Братец Кэйа

В кабинете царил аромат старых книг, сушеной лаванды и кофе. После спертого смрада темницы этот запах забивался в нос удушающей сладостью, и Дилюку было невыносимо тошно от фальшивого уюта вокруг. Он чувствовал себя как зверь в клетке, которого вытащили на всеобщее обозрение. Джинн сидела напротив и пристально смотрела на него из-за стола. Официально и жестко, как магистр Ордо Фавониус, а не как давняя подруга детства. Лишь в глубине строгих глаз можно было увидеть намек на печаль, которую она старательно скрывала. В последнее время это стало ее обычным выражением лица при виде Дилюка. — Я ознакомилась с ходатайством, — произнесла Джинн, пододвигая к себе папку с делом. — Кэйа заявил, что вы прояснили ситуацию, и конфликт исчерпан, — затем она вновь цепко глянула на него. — Это так? — Да, — ровно отозвался Дилюк, тогда как внутри все рушилось от этой лжи. Но иного пути не было. Выдержав долгую и тяжелую паузу, как на допросе, Джинн все же глубоко вздохнула и опустила глаза в документы. — Капитан Альберих поручился за тебя. На условиях полного домашнего ареста. Появляешься в Ордене по первому требованию. Возле винокурни будут выставлены патрули. Ее голос доносился до ушей приглушенно, как сквозь вату. Будучи слишком уставшим даже для разговоров, Дилюк промолчал и уставился в окно за спиной магистра, где виднелась полоса яркого неба. Он не видел его уже… сколько? Недели? Месяцы? — Дилюк, — позвала Джинн. — Ты меня слышишь? Ты согласен с условиями? — Слышу, — голос был сухим, как трут. — Домашний арест. Под его присмотром. — Кэйа убедил Совет, что ты не опасен для окружающих. Что тебе нужна не изоляция, а поддержка, — чуть смягчившись, сказала она. «Поддержка». Дилюк почти рассмеялся, но смех застрял где-то в воспаленном горле, сменившись кашлем. Кэйа умел говорить. Всегда умел. Чего еще он ожидал? — Я не до конца с ним согласна. Вас стоило бы держать подальше друг от друга, — Джинн немного помолчала, царапая ногтем край папки. — Но Совет проголосовал. И я не могу идти против большинства, если нет новых доказательств. Твое заявление о примирении лишило меня последних рычагов, чтобы оспорить это решение. Ты это понимаешь? Пальцы с силой вцепились в колени, а в висках запульсировало. Он должен был убить Кэйю. Он вернулся в Мондштадт лишь для того, чтобы покончить с этим раз и навсегда, но когда вновь увидел на знакомом лице улыбку, а на плечах капитанскую форму — его попросту сорвало. Прямо в городе, при всех. И это стало главной ошибкой. — Где он? — спросил Дилюк, с трудом сфокусировав взгляд. — Ждет в коридоре. Джинн поднялась, обошла стол и остановилась напротив, чего-то ожидая. Он коротко глянул на ее встревоженное лицо, но ничего не сказал. Бесполезно. Ей не объяснить. Никому не объяснить. Не поверят. — Дилюк, — неожиданно она понизила голос. На секунду в светлых глазах мелькнула растерянность. — Что происходит? Скажи мне. Не как магистру, а как своему другу. Сухой язык прилип к небу намертво. Слова раздирали гортань, но что он мог сказать? Что Кэйа убийца? Что притворяется? Что угрожает Аделинде, заботливо принося ему в камеру пироги и признаваясь в любви? У него нет доказательств. Если он откроет рот, то только подтвердит, что болен. — Все в порядке, — ровно сказал Дилюк, будто забивая гвозди в крышку гроба. — Конфликт исчерпан. Джинн внимательно посмотрела на него, давая шанс передумать, но когда молчание затянулось — устало выдохнула, признавая свое поражение. — Я искренне надеюсь, что все действительно так, как ты говоришь. Потому что я не хочу снова запирать тебя в тюрьме. — Где мой Глаз Бога? — спросил Дилюк. — У меня. — Хорошо, — чуть расслабил он плечи, отворачиваясь. — Береги его. На лице Джинн промелькнуло недоумение. Почти испуг. Но она не стала