Братец Кэйа

Ночь накрыла поместье мертвой, свинцовой тишиной. Дилюк лежал поверх покрывала, не раздеваясь, и смотрел в потолок, залитый лунным светом. Сон все никак не шел, хотя тело изнывало от усталости. Стоило ему закрыть глаза, и перед внутренним взором возникало лицо Кэйи: спокойное, нежное, с едва заметной улыбкой на губах. Он медленно сел, спустив босые ноги на холодный пол. Часы в глубине дома пробили дважды, и этот звук показался оглушительным, словно раздался прямо внутри черепной коробки. Дилюк понял, что больше не может здесь оставаться. Не потому, что хотел сбежать, а потому, что стены невыносимо давили со всех сторон. Воздух казался спертым, а собственные мысли — слишком громкими. Если он останется в комнате, то задохнется. Или разобьет что-нибудь. И тогда придет Кэйа. Дилюк подошел к двери и прислушался. Ничего. Только сердце в груди колотилось, как загнанное. Он осторожно, стараясь не издавать ни звука, повернул ручку и вышел в пустой коридор. Никто его не остановил. Мягкий ворс под стопами скрадывал шаг. Дилюк сам не знал, куда идет. Тело двигалось по памяти, подчиняясь чему-то более глубинному, чем страх. Он спустился в столовую, ощущая себя бродячим призраком в собственном доме. Блеклый свет лился сквозь высокие, стрельчатые окна, ложась на пол серебряными прямоугольниками. Длинный дубовый стол по центру, за которым они когда-то собирались втроем, стоял теперь пустым и холодным. Дилюк замер у края, бездумно касаясь столешницы, а память, тем временем, настойчиво подсовывала ему картинку из прошлого. Одну из тех, что он гнал от себя все годы скитаний. Это случилось за ужином, накануне восемнадцатилетия. Отец сидел во главе стола, вертя в пальцах бокал с красным вином, и его лицо было непривычно серьезным. — Кэйа, я хотел с тобой поговорить, — выдохнул Крепус с той тяжестью, с которой говорят о делах, не терпящих отлагательств. — Ты уже взрослый, и я подумал, что тебе нужно собственное пространство. Как и Дилюку. Кэйа, до этого лениво ковырявший вилкой еду, замер. Тишина за столом вмиг стала звенящей, впиваясь в уши. — Пространство? — переспросил он слишком ровно и спокойно. Дилюк хорошо знал этот тон — так брат говорил, когда внутри начинал медленно закипать. — Я присмотрел тебе дом в городе, — Крепус отпил вина, не поднимая взгляда на сыновей. — Съездим посмотреть на выходных вместе… — Я не хочу. Повисла пауза. Крепус поставил бокал на стол и наконец посмотрел на Кэйю — внимательно, изучающе, словно видел его в первый раз. — Почему? — Потому что это мой дом, — произнес тот с непоколебимой уверенностью. — Здесь моя семья. Зачем мне отдельное жилье? Я что, мешаю? — Никто не говорит, что ты мешаешь, — Крепус нахмурился, и между его бровей залегла глубокая складка. — Но рано или поздно у тебя появится своя жизнь, своя семья. Это естественно. Кэйа замолчал, опустив взгляд в тарелку. Дилюк переводил взгляд с отца на брата, и чувствовал неловкость, граничащую с тревогой. Ему хотелось что-то сказать, как-то разрядить обстановку, но слова застряли костью в горле. — Я понял, — тихо сказал Кэйа. — Спасибо за заботу. Он поднялся из-за стола, аккуратно положил салфетку и ушел к себе наверх. Дилюк тогда кожей ощутил, как от брата повеяло незнакомым холодом. — Я что-то не так сказал? — спросил Крепус, глядя вслед приемному сыну. Дилюк без слов посмотрел на пустое место, где сидел Кэйа, и почувствовал смутную, необъяснимую вину — будто предал брата, даже не успев раскрыть рта. Столовая снова опустела и погрузилась в темноту. Лишь лунный свет скользил по полированному дереву, да где-то в углу тихо тикали часы. Дилюк провел ладонью по лицу, прогоняя наваждение, и двинулся дальше. Длинный коридор, ведущий к кабинету отца, встретил его запахом, от