Братец Кэйа

Где-то рядом мерно капала вода. Звук отражался гулким эхом от каменных стен и отдавал в висках болезненной, ровной пульсацией. Дилюк не помнил, как оказался здесь и сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел солнце. Воспоминания распадались на осколки, которые едва складывались в цельную картину. Кто бы мог подумать, что однажды он окажется здесь. Дилюк закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы удержать рассыпающийся в труху разум на плаву. Мысли постоянно путались и ускользали. Лишь одна из них возвращалась снова и снова, как заевшая пластинка, которую он прокручивал в голове сотни раз, силясь понять, где именно все пошло не так. Может быть, тогда. В лесу. В первый год, когда отец привел в дом мальчика со смуглой кожей и спрятанным под повязкой глазом. Дилюк помнил это так ярко, что казалось стоит протянуть руку — и снова окажется там, среди пышных папоротников и солнечных зайчиков. Услышит собственный радостный смех, который сейчас казался чем-то инородным и чужим. Но своей памяти нельзя было доверять. Он знал это. И уже ни в чем не мог быть уверен.

Флэшбек

Лес в это время дня виделся сотканным из золота и зелени. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, ложась на мягкий мох пятнами света, а воздух был наполнен теплым запахом влажной земли и прелой листвы. Дилюк бежал вперед по знакомой тропе, звонко смеясь и оглядываясь через плечо: — Догоняй! Ты такой медленный! Сзади раздавалось тяжелое дыхание и хруст веток под чужими ногами — Кэйа, несмотря на все усилия, постоянно отставал. Он был не по возрасту мелкий, совсем тощий, отчего даже не верилось, что они с Дилюком на самом деле одногодки. Да и в лесу он ориентировался гораздо хуже: мальчика приняли в семью всего несколько месяцев назад, и каждый уголок земель Рагнвиндров хранил для него множество тайн и сюрпризов. Дилюк ускорился, чувствуя, что еще немного — и взлетит как птица над валежником. С улыбкой на лице он несся вперед, невзирая на сбитое дыхание. Азарт и желание утереть братцу нос переполняли его, пока мимо проносились деревья и кусты, сливаясь в зеленую мешанину на периферии. Дилюк добежал до знакомой развилки. Обогнул старый дуб с дуплом, прижимаясь спиной к шершавой коре, и затаился, игриво поджидая Кэйю. Он прислушался, силясь отдышаться. И вдруг понял, что звуки погони остались где-то далеко позади. Тишина. В груди тревожно екнуло, когда даже спустя минуту Дилюк не услышал шагов брата. — Кэйа? — позвал он, выглядывая из своего укрытия. — Ты где? Никто ему не ответил. Только ветер пошевелил папоротники, да где-то высоко в небе закричала одинокая птица. Дилюк нахмурился, всматриваясь между деревьев. Отец всегда говорил: в лесу нельзя разбегаться. Они должны заботиться и присматривать друг за другом. — Кэйа! — крикнул он громче, выходя обратно на неприметную тропу, и, так никого и не увидев, побежал назад. Сердце в груди всполошилось от нарастающего волнения за брата. Того нигде не было видно. Дилюк уже начал представлять себе, что он мог упасть в овраг или заблудиться, но вдруг уловил в стороне звук, что заставил его замереть — из густого орешника слева доносился какой-то шорох. Возня и треск веток сменились тонким, испуганным клекотом птицы, который оборвался так же внезапно, как и начался. — Кэйа? — Дилюк осторожно свернул с тропы, продираясь сквозь колючие ветки. — Ты здесь? Он раздвинул заросли, выходя на маленькую прогалину, и тут же обмер на месте. Кэйа нашелся, но почему-то был весь перепачканный в земле и растрепанный. Он сидел на корточках в примятой траве, а вокруг валялись обломки сучьев и перья. Дилюк опустил взгляд ниже и увидел, как тонкие пальцы брата сжимают птицу. Маленькая, серая, с золотистым отливом на шее. Одно крыло неестественно торчало в сторону, а голова безвольно свесилась вниз. От вида этой сцены у Дилюка по спине пробежал холодок. — Что ты делаешь?! — зло выкрикнул он, срываясь с места. — Отпусти ее! Кэйа испуганно вздрогнул и вскинул голову. Его