ничего спрашивать, потому что знала — Дилюк не скажет. Он уже все решил. — Ты свободен, — оглушенно проговорила она, и слова тихо растворились в воздухе. — Иди. Руки сжались в кулаки. После последнего разговора в темнице, перед глазами снова и снова возникало лицо Кэйи, когда тот стоял над телом отца. Оно было пустым, нечеловеческим. Или ему это только показалось? Дилюк зажмурился, прогоняя настойчивое видение. Пошатнувшись, он с трудом поднялся на ноги и, более не глядя в сторону Джинн, покинул кабинет. Взгляд первым делом нашел в холле высокую фигуру — Кэйа стоял по центру, заложив руки за спину и расправив плечи. Весь прямой, стройный, как оловянный солдатик. Увидев Дилюка, он лишь коротко улыбнулся, и от этой улыбки по спине в очередной раз пополз холодок. — Идем, брат, — прозвучало, как финальный выстрел в голову, хотя в словах не было ни тени злорадства. Только сбивающая с толку мягкость — тот самый идеальный Кэйа, который встречал у входа в Орден, заботливо приносил чай и подставлял плечо в бою. — Экипаж уже ждет у главного входа, — сказал он, распахнув тяжелую дверь и пропуская вперед себя. Шагнув на улицу, Дилюк жадно вдохнул теплый воздух и на секунду подставил лицо солнцу. Словно этот шаг — короткий миг иллюзорной свободы, перед тем, как он добровольно зайдет в одну клетку с монстром. На подъездной дороге действительно стоял знакомый экипаж, запряженный двойкой лошадей. Дилюк замер на верхней ступени крыльца, затравленно глядя на герб Рагнвиндров на дверце, кованые колеса и темно-синюю обивку. — Садись, — тихо велел Кэйа за спиной. Не оборачиваясь, но чувствуя на себе изучающий взгляд, Дилюк деревянной походкой спустился. Забравшись на сиденье, он учуял знакомый запах кожи и сушеных трав, что когда-то сопровождал все их совместные поездки в город, и с силой сцепил зубы. Кэйа запрыгнул следом — легко и непринужденно, будто делал так каждый день. Он опустился напротив, и полметра между ними показались слишком маленьким расстоянием. Этого было ужасно недостаточно, но экипаж уже тронулся, отрезая путь назад. Колеса застучали по брусчатке, отдавая тупой болью в затылке, и Дилюк посмотрел на Мондштадт, словно увидел его впервые. Уютные улочки, шпиль собора вдалеке, безликая толпа у фонтана — все это теперь выглядело бутафорией, за которой больше ничего нет. Глаза едва различали знакомые вывески, смотря на буквы сквозь мутную пелену усталости. Взгляд ненароком зацепился за «Кошкин хвост», где они с Кэйей в шестнадцать впервые напились. Дилюк вспомнил, как брат тогда опирался на его плечо, блаженно улыбаясь, и нес какую-то полнейшую чушь. А он смеялся, как дурак, сам едва стоя на ногах, и пытался дотащить их до дома. Отец потом отчитывал обоих до хрипоты. — Навевает воспоминания, не так ли? — негромко сказал Кэйа, перехватив его взгляд. Дилюк не ответил, чувствуя, как неприятно сжимается желудок. Казалось, что кожаная обивка давит со всех сторон, обездвиживая тело. Воздух в экипаже будто загустел, становясь слишком тяжелым и едва проваливаясь в легкие. Подперев подбородок ладонью, Кэйа замолчал и тоже задумчиво поглядел на город. Дилюк украдкой бросил взгляд на его профиль, стараясь дышать ровнее. Чужое правильное лицо выглядело безмятежным, но краешек губ был чуть приподнят — даже не улыбка, а призрачный намек на нее. Кэйа выглядел, как человек, который наконец-то получил желаемое. Как будто всегда знал, что все так и будет. Дилюк невесело усмехнулся, давя в себе страх. Ловушка захлопнулась уже давно, он просто этого не замечал. Они выехали за городские ворота, и по бокам потянулись знакомые поля и холмы. Ветер донес запах свежего сена и полевых цветов — такой мирный, такой обманчивый. Все было прежним и одновременно другим. Плоским, как из чужой жизни. — Аделинда приготовила твою старую комнату, — вдруг сказал Кэйа, не поворачивая головы. — Я подумал, тебе будет спокойнее в привычной обстановке. — Мне не будет спокойно, — хрипло ответил Дилюк, будто не пользовался своим голосом годами. — Привыкнешь. «Привыкнешь». Слово упало в тишину между ними, как камень в воду. Дилюк чувствовал, что в груди все сильнее разрастается глухая, беспомощная злоба. Челюсти сжались так, что скрипнули зубы, и он наяву ощутил запах гари, словно под ним медленно тлела обивка. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Впереди наконец показались виноградники и знакомые очертания винокурни. Когда экипаж свернул на подъездную аллею, Дилюка неожиданно накрыло ярким воспоминанием — быстрым, как вспышка — и он увидел себя вновь ребенком. Он бежал по этой самой дороге, смеясь, а Кэйа, упрямо пыхтя, силится его догнать. Отец стоял на крыльце и улыбался им: «Не бегите так, расшибетесь!». А потом образ рассыпался, вновь оставляя после себя лишь запах гари. Дилюк впился в ладони ногтями, чтобы не закричать. Экипаж остановился. Кэйа вышел первым и протянул руку, предлагая помощь, но Дилюк проигнорировал его, не желая прикасаться. Он спрыгнул сам, едва удержавшись на ослабевших ногах. Тот на это только улыбнулся — ласково и печально, как любящий брат, который привык к паршивому характеру больного родственника. На крыльце, нагретом ярким солнцем, показалась взволнованная Аделинда. Она хотела было броситься к Дилюку, но замерла в двух шагах, только взглянув в лицо своего господина. В ее глазах мелькнул ужас, тут же спрятанный под выученной услужливостью. — Господин… как же вы… — прошептала она. — Все хорошо, Аделинда, — мягко перебил Кэйа, вмиг оказываясь рядом. Он положил руку на плечо экономки, и та чуть вздрогнула, отводя взгляд. Этот жест был настолько хозяйским, что в груди что-то с треском оборвалось. Дилюк едва сдержал порыв подойти и отшвырнуть прочь чужую руку. А затем крепко обнять эту хрупкую женщину, в желании ее защитить. — Дилюку нужен отдых. Проследи пожалуйста, чтобы его не беспокоили, — распорядился Кэйа, ловко делая вид, что ничего не замечает. — Да, конечно… — Аделинда поклонилась, не поднимая глаз, и быстро ушла в дом, украдкой вытирая слезы. — Идем, — мягко сказал Кэйа, заботливо открывая дверь. — Добро пожаловать домой. «Я не дома», — зло подумал Дилюк, проходя мимо него. — «Я в аду, который ты для меня построил». Он шагнул через порог, и за спиной оглушительно громко щелкнул замок. В голове все еще стоял образ напуганной Аделинды. Кэйа что-то сделал с ней? Или это Дилюк настолько ужасно выглядит? Не важно. Сейчас главное, что она жива и невредима. С остальным разберется позже. В глубине дома старые часы пробили полдень, и каждый их удар отражался в висках болезненным гулом. Взгляд бегло скользнул по холлу винокурни: лестница с резной статуей совы, картины на стенах, что рисовал отец, привычная мебель — все это как-то потускнело и поблекло. — Проводить тебя? — спросил Кэйа, склонив голову. — Не надо, — грубо отрезал Дилюк, после чего ушел к лестнице. Чужой взгляд коснулся спины, но он не обернулся, продолжая подниматься — боялся, что снова увидит ту самую улыбку, от которой по коже бегут мурашки. Ватные ноги донесли до комнаты сами. Там все оказалось так же, как он оставил в последний раз: заправленная постель, книга на столике, тяжелые шторы. В вазе на подоконнике стояла ветка сухой травы-светяшки — подарок Кэйи из прошлого. Дилюк отвел от нее взгляд, насилу глубоко вдыхая, и, как никогда отчетливо, почувствовал, что здесь пахнет деревом. Свежестью. Домом. Он закрыл дверь на замок и прислонился к ней спиной, медленно сползая на пол. Хотелось вернуться обратно в тюрьму. Там между ним и Кэйей хотя бы была решетка и график посещений. Хотя