которого все внутри сжалось в тугой узел. Здесь до сих пор пахло гарью. Тонкий шлейф прочно въелся в стены, и это уже не вывести ни проветриванием, ни уборкой. Дверь в кабинет была чуть приоткрыта. Из темной щели тянуло холодом и… смертью. Дилюк замер перед ней, положив ладонь на деревянную поверхность. Под пальцами чувствовалась вздувшаяся краска, крошащаяся от малейшего прикосновения. Ремонт здесь так и не сделали. Интересно, Кэйа намеренно оставил все как есть, дожидаясь его возвращения? Или ему просто было настолько все равно? Дилюк толкнул дверь. В лицо ударил запах старой копоти и сырости. Сквозь разбитое окно сочился ледяной свет луны, касаясь обгоревших стен, остатков книжных полок. Он боязливо сторонился только черного остова письменного стола. Половицы под ногами жалобно затрещали, грозясь провалиться. Дилюк не услышал этого, отрешенно проходя внутрь. Его взгляд прикипел намертво к выжженному пятну на полу, и реальность начала медленно переворачиваться. Воздух вдруг стал тяжелым и горячим. Наполнился треском пламени и далеким, захлебывающимся криком. Стены кабинета пошатнулись, поплыли, окончательно теряя свои очертания, и Дилюк упал глубоко в прошлое, словно в темный колодец.

Флэшбек

Дилюк не мог уснуть. Он ворочался в постели уже битый час, перебирая в голове обрывки сегодняшнего разговора за ужином. Отец ведь хотел как лучше, это было очевидно. Но что-то в лице брата, когда тот поднялся из-за стола, заставило сердце сжаться в дурном предчувствии. Кэйа не сказал ему с того момента ни слова, и молчание было хуже любых упреков. Дилюк понимал, что нужно поговорить с братом. Сейчас. Пока обида не пустила корни в их отношения слишком глубоко. Часы внизу пробили дважды, и он решительно сел, свесив ноги с кровати. За окном стояла тихая, безлунная ночь — настолько темная, что даже очертания виноградников за окном терялись во мраке. Накинув на плечи рубашку, Дилюк вышел в коридор. Дойдя до комнаты брата, он постучал особым образом: один длинный, два коротких удара. Они так делали с детства, бегая друг к другу после отбоя. — Кэйа? Ничего. Он постучал снова, громче, и, не дождавшись ответа, повернул ручку. Внутри было пусто. Постель заправлена, свеча не зажжена. Кэйа ушел, неизвестно когда и куда. Волнение, дремавшее где-то под ребрами, вдруг шевельнулось и поползло вверх, сдавливая горло. Дилюк вернулся обратно в коридор и прислушался. Ни звука. Стояло давящее безмолвие, будто само поместье затаило дыхание. Стараясь ступать бесшумно, он вышел к лестнице. Ступени холодили босые ноги, а мрак внизу казался почти осязаемым. — Кэйа? — зачем-то шепотом позвал Дилюк, вглядываясь в темноту. Никого. Он спустился, и уже миновал пустую столовую, собираясь свернуть к кухне, как тишину ночи разорвал странный звук. Со стороны кабинета отца донесся удар — что-то тяжелое и большое упало на пол. Что это было? Дилюк замер. Тревога затопила сознание, сжимая сердце в тисках, и спустя мгновение, он сорвался с места. Дверь была распахнута настежь. В коридор лился неровный, дрожащий свет — внутри все еще горел камин, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дилюк влетел в кабинет и первым, что он увидел, было тело отца на полу. Крепус лежал на боку, неловко подвернув под себя руку. На его голове зияла рана. Кровь, смешавшись с яркими волосами, стекала на пол, где уже образовалась небольшая темная лужа. А над ним стоял Кэйа. Он просто стоял и смотрел на отца, тогда как его ладони были испачканы густой кровью. И ни раскаяния, ни страха, ни боли — только холодное, отстраненное безразличие, от которого насквозь прошиб ужас. Казалось, что это совершенно чужой и незнакомый человек, а не часть их семьи. В этот момент время будто остановило свой ход, искажаясь. Комната