глаз был широко раскрыт, и Дилюку на мгновение показалось, что брат сейчас расплачется. Но слез не было — только легкая растерянность на округлом лице. — Я… я не хотел. Я просто упал, — сказал Кэйа, вновь опуская взгляд на куропатку, — а тут она выскочила… — Отпусти ее! — сжимая кулаки, Дилюк требовательно встал над ним. — Я только хотел помочь, — тихо промолвил Кэйа, как-то обиженно глядя исподлобья. — Почему ты на меня злишься? — Потому что ты!.. Ты!.. — воскликнул Дилюк, отчего-то не решаясь обвинить брата. — Так нельзя! Зачем ты ее схватил? Она же тоже живая, и ей было больно! — Не кричи на меня, — на глаза Кэйи вдруг навернулись крупные слезы. — Зачем ты так?.. — всхлипнул он следом. Дилюк растерянно замер, глядя то на грязную макушку и трясущиеся плечи, то на мертвую птицу, зажатую в руках. Внутри все кипело от негодования, но он, еще немного понаблюдав за плачущим братом, все же медленно присел рядом. Крепус говорил, что Кэйе в прошлом пришлось нелегко, и что нужно отнестись к нему с терпением и теплом. Говорил, что пусть и на полгода, но Дилюк старше, и должен беречь брата. Стать надежной опорой для мальчика в чужом краю. Это заставило его взять себя в руки. Злость постепенно, нехотя вытеснялась жалостью и пониманием. Должно быть, Кэйа просто испугался и сам не понял, что натворил. Бедная птица. Дилюк опустил взгляд на разоренное гнездо — сплетенный из прутьев шар был смят и раздавлен, словно на него наступили. — Эй, не плачь, — буркнул он, поджав губы, а затем положил руку на костлявое, дрожащее плечо. — Прости что накричал, ты не виноват. Ты же это не специально. Давай… давай я помогу тебе. Похороним ее, хорошо? Потом расскажем все отцу… Дилюк хотел было забрать из чужих рук птицу, но Кэйа не отдавал. Роняя слезы, он все смотрел на куропатку с каким-то странным выражением на лице. — Кэйа? — Она красивая, — вдруг произнес тот севшим голосом и шмыгнул носом. — И еще совсем теплая, — его пальцы медленно провели по пестрым перьям. Ласково, осторожно, будто брат не совсем понимал, что делает. Дилюк недоуменно моргнул, глядя на птицу. Она же уже мертвая, зачем ее гладить? — Да, красивая. Но, к сожалению, она уже не живая. Положи ее, — мягко сказал Дилюк, стараясь говорить так же, как говорил с ним отец, когда он расстраивался из-за пустяков. — Мы уже не можем ей ничем помочь. Кэйа помедлил, потом кивнул и аккуратно опустил куропатку на траву. Его ладони оказались испачканы кровью, но он, казалось, этого совсем не замечал, переводя отрешенный взгляд на сломанное гнездо. Там, среди обломков веток виднелись осколки скорлупы и желтоватая слизь. Дилюк посмотрел на разбитые яйца, на мертвую птицу — и вдруг почувствовал комок в горле. Ему захотелось побыстрее уйти отсюда. Прямо сейчас, забыв о своем обещании похоронить ее. — Пойдем домой, — сказал он, резко вставая и протягивая руку. — Отец, наверное, уже ищет нас. Вытри руки о траву. Кэйа, спокойно поглядев на свои ладони, послушно провел ими по влажной зелени, тщательно стирая кровь, и только тогда взял Дилюка за руку. Они молча пошли к выходу из леса, и на полпути брат неожиданно спросил: — Ты когда-нибудь видел, как птица умирает? Дилюк запнулся, не зная, как реагировать. Вопрос показался ему странным. — Нет, — ответил он. — Наверное, это очень печально. — Да, — тихо и как-то неуверенно сказал Кэйа. Дилюк исподтишка посмотрел на брата. Его лицо было спокойным и задумчивым, словно тот впервые столкнулся с чем-то новым и непривычным для себя. — Не думай об этом, — велел Дилюк, крепче сжимая худую ладонь. — Это была случайность. Просто будь в следующий раз аккуратнее. Кэйа кивнул и замолчал до самого выхода из леса, пребывая в своих мыслях. Только уже на опушке, когда впереди показалась крыша винокурни, он вдруг остановился и оглянулся назад. — Что там? — спросил Дилюк, проследив за его взглядом, но за спиной были лишь деревья и непривычная, будто застывшая тишина. — Ничего, — ответил Кэйа, снова поворачиваясь к дому. — Просто хотел посмотреть.

