Мамины гены и папина карта или то как все оплачено Берманом

Детские воспоминания маленького Кими были сотканы из самых изысканных текстур, запахов и вкусов, которые только мог предложить этот мир. Если бы его попросили описать свое детство одним словом, он, не задумываясь, выбрал бы слово «безупречность». С самых ранних лет его окружала атмосфера абсолютной, монументальной любви, которая не просто витала в воздухе, а была осязаемой, её можно было потрогать, прижавшись к дорогой кожаной обивке салона частного самолета, почувствовать на губах вместе с нежным вкусом редких десертов и вдохнуть вместе с успокаивающим ароматом папиного парфюма.  В его семье всё было подчинено негласному правилу : омеги рождены для того, чтобы ими восхищались, их баловали и носили на руках. И Алекс Албон, как истинный, сильный и бесконечно преданный альфа, следовал этому правилу с религиозным благоговением. Для Алекса его муж, Джордж, был центром вселенной. Джордж сочетал в себе редкую, аристократичную грацию, ледяную гордость и утонченный, безупречный вкус. Он никогда не просил о подарках, его царственная натура не позволяла опускаться до банальных просьб. Но Алексу и не нужны были слова. Ему достаточно было заметить, как взгляд Джорджа на долю секунды дольше задерживается на витрине ювелирного бутика, на странице редкого аукционного каталога или на фотографии уединенного шале во французских Альпах. Уже на следующий день это желание материализовалось. Их брак был пропитан роскошью, но не той кричащей и вульгарной, а тихой, благородной и глубокой. Каждое их путешествие превращалось в произведение искусства, бережно задокументированное в памяти маленького мальчика.  Кими помнил их поездки во Францию. Зимой они улетали в Куршевель, где Алекс арендовал огромное деревянное шале с панорамными окнами, выходящими на заснеженные вершины. Маленький Кими, завернутый в тончайший кашемир, сидел на коленях у папы Алекса возле камина, пока Джордж, элегантно попивая горячий шоколад, обсуждал с личным поваром меню на ужин. Летом Франция менялась на Лазурный берег. Сен-Тропе, частная белоснежная яхта, лениво покачивающаяся на волнах Средиземного моря. Кими помнил, как Алекс с нескрываемым обожанием наносил солнцезащитный крем на идеальную спину Джорджа, пока тот лениво щурился на солнце в дизайнерских очках, а вокруг них суетился персонал, предлагая свежие ягоды и ледяное шампанское. Испания запомнилась Кими шумом теплых волн Ибицы и Майорки, где Алекс арендовал виллы, буквально парящие над скалами. Там, под сенью оливковых деревьев, они ужинали при свечах, и Алекс дарил Джорджу редкие испанские антикварные украшения, которые находил через личных агентов. Италия была их вторым домом, вилла на озере Комо, где по утрам Джордж любил читать книги на террасе у самой воды, а Алекс тихонько подходил сзади, укрывал его плечи шелковым пледом и целовал в макушку, оставляя на коже теплый запах корицы и дерева.  Но самыми сказочными для Кими были их поездки в Азию.  В Японии, во время цветения сакуры в Киото, они жили в традиционном, но невероятно роскошном рёкане. Кими помнил, как Алекс купил Джорджу коллекционное шелковое кимоно ручной работы, расшитое серебряными нитями, и как Джордж, светясь от счастья, позировал для фотографий на фоне розовых лепестков. В Южной Корее, в Сеуле, Алекс выкупал целые этажи в самых дорогих отелях Каннама, устраивая для Джорджа и Кими индивидуальные шоппинг-туры, где лучшие стилисты закрывали бутики только для их семьи. В Китае, в Шанхае, они ужинали в пентхаусах с видом на футуристический горизонт, и Алекс заказывал для своих омег редчайшие сорта чая, которые собирались вручную на закрытых плантациях. Алекс давал своим омегам абсолютно всё. И Кими с детства видел, как его родители справляются с трудностями. А точнее, как папа Алекс извиняется перед Джорджем.  