закачалась, как палуба корабля в шторм. Дилюк открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь сиплый, сдавленный хрип. Кэйа медленно поднял голову. Их взгляды встретились, и уже в следующее мгновение лицо брата преобразилось. На нем проступило выражение такого неподдельного, живого ужаса, что захотелось усомниться в увиденном. — Дилюк… — выдохнул Кэйа, и голос его дрогнул. — Это не… Внутри что-то разлетелось на части, вонзаясь в грудь острыми осколками стекла. Вместе с оглушительным звоном в ушах, мир сузился до одной точки — до отца на полу, до крови на руках брата. И из самой глубины существа поднялся огромный жар, хлынув по венам расплавленным металлом. Пламя ударило волной, расходясь от Дилюка во все стороны. Испепеляющее, белое, неконтролируемое. Оно лизнуло шторы, взметнулось по книжным полкам, охватило письменный стол, пожирая бумаги и блокнот отца с планами на завтрашний день. Кэйа отшатнулся назад, закрываясь руками. — Дилюк, стой! — закричал он, но его голос потонул в рёве огня. Слезы текли по щекам, мгновенно высыхая в нарастающем пекле. Дилюк стоял посреди бушующей стихии, глядя на тело отца, и не мог сдвинуться с места. Пламя обтекало его, словно ручной зверь, признавший хозяина, но вокруг все необратимо обращалось в пепел. Книги, которые Крепус собирал годами. Награды его сыновей, гордо вывешенные на стенах. Контракты винокурни, что стала детищем всей его жизни… Все поглотил огонь. Трещало дерево, лопалась штукатурка, звенело стекло. Кэйа что-то кричал, но он не слышал. Только уловил на периферии, как тень брата метнулась к нему, и прикосновение липких от крови пальцев взорвало остатки сознания. — Не трогай меня! — заорал Дилюк, отшвыривая от себя прочь. Пламя взревело с новой силой. Балка под потолком затрещала и рухнула вниз, едва не задев Кэйю. Тот успел отпрыгнуть, прижимая к груди обожженную руку, и в его глазу наконец мелькнул страх. Живой, животный. — Ты убьешь нас всех! — крикнул он сквозь грохот. — Остановись! Дилюку было плевать. Он упал на колени рядом с телом отца и закрыл глаза. Пусть горит. Пусть все горит. Мир погас, обращаясь в золу и пепел. Он не помнил, как выбрался из кабинета. Не помнил, кто вытащил его — Кэйа, или же подоспевшие слуги. В памяти остался только запах гари, въевшийся в кожу намертво, и брат, стоящий на коленях перед горящим кабинетом. — Я не хотел… я не хотел… — шептал тот одними губами, пока по его посеревшему лицу текли слезы.

Конец флэшбека

Дилюк резко распахнул глаза, хватая ртом воздух. Запах дыма бил в нос, просачиваясь из воспоминания в реальность. Сознание путалось, пытаясь зацепиться за настоящее —обугленные останки стола, полосы лунного света на стенах, черное пятно на полу... Мечущийся взгляд упал на собственные трясущиеся ладони, задержавшись на них. Перемазанные сажей пальцы сжались, словно на пробу. Когда он успел испачкаться? Дилюк не помнил, но этот момент будто бы уже случился когда-то в прошлом. Вид своих рук — грязных, мертвенно бледных в темноте — вызвал жуткое ощущение дежавю. Здесь было нечем дышать. Грудь неровно вздымалась, и Дилюк зажмурился, пытаясь привести дыхание в порядок. Лицо Кэйи вновь предстало перед ним, как наяву. Пустое. Безразличное. И последние иллюзии осыпались трухой к ногам. «Он убил его. Убил. Я не ошибался.» Острая, как лезвие, мысль засела в голове, причиняя ужасную боль. Ведь вся эта забота, нежные слова, пироги и обещания — ложь. Кэйа опутывал его своей липкой паутиной годами, пользуясь любовью и доверием. Играл в хорошего брата, чтобы подобраться как можно ближе. — Тварь, — беззвучно выдохнул Дилюк и, пошатываясь, поднялся на ноги. Вместо сомнений, разъедавших разум как ржавчина, пришла страшная, выжигающая все дотла, решимость. Пора покончить