Конец флэшбека

Капля воды разбилась о кожу ладони, и Дилюк вздрогнул, возвращаясь в темноту. Тело ломило, в голове стоял глухой шум, мешающий думать. Он попытался пошевелиться и не понял, что ему мешает — собственная слабость или же оковы, тяжесть которых руки уже не ощущали. Дилюк снова закрыл глаза, но картинка из детства не уходила. Помимо всего, он помнил еще и то, как Кэйа потом долго извинялся перед горничной за испачканную одежду. И как он плакал ночью из-за того, что брат его сторонился весь вечер. И как через неделю принес в комнату перышко — маленькое, серое — и сказал: «Смотри, я нашел на том месте. Можно я оставлю его себе?». От раздавшегося в коридоре звука шагов тело невольно напряглось. В груди все свело, как если бы Дилюк вдруг провалился сквозь пол и полетел вниз, в бездонную пропасть. И так было каждый раз — неконтролируемая, животная реакция на опасность. Он опять пришел. Тихий стук каблука о каменный пол темницы вгрызался в мозг, становясь все ближе. Дилюк отлично знал эту легкую, словно крадущуюся, поступь. Он не хотел видеть этого человека, не хотел с ним разговаривать, но шаги в конце концов остановились прямо напротив его камеры. Спустя секунду знакомый голос, взволнованно дрогнув, позвал: — Дилюк. Как ты тут? Тяжелый взгляд вперился в темную фигуру Кэйи по ту сторону решетки — высокий, подтянутый, в идеально отглаженной капитанской форме. Уже не тот хилый мальчишка, что постоянно плакал и вызывал жалость. Дилюк не ответил, все так же неподвижно сидя на полу, тогда как внутри него все клокотало. — Я снова говорил с Джинн, — продолжил тот, делая маленький шаг к прутьям и поправляя манжету рубашки. — Совет почти согласился отпустить тебя домой, под мою ответственность… — Меня и здесь устраивает, — оборвал его Дилюк, не узнавая собственный заскрипевший голос. — Все что угодно, лишь бы от тебя подальше. Глаза неотрывно наблюдали за чужим, едва подсвеченным лицом, что казалось таким искренним в своей печали… И одновременно отвратительно фальшивым. — Дилюк, — тихо выдохнул Кэйа, с тлеющей болью во взгляде. — Тебе не место здесь. Тебе нужна помощь. В последнее время ты совсем не свой. Нельзя же постоянно вариться в горе и одиночестве. — Мне не нужна твоя помощь. Убирайся, — зло проскрежетал он в ответ, отворачиваясь. — Не смей снова прикидываться моим братом. У меня его никогда не было. Чужое лицо на секунду дрогнуло, искажаясь в полумраке. В подземелье Ордена повисло вязкое молчание, давящее на плечи одним присутствием этого человека. Кэйа застыл перед решеткой, цепляясь рукой за прутья, и посмотрел на него так пристально и пронзительно, словно желал оказаться сейчас внутри. Спины коснулся липкий холод. Дилюк был только рад тому, что между ними есть преграда в виде решетки. — Я заберу тебя отсюда, обещаю, — прошептал Кэйа, склоняя голову. — Мы вернемся домой, и все станет, как прежде. Отец хотел бы этого… — Не смей говорить о нем! — ощерился Дилюк, рванув вперед. Лязг цепей и боль в руках на секунду затмили возникший перед глазами образ Крепуса, распростертого на полу в ту ночь. — Ты!.. Ты… Он с силой сжал зубы и замолчал, не в силах обвинить Кэйю. Совсем как тогда, в лесу. И еще много раз после этого. — Все будет хорошо. Я понимаю, что в твоих глазах все исказилось из-за пережитого ужаса, но я рядом. И никому не позволю снова забрать тебя у меня, — мягко улыбнулся тот, отходя на шаг и вновь скрываясь в