Цепи

Каждого человека можно запереть на сто лет, и в глубине души он будет знать, за что. Тайлер не помнил, где услышал эту, во всяком случае, сомнительную фразу. Может в школе, а может отец когда-то выдал в слабой потуге на воспитание. Но сейчас, вспоминая свою короткую и, пожалуй, не слишком радостную жизнь, он упорно не понимал — за что?! За школьные потасовки? За ведро воды, вылитое на голову учительнице младших классов? За проклятый мурал Ксавье Торпа?! Или за кражу личного дела Гомеса Аддамса двадцатилетней давности?! Ладно, последние два были уже не просто баловством, но какой-никакой уголовкой, и за это он, вероятно, должен был понести наказание. Но милые боги, это ему за что?!

***

Первым делом его вымыли. Хотя нет. Первым делом его обкололи транквилизаторами, словно бешеную собаку. Доктор — этот ублюдок даже не удосужился представиться перед тем, как приставить к его плечу автоматический инъектор и спустить курок. На справедливое возмущение и столь же справедливое требование объяснить, что это за дрянь, он только многозначительно хмыкнул: «сам увидишь». Увидеть ему, правда, мало что удалось. Минут через пять накатила не то сонливость, не то выматывающая слабость, какая бывает, когда начинается температура. Мышцы ощущались тяжелыми, суставы — заржавевшими, а мысли потекли вяло, словно ручей, в который щедро плеснули нефти. И как-то вдруг стало спокойно и совсем не страшно. Потому он и не противился, когда понял, что с него снимают кандалы и ведут к столу. А дальше словно из кинопленки вырезали кадры. Вот он сидит на матрасе, стараясь держать голову прямо, и ждет, пока расстегнут ошейник, а вот уже лежит на столе, вздрагивая, когда кожи касается губка. Вода была едва-едва теплая. А может, от этого препарата возрастала чувствительность — подобный эффект этому сумасшедшему был как раз на руку. Особых усилий в заботе о своем пленнике он не прилагал. Все это Тайлеру еще предстояло узнать позже. Тогда его несколько привели в чувство неприятные мурашки: волоски на груди и предплечьях встали дыбом от холода. — Ты снова со мной? — перед лицом пощелкали пальцами, оттянули веко. — Неплохо. Я рассчитывал еще минут на пятнадцать. — Что ты со мной сделал? Ему не было плохо. Вовсе нет. Скорее было ощущение, что он проснулся после непродолжительного и неглубокого сна. Вот только Тайлер не спал. И вроде бы даже мог рассказать, что происходило, но его воспоминания словно хорошенько размешали, а потом пару раз прокрутили в блендере — каша из четких и размытых фрагмент⁹ов не желала укладываться во внятную картину. — Ничего. Утихомирил на час. Ты ведь не дался бы мне в руки, не огрызаясь. — Я их тебе оторву. — Не сомневаюсь. Поэтому обезопасил себя. Цепи сменились ремнями на запястьях, щиколотках и на шее; не осталось даже возможности заехать лбом по переносице. Только теперь, когда в голове несколько прояснилось, Тайлер понял, насколько уязвим. Одежды выше пояса на нем не было, обуви тоже. Штанины были закатаны до колен. Повязку с левой ноги убрали — то ли просто сменить, то ли поковыряться в ранах, он не видел. Он не видел вообще почти ничего, кроме серого в трещинах потолка и лица своего похитителя. — Тебе не случалось проходить проверку на эпилепсию? — Что? Доктор мельком взглянул на него, словно убеждаясь, что его подопытный никуда не делся. Он что-то раскладывал, очевидно, на маленьком столике сбоку. Что-то мелкое и вроде бы безобидное. Но Тайлера замутило. — Сейчас для этого есть ЭЭГ, — невозмутимо продолжил док, обрабатывая руки. Мыло, снова мыло, антисептик. — Врач наблюдает активность мозговых волн и в это время проводит с пациентом провокационные пробы. Довольно безобидные: гипервентиляция, стимуляция светом — так, детские шалости. — Я-то тут причем?! Он пытался звучать злобно, но голос предательски захрипел. Возможно, от холода. Наверняка от холода. — До изобретения ЭЭГ врачам нередко приходилось провоцировать приступы для точного диагноза. В основном тоже безобидно — форсированное дыхание, яркий свет. Ненадолго он замолчал, и Тайлер услышал, как скрипят резиновые перчатки. Нет. Нет, боже милостивый, пожалуйста… — Стрессовые воздействия. Депривация сна. Психотропные препараты, но это уже позже. Его убьют. Точно убьют. Испытают какую-то дрянь, вскроют, вырежут внутренние органы на продажу, а потом закопают в лесу. Или просто выбросят в канаву, где начатое этим психом закончат дикие звери. — Я обозначу тебе ситуацию, Тайлер, — это было сказано без издевки. Его не погладили по голове, не начали трепать по щекам или заводить пластинку: «мне не хочется этого делать». Доктор прекрасно знал, чего добивается, и что для этого нужно. И ожидал — Тайлер понял это многим позже — сотрудничества или хотя бы послушания, дабы, как ему казалось, облегчить задачу им обоим. — Я хочу снова видеть ту тварь, которая вчера попалась в капкан у порога моего дома. И если ты выпустишь ее сам, мы сэкономим массу времени, нервов, и, вероятно, твоих жизненных сил. Если же нет, я найду способ спровоцировать ее появление, но процесс будет довольно неприятным. Что скажешь? Что он, черт возьми, мог сказать?! — О чем ты говоришь, мать твою?! Доктор кивнул. И закрепил электроды.