с этим. За спиной вдруг скрипнула половица, и раздался тихий голос, полоснувший по нервам: — Я так и думал, что найду тебя здесь. Не спится? Дилюк развернулся слишком резко. Тело повело вбок, но он устоял, вперившись взглядом в темную фигуру — в дверном проеме, прислонившись плечом к почерневшему косяку, стоял Кэйа. Босой, расслабленный, в свободной рубашке. — Тебе не следовало приходить сюда, — произнес тот, делая шаг внутрь. На его лице, как нарисованная, появилась тень сопереживания. Словно он прекрасно понимал чужую боль, связанную с этим местом. — Ты убил его, — вырвалось так резко и хрипло, будто Дилюк вытолкнул звук из груди силой. Четыре года мучений уместились всего в три простых слова, и обвинение теперь лежало между ними на грязном полу, как раскаленные угли. Кэйа замер на полушаге с нечитаемым выражением. — Что ты сказал? — Ты убил его, — повторил Дилюк, не сводя глаз. — Я видел, как ты стоял рядом с ним. Видел твое лицо, — губы задрожали, словно он наконец решился показать зубы. — Ты убил нашего отца! Пальцы сами сжались в кулаки. Дилюк бросился вперед, забывая обо всем, кроме своей ярости и боли. Единственное, чего ему хотелось — это стереть убийцу Крепуса в порошок. Отомстить за него. Избавиться от чудовища в собственном доме. Кэйа перехватил его запястье с неожиданной силой. Дернул на себя, в одно движение разворачивая спиной к груди, и заломил руку за лопатку. Чужая ладонь легла на горло и ощутимо сжала. Дыхание сперло. Животный страх смешался с отвращением, когда сзади прижалось горячее тело. Кэйа держал его, как пойманную птицу — крепко, но аккуратно, чтобы не причинить вреда. Дилюк захрипел, пытаясь ударить локтем в ответ, но мышцы, ослабленные в заточении, слушались плохо. — Тише, — произнес тот над ухом, и от спокойного, почти интимного шепота по коже пополз мороз. — Тише. Ты разбудишь весь дом. — Я убью тебя, — просипел Дилюк, чувствуя, как слезы от бессильной злобы обожгли глаза. — Клянусь, я… — Дилюк, — перебил Кэйа все тем же мягким, увещевающим тоном, чуть ослабляя хватку на шее. — Ты правда не помнишь, что тогда случилось? — Я ненавижу тебя. Он принял тебя в нашу семью, вырастил, как своего!.. Дилюк рванул снова, но Кэйа лишь сильнее прижал его к себе. От этой невыносимой, удушающей близости к горлу подступила тошнота. — Я напомню тебе, как все было на самом деле. Хочешь? — жестко сказал он, заставляя слушать. — Пошел ты! — Ты сам все сжег, — продолжил Кэйа, не давая пошевелиться. — Вспомни. Ты ворвался в кабинет, увидел отца и вспыхнул за секунду. Я кричал тебе, умолял остановиться, но ты не слышал меня! — он сделал короткую паузу, переводя дыхание. — А правда в том, что отцу тогда стало плохо. Он упал и ударился головой. Я пытался остановить кровь и привести его в чувство! Слова ударили под дых. Дилюк замер, перестав вырываться. В наступившей тишине осталось слышно только бешеный стук собственного сердца. Он силился в точности представить, как выглядело тело отца на полу. Дышал ли тот? Было ли в комнате орудие убийства? Дилюк не помнил. Помнил только руки Кэйи в крови. В памяти мелькнуло перекошенное лицо брата, движение его губ. Что именно он тогда кричал? В ушах стоял такой рев пламени, что не было слышно даже собственных мыслей. — Ты лжешь, — прошептал Дилюк. — Ты всегда лжешь. Ты… — Ты даже не дал мне ничего объяснить! Отец был еще жив, когда ты пришел, а потом… — голос Кэйи дрогнул, и в нем появилась хорошо знакомая, застарелая боль, с которой брат изредка упоминал о своем детстве. — А потом ты все сжег. — Нет, — ошарашено выдохнул Дилюк. — Я не верю... Я не мог! Я бы заметил! Я бы почувствовал!.. Где-то в глубине сознания тонкий, почти неслышный голос кричал: «Он лжет! Не слушай его! Вспомни, как он смотрел на отца! Ему