тени. Но эта улыбка совершенно не коснулась его глаз. Слушая эхо отдаляющихся шагов, Дилюку казалось, что он сходит с ума. Вернувшаяся тишина не принесла облегчения. Голос Кэйи все еще звучал в голове: «…все исказилось, тебе нужна помощь…» Но ведь он видел собственными глазами, как… А что именно Дилюк тогда увидел? Может быть, Кэйа прав, и память попросту переписала все так, как ему было удобнее? Проще? Как вообще все пришло к тому, что его замечательный брат вдруг оказался не тем, за кого себя выдавал? Перед глазами проносились многочисленные воспоминания о юности, подобные коротким вспышкам света в непроглядном мраке нынешней действительности. Ведь тогда, во времена, когда оба носили форму, все было хорошо. Дилюку казалось, что их семья нерушима, а они с Кэйей — единое целое. Они были не разлей вода. Вместе патрулировали дороги Мондштадта, вместе сидели до рассвета в штабе, разбирая отчеты, вместе возвращались в поместье, где их ждал отец. Кэйа сильно изменился к семнадцати годам — вытянулся, раздался в плечах, догнав Дилюка, и перестал походить на подобранного на дороге заморыша. Он превратился в необычайно элегантного юношу, и вслед ему часто раздавались мечтательные вздохи. В единственном видимом глазу теперь плясали лукавые искры, а на губах цвела улыбка, не оставив ни следа от прежней настороженности на лице. Кэйа удивительным образом умел всегда вовремя оказаться рядом. После тяжелого разговора с магистром — он встречал Дилюка у выхода из Ордена с бутылкой сладкого сидра. Когда Дилюк допоздна засиживался за бумажной волокитой — он «случайно» проходил мимо и оставался составить компанию. Если Дилюк получал выговор — он всегда придумывал способ, чтобы поднять ему настроение. — Ты как тень за мной ходишь, — смеялся тогда Дилюк, счастливый от того, что у него самый лучший на свете брат. — Кто-то же должен за тобой присматривать, — отвечал Кэйа, а затем игриво трепал по волосам. — А то закопаешься в своих бумажках, и даже макушки видно не будет. Эту заботу Дилюк принимал с искренней благодарностью. Он не замечал, что кроме Кэйи рядом с ним больше никого нет. Не замечал, что брат знал его расписание лучше, чем свое собственное. И уж точно не замечал, что иногда взгляд на смуглом лице становился глубоким, долгим, слишком пристальным, будто тот едва сдерживал себя от… чего-то. Где-то в глубине тюрьмы с лязгом захлопнулась дверь, и Дилюк вздрогнул, возвращаясь в свою камеру. Во рту пересохло. Голова пульсировала тупой болью от постоянного напряжения, не давая покоя. Кэйа был для него самым близким человеком. Всегда такой идеальный и участливый, что даже допустить мысль о том, что в его трепетном отношении может быть что-то не так, казалось безумием. Но в какой момент память перекрутила образ заботливого брата в чудовище? — Кэйа, — прошептал он одними губами, отрешенно глядя в темноту. — Что ты со мной сделал? Дилюк не смог бы ответить на этот вопрос даже под пытками. Все случилось так постепенно, так незаметно, словно долгое время ему в еду по капле добавляли яд, пока в теле не накопилась смертельная доза. И теперь, сидя в заточении, он заново перебирал старые воспоминания, пытаясь разглядеть ту самую искру, с которой начался пожар. Может быть, все было не так, как казалось, с самого начала? Кэйа всегда был чересчур привязан к нему, и со временем это трансформировалось в нечто совершенно иное. И это пугало Дилюка до дрожи.