Джордж был слишком горд, чтобы устраивать банальные сцены или кричать. Если Алекс совершал какую-то оплошность, например, задерживался на работе на час дольше или забывал заказать любимые цветы Джорджа к утреннему чаю, омега мгновенно уходил в ледяное, величественное молчание. Он не ругался, не плакал. Он просто переставал замечать папу. Джордж передвигался по дому с такой грацией и холодностью, словно был прекрасной фарфоровой статуей, до которой обычному смертному нельзя даже дотрагиваться. И Алекс никогда не пытался спорить или оправдываться пустыми словами. Он знал: лед в сердце Джорджа не растает от простых «прости». Омега его уровня заслуживает осязаемого раскаяния.  Маленький Кими не раз наблюдал эту картину. Джордж сидит в кресле у окна, демонстративно читая книгу и не реагируя на присутствие мужа. Алекс тихо входил в комнату, неся в руках не оправдания, а бархатный футляр. Он молча опускался на колено перед креслом Джорджа, открывал крышку, являя миру очередное произведение ювелирного искусства, будь то платиновый браслет с редкими сапфирами или винтажные часы, которые Джордж мельком упомянул месяц назад. Омега медленно переводит взгляд с книги на украшение, оценивающе прищуривается, выдерживает паузу, заставляя Алекса затаить дыхание, а затем плавно протягивает тонкую руку. И в ту же секунду лед тает. Джордж мягко улыбается, позволяет застегнуть браслет на своем запястье, и в дом возвращается тепло.  Кими впитывал эти моменты на подсознательном уровне. В его детской, маленькой головке сформировался четкий, нерушимый эталон: если альфа виноват, он доказывает свое раскаяние делом и дорогим подарком. Слова не имеют ценности, если они не подкреплены бирюзовой коробочкой или роскошным жестом. Настоящий альфа не жалеет денег на свою омегу. И Алекс относился к своему сыну точно так же. Кими был вторым принцем в их идеальном замке. Алекс баловал сына с невероятным размахом. Любая игрушка, которую Кими видел в витрине, любое детское желание исполнялось мгновенно. Его комната ломилась от коллекционных моделей машин, редких книг, шелковых простыней и брендовой одежды. Кими рос очень ласковым и нежным мальчиком, эту мягкость, очаровательную улыбку и умение искренне радоваться мелочам он унаследовал от Алекса. Он обожал обнимать отца, засыпать у него на плече под мерное сопение и чувствовать себя в абсолютной безопасности. Особенно маленький мальчик любил когда отец носил его на руках, стоило ему заговорить что его ножки устали, так отец сразу, без слов хватал его на руки, именно поэтому Кими поздно начал ходить.  Но та его часть, которая касалась гордости, упрямства и безумной любви к самому себе, выросла стопроцентным отражением Джорджа. Кими быстро понял, насколько он красив и уникален с его прекрасными, шелковыми волосами и тонкими чертами лица. И он перенял от папы Джорджа эту привычку, прощать только после подарков. Если Кими обижался на Алекса за то, что тот уехал на гоночный уикенд без него, Алексу приходилось возвращаться с чемоданом подарков и сладостей, чтобы заслужить крепкие объятия своего сына. Каждый вечер, перед сном, когда Джордж расчесывал мягкие локоны маленького мальчика перед зеркалом в позолоченной раме, он вел с ним тихие, важные разговоры, которые в дальнейшем повлияют на его жизнь : —Посмотри на себя, милый — мягко говорил папа, глядя на их отражения —Ты безупречен. Ты, сокровище нашей семьи. Твой отец делает всё, чтобы мы ни в чем не нуждались, потому что он настоящий, достойный альфа. Он ценит наш комфорт и наше счастье больше своего собственного. И когда ты вырастешь, ты должен требовать от своего партнера точно такого же отношения. Никогда не соглашайся на меньшее. Если альфа не способен оплатить твои капризы, если он жалеет для тебя внимания, он просто не достоин находиться рядом с тобой. Я хочу чтобы мой сын не в чем не нуждался, жил в любви и в достатке. Твой базовый минимум, это то, как твой папа заботится о нас. Всё, что ниже этого уровня, даже не заслуживает твоего взгляда. Я наделаю ты запомнишь это……