было все равно!». Но перед глазами стояло лишь выпущенное на волю пламя, и вид отца, лежащего у его ног. Дилюк даже не попытался тогда ничего сделать. Он просто смотрел, как огонь пожирает кабинет. И это — та часть, которая въелась в разум намертво, потому что была правдой. — Ты можешь мне не верить, можешь ненавидеть меня до конца своих дней, но это уже ничего не изменит, — тихие слова вонзались в мозг раскаленными иглами. — Я пытался пробиться к вам. Я кричал тебе, что он еще жив, но ты не слышал. Голос Кэйи стелился как дым, медленно смешиваясь с запахом гари и лунным светом. Дилюк едва дышал. Ему хотелось закричать, чтобы он замолчал. — Я вытащил тебя тогда из огня, — практически на ухо прошептал тот. — Я тащил тебя на себе, задыхаясь от дыма. А потом, когда я вернулся за отцом, было уже поздно. Слишком поздно. Дилюка затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь пошла по всему телу, и Кэйа медленно разжал хватку, отступая на шаг. — Ты никогда не говорил со мной о том, что случилось той ночью, — с горечью сказал он. — Ты просто сбежал и бросил меня одного с этим всем. С этим огромным, пустым домом. С этой болью от потери вас обоих. Ноги перестали держать, и Дилюк осел на пол, смотря на выжженное пятно перед собой. — Я никогда не винил тебя за его смерть, — продолжил Кэйа, присаживаясь рядом. — Я знаю, что ты этого не хотел. Но ты должен знать правду, Дилюк. Хватит уже убегать. В груди разрасталась черная, всепоглощающая пустота. Дилюк медленно поднял взгляд на Кэйю — тот смотрел на него с такой неподдельной, выстраданной любовью и печалью, что все обвинения, вся ярость, весь ужас перед ним вдруг потеряли смысл. Потому что если Кэйа говорил правду, то чудовищем все это время был он сам. И где-то в глубине души Дилюк знал, что был виноват. — Я убил отца? — он не узнал свой голос, настолько тот был чужим и мертвым. Что-то холодное и тяжелое осело в животе, потянув вниз, к полу. Дилюк ждал ответа и одновременно так боялся, что перестал дышать. Кэйа молча притянул его к себе и крепко, почти до хруста ребер, обнял. В этом жесте было столько всепрощающей нежности, что остатки воли растворились без следа. Дилюк уткнулся лицом в теплый изгиб шеи и судорожно вдохнул. От запаха мыла, кожи и чего-то родного вдруг защипало в носу. — Ты ни в чем не виноват, — прошептал Кэйа, нежно поглаживая по голове. Его пальцы подрагивали. — Я понимаю, что с этим может быть трудно справиться, но я буду с тобой. Обещаю. Я никогда тебя не оставлю. Сквозь тонкую ткань рубашки чувствовалось ровное, спокойное биение чужого сердца, тогда как его собственное готово было разорваться в клочья. Дилюк сидел в объятиях брата посреди пепелища собственной жизни и чувствовал, как внутри него что-то умирает окончательно. Больше не хотелось бороться, сомневаться и искать правду. Часть его души медленно, мучительно погасла, как последний уголек в камине. Осталась только серая зола и холод. Дилюк больше не знал, чему верить. Он знал лишь то, что никогда уже не отмоется от крови, и Кэйа — единственный человек в этом мире, который, зная все, искренне хотел быть рядом с таким чудовищем. Этого было достаточно. Кэйа чуть отстранился, заглядывая в глаза, и мягко, почти благоговейно улыбнулся. Чужие пальцы бережно вытерли слезы с его щек. Дилюк даже не заметил, что плачет. — Ты весь перемазался в саже, — ласково сказал он, потянув за собой вверх. — Идем. Приведем тебя в порядок. Дилюк послушно поднялся и шагнул следом, не чувствуя пола под ногами. Обгоревший кабинет остался за спиной, и вместе с ним — последний всполох того, кем он когда-то был. Впереди были только коридор, залитый лунным светом, теплая рука брата и бесконечная пустота внутри — как пожарище, где больше нечему гореть.