Флэшбек

Штаб Ордо Фавониус в тот день напоминал потревоженный улей: повсюду сновали уставшие рыцари, в коридорах слышался лязг доспехов, а в воздухе витал запах пота, крови и грязи. Операция по ликвидации крупного бандитского логова, которую готовили практически месяц, завершилась лишь несколько часов назад, и теперь неотвратимо наступала самая нудная часть — оформление документов. Дилюк сидел за столом в своем кабинете и смотрел на исписанные листы мутными глазами. Где-то внутри еще гудели остатки адреналина, напоминая о недавней схватке, но тело ныло и требовало отдыха. Долгое использование Глаза Бога вытащило из него все силы подчистую. — Если ты так усердно будешь сверлить взглядом бумагу, то она загорится, — раздался насмешливый голос справа. Дилюк моргнул и повернул голову. Кэйа зашел в кабинет с двумя дымящимися чашками. В отличие от своего капитана, он уже успел переодеться и привести себя в порядок. — Я просто пытаюсь понять, что здесь написано, — буркнул Дилюк, потирая переносицу. — Интересно, если отнести это в Собор и окропить святой водой, то оно перепишется в нормальный текст? Или начнет кричать на языке Бездны? — О, я, кажется, знаю, кто это писал. Это ведь тот самый, с рыжими кудряшками? — Кэйа плавно, будто крадучись, подошел к столу, ставя на него чашку без стука. — Он сегодня едва не отхватил тебе ухо своим копьем. — Он новенький. Неуклюжий, но старается, — вздохнул Дилюк, прикрывая на мгновение тяжелые веки. — Старается тебя покалечить, — поправил Кэйа, и в его голосе проскользнуло что-то острое, недовольное. Он наклонился, заглядывая в бумаги поверх плеча, и вдруг оказался слишком близко, мигом смягчая свой тон. — Давай я помогу. А то у тебя уже глаза слипаются. — Ничего у меня не слипается, — буркнул Дилюк, невольно ощущая запах чужой кожи и мыла. — Ты краснеешь, когда врешь. Дилюк возмущенно обернулся, но Кэйа уже тащил к столу еще один стул. Усевшись рядом, он деловито взял перо, макнул его в чернильницу и выжидающе поднял бровь. — Ну? Вздохнув, Дилюк сдался, и работа пошла куда веселее. Кэйа обладал редкой способностью превращать всю эту бумажную волокиту в более чем сносное времяпровождение. Он остроумно комментировал каждую запись, отпускал саркастичные замечания в адрес сослуживцев, а иногда и вовсе сыпал каламбурами, от чего Дилюк то и дело невольно прыскал со смеху. — А этот пишет, что «при опросе жителей ближайшей деревни один из фермеров отказался отвечать на вопросы, ссылаясь на занятость. В его амбаре были обнаружены запасы зерна, превышающие личные нужды. Возможно, он снабжал бандитов провизией. Фермер взят под наблюдение. Прошу выдать ордер на обыск жилища», — прочитал Дилюк из очередного рапорта и закатил глаза. — У фермера лишнее зерно. О, ужас! — Осталось только добавить, что он «социально опасный элемент» и «недостаточно активно осуждает действия бандитов на собраниях». А говорят, что Мондштадт — край свободы. Да мы движемся к тоталитаризму, друг мой. Медленно, по зернышку, — иронично произнес Кэйа, а затем вдруг всмотрелся ему в глаза с колючим подозрением. — У тебя, кстати, там нет ничего «превышающего личные нужды»? А то я видел в ящике стола старую, засохшую булку. Начинаю подозревать тебя в сговоре. — Дурак, — фыркнул Дилюк, отводя взгляд и едва сдерживая улыбку. — Твой дурак, — парировал Кэйа, и в чужом голосе прозвучало что-то такое, отчего он на секунду растерялся, но брат лишь невозмутимо отложил нелепый рапорт в сторону. — Давай, что там дальше? Дилюк снисходительно покачал головой и продолжил. За окном уже давно стемнело, шаги в коридорах стихли, и только их кабинет оставался островком света во всем штабе. Казалось, что стопки с документами упрямо не становились тоньше, а усталость наваливалась со все большей силой: глаза отказывались фокусироваться, слова начинали расплываться на бумаге, а смысл прочитанного доходил с опозданием. Дилюк потер лицо ладонями и зевнул, не сдержавшись. — Ты так усердствуешь, что у меня самого уже болит голова, — протянул Кэйа с знакомой, дразнящей ноткой. — Может, оставим это до завтра? Варка не съест нас заживо. По крайней мере, не сегодня. — Не могу, — выдохнул Дилюк, не поднимая головы. — Утром нужно будет выезжать на проверку постов. Если отчеты не сдать сейчас, то они лягут мертвым грузом. — Ах да, проверка постов, — Кэйа мечтательно закатил глаз. — В шесть утра. На лошадях. По росе. Ты умеешь устраивать свидания, братец. Я просто млею. Дилюк было сурово глянул в ответ, но краешек его губ все же дрогнул в улыбке — брат сидел, подперев голову рукой, и смотрел на него с карикатурной скукой. Забавный. — Никто тебя