последнее его совершенно не останавливало… Дилюк не знал, сколько просидел вот так, уставившись в пространство перед собой. Только когда в дверь тихо постучали, он вздрогнул, отмирая. — Дилюк, — донесся приглушенный голос Кэйи. — Я принес поесть. — Оставь за дверью, — ответил он, не вставая. — Ты не откроешь? — Нет. Пауза. Тишина. Дилюк невольно задержал дыхание, обращаясь в слух. Кэйа ушел? Никаких звуков по ту сторону больше не было слышно, и, прежде, чем он позволил себе выдохнуть и расслабить плечи, прошла ужасно долгая минута. А затем раздался скрежет ключа в замке. Дилюк дернулся. Тело среагировало быстрее разума — он вскочил, поскользнувшись на гладком паркете, и вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле, пока глаза следили за тем, как дверь медленно открывается. На пороге, показался Кэйа. С подносом в руках, на котором была тарелка обычного супа и лежал кусок свежего хлеба. — У тебя есть ключ, — с глухой яростью констатировал Дилюк, чувствуя, как его трясет. — У меня есть ключи от всех комнат в этом доме, — спокойно ответил Кэйа. Он переступил порог, не спрашивая разрешения, и поставил поднос на письменный стол. Дилюк следил за каждым его движением, как запуганный зверь. — Я не буду тебя трогать, — сказал тот, будто прочитав мысли. — Я просто хочу, чтобы ты поел, принял ванну, и лег спать. Все остальное подождет. — Прекрати этот спектакль, — огрызнулся Дилюк. — Я не верю ни единому твоему слову! Кэйа как-то потерянно моргнул и замер. Всего на мгновение его лицо стало пустым и безжизненным, а затем маска вернулась обратно. — Я ведь просто забочусь о тебе, — тихо сказал он, и во взгляде промелькнула обида. — Почему ты смотришь на меня, как на врага? Неужели я больше не заслуживаю ни капли твоего хорошего отношения? — Убирайся, — сцепил зубы Дилюк, отворачиваясь. Он не мог спокойно смотреть на такого Кэйю. При виде этого выражения лица внутри него против воли поднималась жалость. Всегда. — Хорошо. Не будем пока об этом, — покорно произнес тот, выходя из комнаты, но на пороге вдруг остановился спиной к нему. — Поешь. Аделинда для тебя старалась. Хотя бы ее не расстраивай. Ключ издевательски провернулся снаружи. Дилюк наконец остался один, и в нем сейчас боролись два чувства: облегчение, что Кэйа ушел, и паника о того, что тот может войти в любой момент. Взгляд задержался на двери. С внутренней стороны была задвижка — старая, медная, которой он никогда не пользовался. Дилюк нерешительно протянул руку, коснулся холодного металла… и пальцы безвольно соскользнули вниз. Нет. Если он закроется, то Кэйа попросту выломает ее. А потом сделает вид, что ничего не случилось, и придет с улыбкой через час. Бесполезно. Дилюк подошел к столу, безразлично глядя на поднос. Опустившись на стул, он зачерпнул бульон и бездумно поднес ложку ко рту… И вдруг замер. Нос уловил знакомый аромат мускатного ореха и лилии калла. Суп был еще горячим. Овощной, с зеленью и сливками — такой, как он любил с детства. И только когда первый глоток обжег горло, Дилюк понял, что плачет. Тихо. Беззвучно. Крупные слезы текли по щекам, капали в тарелку, и он никак не мог их остановить. Дрожащие пальцы сжались на ложке с такой силой, что она врезалась в ладонь до боли. Дилюк отодвинул от себя суп и уставился в стену, пока слезы не закончились, оставив на лице высохшие соленые следы. Он попытался представить, что сказал бы ему отец. «Сын, ты уверен?» Нет. Он не уверен уже ни в чем, и это было хуже любой пытки. Может, Кэйа действительно любит его. Может, та ночь, то лицо — просто галлюцинация. А может, он уже давно сошел с ума, и вся эта темница, суд и возвращение домой — лишь долгий, мучительный бред перед смертью. Дилюк закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Я правда ненормальный?