***

Вода была слишком горячей. Эта мысль застряла где-то на краю сознания, не пробиваясь сквозь густую, вязкую тишину, заполнившую голову. Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как разделся. Как залез в воду. Остались только нежные прикосновения чужих рук, отпечатавшиеся клеймом на коже, и тот самый цветочный шлейф свежести, знакомый ему с юности — запах Кэйи. Дилюк сидел в ванне, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку. Пар оседал на плечах влажной пленкой, смешиваясь с потом, но опутавший со всех сторон жар совершенно не проникал внутрь. Тело трясло, как от озноба. Сжатые челюсти ныли. Ему было некомфортно настолько, что хотелось вылезти из собственной шкуры, разодрав кожу. Кап. Кап. Кап. С медного крана мерно срывались капли воды, пуская в голове горячую рябь. Прямо как тогда, в темнице. Разницы между холодным каменным мешком и родным домом больше не осталось никакой. Дилюк заторможенно опустил взгляд на свои ладони, покрасневшие от воды — сажа въелась глубоко под кожу, проникла в плоть и покрыла собой кости. «Ты сам все сжег.» Он отвел глаза, не в силах видеть эти руки, и наткнулся на Кэйю. Тот сидел рядом с ванной, закатав рукава рубашки до локтей, и на его смуглой коже виднелся старый ожог. Белесый, бугристый, как застывший воск. Дилюк уставился на шрам, тянущийся практически до локтя, и где-то в недрах сознания шевельнулось жалящее чувство вины: «Это сделал ты». — Дилюк. Посмотри на меня, — тихо велел Кэйа. Вопреки себе, он подчинился. Поднял голову и встретился взглядом с единственным видимым глазом брата. Некогда яркая радужка показалась блеклой и грязной в тусклом свете ванной. — Все хорошо, — мягко сказал тот, положив ладонь ему на затылок. — Я рядом. Дилюк хотел ответить. Хотел закричать, ударить его, отшатнуться, но сил не было ни на что. Голос исчез. В горле будто застрял моток колючей проволоки, который не давал ни дышать, ни говорить. «Отец был еще жив.» Кэйа посмотрел на него, едва слышно вздохнул и потянулся за мылом. — Давай помоем волосы. Ты весь пропах дымом. Наклони голову, — скомандовал он. Дилюк помедлил, но все же послушно откинул голову назад. Движение было механическим, бездумным, словно тело отныне принадлежало не ему, а управлялось кем-то извне. Может, так все и было. Теплые, скользкие от мыла пальцы коснулись висков. Дилюк вздрогнул, обращаясь камнем. Дыхание сбилось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, испуганно, как у пойманной птицы. Он чувствовал каждое прикосновение Кэйи с болезненной четкостью. Подушечки пальцев провели по линии роста волос, надавливая. Погрузились глубже, массируя кожу головы и взбивая пену. Слух уловил, как тихо лопаются мыльные пузырьки у уха. Как в детстве, когда Аделинда помогала принимать ванну. Когда у него еще не было брата… Ногти легко царапнули затылок, вырывая из воспоминаний и пуская по позвоночнику дрожь. Это было… не больно. Почти приятно. И от этого хотелось только выть. «Я кричал тебе.» Кэйа видел, как он убил своего отца. И теперь мыл ему голову с нежностью, от которой разрывало душу. — Закрой глаза, — раздался тихий голос, — мыло попадет. Веки опустились сами собой, отрезая Дилюка от тусклого света масляной лампы, от смуглых рук, от лица брата, искаженного заботой. В темноте стало немного легче. На макушку полилась вода — теплая, ласково стекающая по плечам вместе с мылом. Чужие движения были уверенными, размеренными, почти ритуальными. Как будто он делал это сотни раз. Как будто так и должно было быть. Как будто он имел полное право к нему прикасаться. — Вот и все. Умница, — прошептал Кэйа, отжимая пряди волос. — Теперь ты чистый. Чистый. Дилюк открыл глаза. Поднял руки из воды и посмотрел на них — сажа никуда не делась. Ничто уже не могло смыть то, что он сделал. Кэйа проследил за его взглядом и ничего не сказал. Вместо этого поднялся с табурета, взял с крючка большое махровое полотенце и развернул, держа на вытянутых руках. — Вставай. Голос брата выдернул из вязкой задумчивости, но Дилюк не пошевелился. Он смотрел на свои ладони, и не мог заставить тело двигаться. Команда