не заставляет тащиться со мной, — сказал Дилюк. — Я и один управлюсь. — И оставить тебя без присмотра? — Кэйа ужаснулся, округляя глаз. — Ты же забудешь поесть. Или свалишься с лошади, потому что уснешь на ходу. Нет уж, лучше я пожертвую сном ради блага своего капитана, — вздохнул он с театральной скорбью. — Какой же я хороший брат. Меня стоило бы представить к награде. — Тебя стоило бы придушить, — беззлобно отозвался Дилюк, переворачивая лист. — О, как грубо. Я сейчас заплачу, — Кэйа прижал ладонь к груди, но в единственном его видимом глазу прыгали смешинки. Он потянулся и взял со стола один из готовых отчетов, бегло пролистывая. — Знаешь, а тут ошибка. В пункте три. — Где? — Дилюк тут же всполошился, подаваясь вперед и хмурясь. — Да нигде, — тот небрежно вернул бумагу на место и усмехнулся. — Но ты так забавно реагируешь. Весь напряженный, как струна. Попей хоть чаю, что ли. Дилюк молча потянулся к чашке, и не глядя отхлебнул давно остывший чай. И внезапно почувствовал, как от чужого пристального внимания у него начало зудеть тело. Всего на секунду. А потом Кэйа отвернулся, со вздохом откидываясь на спинку кресла. — Я серьезно, Дилюк. Ты себя не бережешь. Если ты загнешься от переутомления, то мне придется объяснять отцу, почему я недосмотрел. А папа умеет очень громко и выразительно молчать. Я его боюсь в такие моменты. — Ты ничего не боишься, — проворчал он. — Ты прав, — Кэйа вдруг наклонился вперед, опираясь локтем о стол, и оказался почти вплотную к его лицу. — Я боюсь только одного. Что ты так и не поймешь, как много я для тебя значу. Дилюк замер с поднесенной ко рту чашкой. Серьезность в чужом голосе была такой неожиданной, что он не нашелся с ответом. — И я никогда не получу свою награду за лучшего брата, — тот отпрянул так же легко, как приблизился, и с улыбкой махнул рукой. — Не отвлекайся. Бумаги сами себя не подпишут. Дилюк моргнул, проглатывая странный холодок, пробежавший по позвоночнику. Что это сейчас было? Однако он тут же отодвинул от себя так и не оформившуюся до конца во что-то внятное мысль, списывая все на усталость. Кэйа просто дурачится, как всегда. Когда они закончили, Дилюк уже почти ничего не соображал. Подписав последний лист и, наконец, увидев перед собой пустую поверхность стола, он попросту сполз без сил по стулу и закрыл глаза. — Все, — сказал Кэйа, довольно откладывая перо, и, поднявшись, потянулся. — Мы сделали это. — Я сейчас. Одну минуту, — пробормотал Дилюк, не желая двигаться. Рядом послышался тихий смех, затем шорох ткани. Кэйа что-то делал, ходил туда-сюда по кабинету, но сознание уже затягивало в теплую, вязкую темноту, где не было ни отчетов, ни бандитов, ни странного взгляда брата. Он очнулся от того, что кто-то осторожно коснулся его плеча. — Дилюк. — Мгм? — Ты уснул. — Нет, — выдохнул он, даже не пошевелившись. — Иди сюда, — тихо сказал Кэйа, потянув его со стула. — На диване удобнее. Дилюк не помнил, как встал и как пересек комнату. Он помнил только, что его вели теплые руки, что знакомо пахло кожей и мылом, и что под спиной в конце мягко запружинил диван. Тело наконец расслабилось, почувствовав, как сверху накинули что-то теплое. Плед, наверное. А потом — то ли во сне, то ли наяву — чужие пальцы осторожно убрали прядь волос с его лба. Жест был таким естественным, таким братским… но внезапно ладонь накрыла щеку, ласково огладив лицо. — Спи, — тихий голос Кэйи прозвучал совсем близко. — Я присмотрю за тобой. Дилюк резко раскрыл глаза. В комнате было темно и тихо. За окном стояла глубокая ночь, и… Ему почему-то было ужасно жарко. Вся рубашка пропиталась потом. Затылок пекло от чужого ровного дыхания. Он хотел было пошевелиться, отодвинуться от источника тепла, и понял, что не может: смуглые руки обвивали так крепко, будто приросли к нему намертво. — Кэйа, — сонно прошептал он, пытаясь их убрать. Брат не проснулся. Только тихо вздохнул, сковывая его еще сильнее, и уткнулся носом в шею. — Никому тебя не отдам. Дилюк, кажется, перестал дышать и замер, не зная, что делать. Спину жгло от того, как Кэйа вжимался в него сзади. От этой странной близости сердце в груди тревожно подскочило. По вспревшей коже пробежал холод. Брат всегда был тактильным, ищущим его тепла и внимания, но все же, что-то здесь было не так. Дилюк не мог объяснить, что именно. Может быть, то, как чужие пальцы сжимали ткань его рубашки — слишком крепко, слишком по-собственнически. Может быть, то, что Кэйа дышал совсем не как спящий — слишком ровно, слишком тихо. Это все казалось таким неправильным, неприятным, диким… И Дилюк впервые всерьез засомневался в братской природе его чувств.