***

Болевые раздражители не работали или же были недостаточными, резюмировал док пару часов спустя. Наверное, этому стоило порадоваться. В этой системе провокаций был какой-то свой, внутренний порядок, но у Тайлера не было ни сил, ни желания его разбирать. В тот, первый день он мог только радоваться, что его наконец оставили в покое и вкололи столько успокоительного, что он провел ночь в счастливом темном беспамятстве. Вторые сутки начались с ведра ледяной воды, вылитой ему на голову. Тоже, мать его, раздражитель. Тоже нерабочий. Увы, это надолго стало тенденцией. Пробы шли по нарастающей. Этот человек, очевидно, уже имея за плечами некоторый опыт, умел доводить его практически до полного беспамятства без причинения тяжкого вреда здоровью, и при этом каждый раз заходить чуть дальше. От стимуляции мышц электричеством до давления на надкостницу (казалось, ему разломили пополам грудину, хотя осталась всего пара синяков), и до температурного шока, когда ледяная вода сменялась удушающим паром. Ни ожогов, ни обморожений, но боль была нечеловеческой. На третьи или четвертые сутки Тайлера крутило так, что мышцы превратились в сплошной ноющий узел. Стало трудно даже удержать ложку. Или дойти до туалета. Часами приходилось лежать почти без движения, изредка засыпая, а потом снова приходя в себя. Возможно, ему подмешивали наркотики в еду, потому что иногда сон становился крепким и тяжелым, как старое пуховое одеяло. Ясность сознания возвращалась в основном, когда Тайлер оказывался на столе. А вместе с ней чистое ощущение боли, бессильная ярость и тихий, грызущий ужас. Тогда ненадолго он снова становился собой: бился, кричал, сыпал ругательствами и обещал-обещал-обещал освободиться и выпотрошить этого сумасшедшего. А потом снова просыпался на матрасе, с цепями на руках и ощущением набитого ватой черепа. — Если ничего не получится? — спросил он однажды, когда едва смог проглотить пару ложек разогретого консервированного супа и вдруг понял, что соображает гораздо лучше, чем последние пару часов. — Если ты не… вытащишь из меня то, что пытаешься. А ты не вытащишь, потому что оно, блин, существует только в твоем больном мозге… Ты меня убьешь? Прошло дня четыре, наверное. Или пять — он смутно понимал, где разграничивались вторые и третьи сутки. Его уже должны начать искать, верно? Даже если отец день или два откладывал, считая исчезновение эпизодом подросткового бунта. Сейчас, наверное, вечер. Во «Флюгер» народ валит толпами. А его нет. Дженни, сменщица, наверное, ненавидит его, и думает, что он унес-таки ноги из этого городка. Вместе с Уэнсдей. Интересно, ей сбежать удалось? Нашла ли она кого-то, кто согласился отвезти ее за двадцатку? Или под угрозой расправы? Чем она занята сейчас? Занятие в Неверморе должны закончиться, пойдет ли она за своими экстре9мальными дозами кофеина? Или она уже пьет кофе на другом конце страны и живет свою лучшую жизнь? Доктор ждал на противоположном конце комнаты. То ли забрать посуду, то ли оценить его состояние, то ли все вместе. Ненадолго знакомая, уже чуть подзабытая ярость вернулась, требуя вцепиться ему в горло, как только позволит расстояние. Он пытался, кажется, раз или два. А потом просыпался от короткого обморока, вызванного ударом тока или очередным уколом. — Неужели ты не понимаешь? Я прилагаю массу усилий, чтобы не допустить твоей гибели в процессе изучения. И после всего этого просто слить все в трубу? Его мучитель хмыкнул, словно вспомнив нечто забавное. Но когда он продолжил, голос его звучал тяжело: — Могу обещать, что ты здесь не умрешь. Последнее слово прозвучало глухо и растянуто, словно ему вторила гремучая змея: «умрешшшш». А затем все потонуло в красных всполохах.