поступила в мозг, но где-то по пути затерялась, растворилась в плотной завесе тумана, заполнившего черепную коробку. — Дилюк. Иди сюда. Дилюк потерянно моргнул, продолжая неподвижно сидеть. Он не понимал, что происходит. Почему он здесь? Почему Кэйа его моет? Но короткий порыв к сопротивлению быстро потонул в вязкой пустоте сознания. Медленно, как во сне, Дилюк уперся ладонями в края ванны и начал подниматься. Мышцы слушались плохо, ноги дрожали, а голова кружилась то ли от голода, то ли от пережитого ужаса. То ли от всего сразу. Он пошатнулся, и в ту же секунду почувствовал сильные руки, что не дали упасть. — Осторожно. Кэйа вытащил его из ванны и закутал в полотенце — плотно, уютно, как в кокон — и принялся растирать плечи и спину через ткань. Прикосновения были энергичными, согревающими, почти деловыми. Дилюк стоял неподвижно, позволяя делать с собой что угодно. Полотенце скользнуло ниже, к бедрам, к ногам. Кэйа опустился на корточки, вытирая ему икры, щиколотки, ступни — методично, тщательно, не пропуская ни сантиметра кожи. Дилюк смотрел сверху вниз на его макушку, на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на смуглую шею с выступающими позвонками, и думал о том, что еще вчера он хотел убить этого человека. Сегодня он позволил ему мыть себя. А завтра? Что он позволит ему завтра? Мысль должна была вызвать ужас. Вместо этого она провалилась в бездонную, ватную тишину. Закончив, Кэйа взял чистую ночную рубашку и, не говоря ни слова, принялся одевать его. Поднял одну руку, просунул в рукав. Потом другую. Ласково расправил ткань на плечах и застегнул пуговицы на груди. Пальцы были теплыми и сухими, и когда они случайно касались кожи, Дилюк вздрагивал от отвращения, но не отстранялся. Собственное тело казалось чужим, словно набитое соломой. — Ты устал, — произнес Кэйа мягкой почти мурлычущей интонацией, от которой когда-то, в другой жизни, становилось спокойно на душе. А затем взял за руку. — Пойдем. Надо поспать. Дилюк шел босиком по холодному полу и смотрел на спину брата. Широкие плечи, прямая осанка, уверенный шаг хозяина дома. Их дома. Дома, в котором больше не было отца. Потому что он его сжег. Оказавшись на пороге спальни, Дилюк отрешенно поглядел на свою комнату и почувствовал, как к горлу подступает комок — на этот раз не от ужаса, а от облегчения, что эта пытка заботой закончилась. Кэйа потянул к кровати. Дилюк бездумно опустился на простыни, чувствуя, как тело наконец-то начинает осознавать свою чудовищную усталость. Мышцы ныли, кости ломило, веки налились свинцом. Хотелось провалиться в темноту. Исчезнуть, перестать быть хоть на несколько часов, но рядом под чужим весом вдруг прогнулся матрас. Тело вновь сковало от напряжения. Кэйа лег вместе с ним и оперся на локоть, глядя сверху вниз. Он был близко. Так близко, что Дилюк почувствовал его жар — живой, сильный, почти обжигающий. Чужая рука легла на лицо, ласково оглаживая. Пристальный, изучающий взгляд брата, пробирающийся под кожу, раньше напугал бы его. Сейчас — было уже все равно. Он больше никуда не убежит. Он навсегда останется здесь. Он теперь принадлежит Кэйе. Дилюк лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по щекам снова текут слезы — беззвучно, бесконтрольно, бесконечно. Он не знал, почему плачет. Где-то глубоко внутри, под слоями вины и страха, он был почти благодарен Кэйе, который неторопливо собирал подушечками пальцев горячие слезы. — Теплый. И такой красивый, — прошептал тот, медленно проводя по влажным волосам на виске. Ласково, осторожно, словно перебирая перышки. — Спи. Утром я приготовлю тебе завтрак. Дилюк закрыл глаза. Где-то далеко, в ящике стола, запертом на ключ, кусок стекла в металлической оправе медленно терял свой цвет. Он не видел этого, но чувствовал, как внутри гаснут желания и воля. Ему больше ничего не хотелось. С этой мыслью, простой и ясной, Дилюк провалился в темноту. Там не было ни снов, ни памяти, ни надежды на пробуждение. Только на самом дне этой бездны, в которую он падал, билось что-то маленькое, хрупкое, как птица со сломанным крылом. И оно не хотело умирать в чужих руках.