Конец флэшбека

Капли воды звонко разбивались о каменный пол, отсчитывая время, а в мозгу, как заноза, застряли обрывки той ночи. Дилюк так и не понял, в какой момент образ брата перестал быть просто теплым воспоминанием. Может быть, никогда и не переставал. Может быть, чудовище сидело не в Кэйе, а в нем самом — в его страхе, в его неспособности принять чужую любовь. Он перебирал в памяти слова и поступки брата снова и снова. Прикосновения. Тепло. Голос, в котором нежность мешалась с чем-то неизвестным и пугающим. Это была любовь? Но почему же тогда внутри все сжималось, стоило лишь подумать об объятиях Кэйи? Возможно потому, что после той ночи его счастливой жизни настал конец. Они не говорили о том, что произошло в кабинете, делая вид, что между ними все по-прежнему. Так было проще — не замечать, не сомневаться, списывать все на разыгравшееся воображение. А через пару дней стало совсем не до этого. В лесу за городом нашли тело. Дилюк не видел труп. Его не пустили на место преступления, сославшись на то, что он слишком близко к сердцу принимает гибель сослуживцев. Погибший рыцарь — невысокий, с рыжими кудрями и россыпью веснушек на бледном, но улыбчивом лице. Всего лишь новобранец, едва успевший вкусить все прелести и тяготы службы, но то, что с ним сделали… Читая позже отчет об осмотре тела, у Дилюка кровь стыла в жилах. Парень был убит с особой жестокостью, и все тогда считали, что это месть уничтоженной недавно группировки. Кто-то из банды, должно быть, выжил, до сих пор прячась в лесу. Кэйа был тогда сам не свой из-за этой ситуации. Весь нервный. Какой-то дерганый. Брат, всегда отличавшийся острым умом и смекалкой, настаивал, что жертва была выбрана не случайно. Целью на самом деле был Дилюк — капитан, ответственный за облаву на логово, но преступники перепутали его с похожим рыцарем, схватив не того. Паника вокруг Дилюка поднялась такая, что к нему приставили охрану. А после разговора с взволнованным Крепусом Варка и вовсе отправил его в увольнение до выяснения всех обстоятельств. И все это — с подачи Кэйи, который добился того, чтобы оградить брата от угрозы расправы. Дилюк и сам, в итоге, поддался его речам, согласившись, что нужно на время залечь на дно и не высовываться. Ведь смотря на такое искреннее в своей тревоге родное лицо, он ничего не смог возразить. Что почувствуют отец, Кэйа, Аделинда и все остальные, если его вдруг постигнет та же участь? Вспоминая погибшего жуткой смертью рыцаря, даже представлять не хотелось. Пусть лучше им всем будет хоть немного спокойнее. В конце концов, это ненадолго. Тем временем, приближался день, который должен был стать праздником, но окрасился в цвет крови и пламени. Дилюк так и не смог защитить близких от боли. Он уничтожил все собственными руками, очнувшись, когда стало уже слишком поздно. Кап. Кап. Кап. Этот звук бил по нервам, как раскаленное масло, выдергивая из болезненного забытья. Дилюк уже потерял счет времени, прислоняясь горящим лбом к холодному камню. Лунный свет пробирался в камеру через бойницу, делая ее похожей на склеп из страшных историй. Сейчас ночь? Сколько дней уже прошло? Шаги в коридоре раздались внезапно. Тяжелые, неровные. Кто-то шел, спотыкаясь, и Дилюк подумал было, что это пьяный стражник, но в темноте вновь раздался до боли знакомый голос. — Эй, — хрипло позвал Кэйа, будто ему было сложно начать говорить. — Это снова я. Привет. Дилюк промолчал, смотря в одну точку. — Я знаю, что ты мне не рад, но я не задержусь. У стражи смена караула через полчаса, — Кэйа подошел и осторожно опустился на корточки перед решеткой. — Я принес кое-что. Подумал, что, возможно, это тебя взбодрит. Дилюк нехотя скосил взгляд — тот был не в форме. Простая белая рубашка, небрежно расстегнутая у ворота, свободные штаны, длинные волосы, не собранные в хост. Такой домашний, слегка помятый, как будто долго не мог уснуть и