебя хоть чем-то обидит, помни к кому сперва обращаться. Я есть у тебя.  И мой птичий желудок. И мои четырнадцать кораблей. И очень, очень долгая память. — Да всё в порядке. Я не вру. Почти. Берт откинулся на спинку стула и закрыл глаза — тем самым жестом, который означал крайнюю степень родительского смирения перед неизбежным: — «Почти». Это самое честное, что ты сказала за последние пять минут. Он открыл глаза и посмотрел на неё — без осуждения, без попытки дожать. Просто посмотрел. Как человек, который знает свою дочь слишком хорошо, чтобы ждать от неё полной прозрачности, но достаточно мудр, чтобы не требовать этого: — Когда захочешь рассказать — расскажешь. Когда не захочешь — я просто буду надеяться, что этот «нуждающийся» действительно оценил твою щедрость. Он подвинул к ней стопку бумаг: — А теперь, раз уж ты всё равно залезла на мой стол, помоги мне разобрать эти счета. Птичий желудок требует не только клубники, но и порядка в бухгалтерии. Или ты предпочитаешь покинуть кабинет тем же путём, что и вошла? Амина наморщилась, посмотрев на листы: — Я не твой каторжник... — Но рука уже потянулась к первому листу. — Что с ними делать? Может, мне взобраться на мачту и пустить их по ветру? Море само разберёт. Берт не шевельнулся. Только пальцы, державшие ручку, чуть сжались. — Каторжник. Значит, разобрать счета с отцом — это каторга. А носиться по крышам, дразнить матросов и раздавать клубнику незнакомцам — это, надо полагать, свободная профессия. Он взял у неё из рук лист и положил обратно в стопку: — Я передумал. Иди иди. Лезь на свою мачту. Амина застыла, моргнула — и рассмеялась: — Я пошутила! Конечно, я помогу. Берт посмотрел на неё — на этот смех, на эти глаза, которые только что блестели озорством, а теперь смотрели почти виновато. Он медленно покачал головой со сдерживаемой улыбкой. Просто взял верхний лист и подвинул ей. — Счета за прошлый месяц. Ты читаешь, я проверяю. Если найдёшь ошибку — получишь волшебную лампу при следующей поставке. Если уснёшь над бумагами — пойдёшь жить к своим видам приматов. — Да... да... — выдохнула Амина и осталась с ним на часик второй. Она действительно помогала — к удивлению их обоих. Сверяла цифры, находила какие-то несостыковки, тыкала пальцем в строки, которые Берту приходилось перепроверять. И за эти два часа в кабинете воцарилось то редкое, тихое умиротворение, которое случалось между ними только тогда, когда дочь не убегала, а отец не требовал объяснений. Идиллия закончилась, когда в дверь постучали. Амина подняла голову, встретилась взглядом с Бертом и по его короткому жесту поняла: это кто-то важный. Кто-то, кто не должен видеть её здесь. В мужской одежде. За столом Берта Харди. Разбирающей счета. — Мне кажется, пора. И не время позорить тебя! Пока! Она быстро побежала к окну, взобралась на подоконник и исчезла — за мгновение до того, как дверь отворилась. Берт проводил дочь взглядом — привычно, без удивления, лишь провёл ладонью по лицу, когда она скрылась за подоконником. Секунду спустя в дверь постучали. — Войдите. Дверь отворилась. На пороге стоял граф Монте-Кристо — в тёмном сюртуке, с тростью, с обычным непроницаемым выражением лица. Он вошёл неторопливо, окинул кабинет коротким взглядом — стол, бумаги, открытое окно, — и остановился. — Добрый день, господин Харди. Я не отвлекаю? Мне показалось, я слышал какой-то шум. Как будто что-то... или кто-то... покинул кабинет через окно. У вас, кажется, сквозняк. Амина, прижавшаяся к стене под окном, услышала этот голос — знакомый, низкий, с той самой интонацией, которая заставляла её сердце биться чаще, — и замерла. Округлила глаза. Затаила дыхание. Берт перевёл взгляд на открытое окно, потом на графа. Его лицо не выразило ровным счётом ничего: — Сквозняк. Да. В Александрии в это время года ужасно душно. Приходится держать окна открытыми. А ветер с моря иногда хлопает ставнями. И создаёт шум. Он жестом указал на кресло напротив: — Присаживайтесь, граф. Вы принесли документы? Амина сделала шаг в сторону, медленно, стараясь не шуметь, но под ногой предательски хрустнули камешки. Она зажмурилась. Проклятье. Граф уже опустился в кресло и раскладывал бумаги на столе, когда с улицы донёсся отчётливый хруст. Его рука замерла ровно на мгновение, затем продолжила движение. Он даже не повернул головы к окну. — У вас тут, кажется, не только сквозняк. Ещё и чайки. Шумные. Ходят по карнизу. Того и гляди — утащат какой-нибудь важный контракт. Берт, не моргнув и глазом, взял из стопки верхний лист: — Чайки. Обнаглели вконец. Особенно одна. Молодая. Постоянно крутится у моего окна. Я уже привык. Итак — параграф третий. Фрахт на Марсель. Амина подавила смешок и побежала — быстро, на цыпочках, вдоль стены, подальше от окна, подальше от этого голоса, который всё ещё звучал у неё в ушах. Граф, не отрываясь от документа, чуть склонил голову — ровно на тот угол, который позволял ему краем глаза видеть окно. Лёгкая тень пробежала по его лицу. Не улыбка. Но что-то близкое. — Кажется, ваша чайка упорхнула. Тем лучше. Не люблю, когда подслушивают. Даже птицы. Берт, не поднимая глаз, придвинул к себе чернильницу: — Птицы, граф, иногда бывают полезны. Они видят всё с высоты. Но вы правы — деловые переговоры лучше вести без свидетелей. Итак, параграф третий. --- Амина покинула порт и вернулась домой раньше обычного. Сердце всё ещё колотилось после встречи с графом. В голове крутились обрывки разговора — «к отцу», «бухгалтер», «Элизабет» — и она понимала, что была на волосок от разоблачения. Он ведь не дурак. Он сопоставил факты. Он почти догадался. И если бы не её быстрая реакция... Вечером она рассказала Гюлю о том, что случилось — усевшись на подушки, обхватив колени руками и говоря быстрее обычного. Гюль слушал молча, и его лицо проходило все стадии: от ужаса до облегчения, от облегчения до обречённого смирения. — Значит, ты отдала ему клубнику, — подытожил он. — Корзину, которую несла отцу. Отдала графу. И сказала ему про ночную жизнь. И про массаж лица. И назвалась бухгалтером. — Я не называлась бухгалтером! Я сказала, что мой отец — бухгалтер! Он снял тюрбан, вытер лоб и водрузил тюрбан обратно: — Ханым, я стар. Я служил во дворце визиря. Я пережил интриги, заговоры, песчаные бури и турецкую кухню. Но твоя способность балансировать на грани разоблачения поражает меня до глубины души. Ты сказала ему «к отцу». Ты. Сказала. Графу. «К отцу». А потом пыталась выкрутиться. И он тебе поверил? — Не знаю, — честно ответила Амина. — Он сделал вид, что поверил. Но он всегда делает вид. — Вот именно. Он всегда делает вид. — Гюль помолчал. — Знаешь, ханым, этот человек напоминает мне одного старого визиря, с которым я когда-то имел дело. Тот тоже никогда не показывал, что знает. А потом, в самый неожиданный момент, доставал козырь. Так что будь осторожна. Очень осторожна. И ради Аллаха, не дари ему больше клубнику. Амина рассмеялась, но ничего не ответила.