***

— Почему именно сейчас? У Тайлера едва хватило сил, чтобы отнять голову от пола. Кажется, он потерял сознание. Может, подскочил и не удержал равновесие. А может, всему виной та дрянь, что была в супе. Болело все: плечи, спина, шея и особенно почему-то мышцы ног. Пытаясь прийти в себя, он сделал глубокий вдох и тут же зашелся кашлем. Даже это вызывало боль, словно последнюю неделю он провалялся с ларингитом. Наконец отдышавшись, Тайлер попытался приподнять руку, чтобы оттолкнуть нависающего над ним человека, но по предплечью тут же пробежала судорога. — Лучше не шевелись. Знаю, побочка не самая приятная. Дозировать времени не было, уж извини. Тайлер сцепил зубы. — А не хочешь извиниться за то, что держишь меня на цепи и накачиваешь чем попало? Вторая попытка была лучше — ему таки удалось приподняться и вцепиться в чужое плечо. А мгновением спустя снова упасть, тихо завывая: доктор едва не вывернул ему большой палец. Хороший прием, он сам не раз пользовался. — Еще раз дернешься, я выверну тебе оба плечевых сустава, сцеплю руки за спиной и подвешу к потолку. Завоешь так, как ни одному оборотню не снилось. Он, конечно, все равно дернулся. На чистом упрямстве; сдвинуться не удалось ни на сантиметр. Док, устало вздохнув, рывком перевернул его на спину и уперся коленом между лопаток. — Нам обоим было бы проще, если бы ты перекидывался, когда тебя просят. — Я не понимаю… — О, разумеется. Это я сейчас едва не вывернул из стены три кольца из пяти. Чего?! Только сейчас Тайлер заметил, что с головы до ног покрыт пылью. Ее было так много, что она буквально сыпалась с кожи при каждом движении. Словно его гримировали, но переборщили с побелкой, которая теперь засыхала и сходила понемногу. А на запястьях, прямо под браслетами, наливались синяки. Осторожно он повернул голову на бок — между ошейником и кожей тоже явственно ощущались частицы пыли — и потрясенно уставился на вмурованное в стену кольцо, фиксировавшее его правую руку. Цемент и штукатурка вокруг него пошли трещинами, и, возможно, если найти подходящий рычаг, или, скажем, долго-долго его расшатывать… — Так и быть, ноги я тебе освобожу, — доктор, тем временем, ощупал его щиколотки, едва не получив пяткой по носу. — А то в следующий раз суставы вывернешь. Или хуже: в левой большеберцовой может быть трещина. Ты же не хочешь остеомиелит? — Трещина? Ты, ублюдок, не мог сказать об этом раньше?! Голень болела, когла приходилось на нее опираться. Но ходить он мог. От своего спального места к столу и обратно, по крайней мере. — Зачем? Сильно нагружать ее у тебя здесь возможности нет. К тому же, нужно понять, как оно будет заживать и случатся ли осложнения. Не смотри на меня так. Не имея сил спорить, Тайлер уперся лбом прямо в шершавый запыленный камень пола. — Ты, придурок, даже не видишь моего лица. — Я о нем догадываюсь, — фыркнул его похититель. — Тебе разве не было бы интересно понаблюдать за тем, что попало в капкан и потом смогло держаться на ногах? Это уже было настолько безумно, что Тайлер невольно рассмеялся. Про капканы он знал не понаслышке: отец занимался охотой, хотя последние несколько лет подзабросил. Одно время он и его пытался увлечь, но вместо приятного способа проводить время как семья они получили только неловкость и ощущение, что снова стали друг для друга разочарованием. Однако в одном Донован преуспел: правила безопасности он буквально вбил сыну на подкорку. И сразу после запрета носить в лес еду шел пункт «всегда смотреть под ноги». Потому что на черных медведей в окрестностях Джерико охотились активно и с удовольствием. И если попасться в ловушку на такого можно умереть мучительной смертью или же остаться инвалидом, но никак не отделаться трещиной. Не поднимая головы, Тайлер пробормотал: — Ты же понимаешь, что бредишь, правда? И просто пытаешься втянуть меня в свой бред, периодически пичкая наркотой? — Не наркотой, а хорошей седацией. И ты сам-то понимаешь, что врешь очень неубедительно? Ей богу, как об стенку! Наконец тяжесть с поясницы исчезла. Не без труда опираясь на дрожащие руки, Тайлер поднялся. С тихим стоном прогнулся в спине, хрустнув позвонками, и осторожно пересел на матрас. Драться он сейчас не сможет, но вот если обернуть цепь вокруг горла… Его тюремщик, к сожалению, оказался уже далеко. Док уже был на «своей» стороне — строчил что-то в блокнот за одним из крохотных столов, совершенно не предназначенных для того, чтоб за ним писали. Видимо, торопился запротоколировать какой-то свой из безумия высосанный бред. — Итак, на боль ты не реагируешь… — И вот на этот вывод тебе понадобилось чуть меньше недели? — благо, у него еще хватало сил, чтоб огрызаться. — Туповат ты для ученого. Мужчина, кажется, хотел огрызнуться в ответ, но вдруг промолчал. А потом, даже не глядя в его сторону, добавил: — Отдохни. В следующий раз такая возможность нескоро представится.