прибежал сюда прямиком из теплой постели. А в руках у него была небольшая корзина, накрытая тканью. — Я помню, что ты любил это, — тихо сказал Кэйа, вытаскивая из-под полотенца небольшой сверток, и просунул его сквозь прутья. Дилюк не пошевелился. Он заторможенно смотрел на брата, а затем медленно опустил взгляд на передачку. Где-то внутри все-таки заворочалось что-то нежное, уже почти погибшее. Но оно сразу же оказалось раздавлено страхом. — Зачем ты пришел? — спросил Дилюк, едва разлепив губы. Кэйа ответил не сразу. Он молча опустился на пол, прислонившись спиной к стене напротив решетки, и закрыл глаз. Некоторое время они просто слушали, как капает вода, да где-то вдалеке перекликаются часовые. — Я так хочу тебя вернуть, — наконец сказал Кэйа, и на его лице отразилась огромная, всепоглощающая усталость. — Я все бьюсь, бьюсь, но Джинн не хочет меня слушать. Я говорю ей, что заберу тебя на винокурню, буду сам следить, но она боится, что ты сбежишь или… — он запнулся. — Или снова сделаешь что-то. — Может, она права, — прошептал Дилюк, не глядя на брата. — Нет, — Кэйа подался вперед, к решетке. Его лицо в полумраке выглядело осунувшимся, почти больным. — Я знаю тебя. Ты не такой. Ты просто… сломлен. И я не знаю, как собрать тебя обратно. Может, я действительно сделал что-то не так? Просто скажи мне. Дилюк поднял взгляд. В чужом голосе звучало такое отчаяние, такое искреннее, мучительное желание понять, что на секунду он почти поверил Кэйе. Почти потянулся к нему навстречу, почти спросил: «Ты убил отца?», но слова комом застряли в горле. Кэйа ждал, не сводя глаз. Изящная ладонь осторожно легла на прутья решетки, и следом пальцы сжались на металле так сильно, что побелели костяшки. — Я не знаю, — наконец выдавил из себя Дилюк. — Я не знаю, чему верить. — Я люблю тебя, — тихо сказал Кэйа, и в этих словах не было никакой пошлой сладости. Только горькая, неприлично обнаженная правда. — Как бы ты ко мне ни относился — это не изменится. Я лишь хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Не важно: как брат, как друг или… — он смолк, тяжело вздыхая, — просто вернулся. Дилюк отвернулся к стене, чтобы не видеть этого лица. В груди саднило — от боли, от невозможности вернуть все назад, от того, что он не мог позволить себе вновь поверить ему. — Уходи. С минуту ничего не происходило, погружая темницу в холодную тишину. А затем слух уловил шорох одежды — Кэйа медленно поднялся. Он задержался у решетки еще на пару мгновений, словно оттягивал момент расставания до последнего. — Я оставлю пирог. Поешь, — сказал он, подбирая корзину, и развернулся, чтобы уйти. — Стой, — вдруг окликнул Дилюк, углядев мелькнувшую на полотенце знакомую вышивку. — Эта корзина… она с винокурни? — Да, — подтвердил Кэйа, замирая к нему спиной. — Аделинда попросила передать тебе. — Аделинда… — словно почуяв неладное, Дилюк прикипел взглядом к свертку. — В последнее время она плохо себя чувствует. Так переживает за тебя, — не оборачиваясь, произнес Кэйа ровным, пустым тоном. — Но пироги по прежнему вкусные. Внутри вдруг все сжалось от пронзившего липкого страха, обрывая дыхание. Шаги начали удаляться. Дилюк сидел не двигаясь, пока они не стихли совсем, и только тогда медленно потянулся к свертку. В коридоре после ухода Кэйи пахло странно — не его обычным одеколоном с нотками чего-то свежего, а металлом и солью. Как кровь. Дрожащие руки подцепили завернутый в бумагу пирог, едва разворачивая негнущимися пальцами. Увидев внутри засохшие багровые пятна, Дилюк в ужасе отбросил его от себя. Позже, когда тело перестало трясти, а нос уловил витающий в камере сладкий ягодный запах, он понял, что никакой крови нет. Из пирога вытекла начинка. Это просто валяшка. — Как ты смеешь… — процедил Дилюк в темноту, с силой сжимая кулаки. Он сильно ошибался, думая, что здесь Кэйа до него не доберется. Этот человек сделает все.