И он запомнил 

Кими внимательно слушал папу, запечатлевая каждое слово в своем сердце. Для него роскошь, дорогие рестораны, частные самолеты и красивые ухаживания не были чем-то особенным или капризом, это был его воздух, его естественная среда обитания. Его «базовый минимум».  Когда Кими подрос и начал превращаться в невероятно изящного, притягательного омегу, его стандарты стали настоящим кошмаром для всех потенциальных ухажеров. Он улыбался мягко и тепло, маня своей нежностью, но стоило какому-нибудь альфе попытаться подойти ближе, как тут же включался «фильтр Джорджа». Кими искренне не понимал свиданий в дешевых кофейнях. Он не понимал прогулок под дождем с пластиковым стаканчиком чая. Он не понимал скромных подарков «от души». Как много кавалеров отсеивалось в первые же дни, когда они с ужасом осознавали, что просто финансово и ментально не способны потянуть хотя бы один ужин с этим мальчиком в хорошем ресторане! А уж если они умудрялись совершить малейшую ошибку, они понимали, что у них просто нет средств, чтобы купить его прощение. Кими ценил себя превыше всего. Он знал, что он достоин только самого лучшего. И он спокойно ждал. Он ждал того единственного альфу, который сможет не просто соответствовать планке, заданной его отцом, а превзойти её, доказав, что для его любимого, единственного сына-омеги нет ничего невозможного в этом мире. 

********

С самого раннего детства, рядом с ним неизменно был один и тот же мальчик,  маленький чрезвычайно целеустремлённый альфа, словно магнитом прилипший к нему. Оливер появился в их жизни как солнечный луч: первый звонкий смех на детской площадке, сосредоточенная миниатюрная ладошка, которая пыталась подержать игру Кими, и глаза, такие тёплые и настойчивые, что с ними невозможно было спорить. Оли был не просто рядом, он был везде, куда бы ни забрасывала судьба их семьи. В детский садик, на семейные ужины, на праздничные шоу, потом в школу, на первые экзамены и, в конце концов, в университет. Казалось, мир был поделен между ними: куда омега — туда и альфа, и всё остальное вокруг подстраивалось под их маленькое, неукоснительно верное соседство. Кими помнил, как в садике Оли в буквальном смысле прилипал к нему как хвостик. Он всегда первым приходил, чтобы застолбить место для Кими на ковре у воспитательницы; он первым приносил две пачки печенья, одну для себя, одну для друга, и никогда, никогда не забывал протянуть вторую руку, если Кими стеснялся. Если кто-то пытался отобрать у Кими игрушку, Оливер устраивал такую бурю из возмущения, что взрослые приходили разнимать «драку» двух пятилеток. И даже тогда это была не агрессия как таковая, это была чистая, рыцарская защита: «Это мой друг, его нельзя обижать». Кими, в свою очередь, глупо и совершенно по-детски чувствовал себя невероятно ценным и отчасти виноватым за это, ведь не каждый день у тебя в распоряжении такой преданный защитник. Времена детского сада пронеслись, как яркие картинки: Оли таскает Кими за руку через детскую площадку, чтобы показать ему новое место для катания; Оли кладёт рядом с ним одеялко на детском утреннике, чтобы Кими не сидел в проходе; Оли дарит свои маркеры, потому что у Кими «такая симпатичная раскраска, и ей надо новые, яркие фломастеры». Эти мелочи создавали целую ткань из маленьких жестов, которые складывались в ощущение защищённости. Потом была школа, та самая первая настоящая проверка: шустрые подростки, первые сложности с уроками, первые обиды. И Оливер вёл себя как офицер, готовый идти до конца. Когда Кими впервые столкнулся с насмешками из‑за своей тихой манеры, Оли ехал по коридору за ним, будто тянутый невидимой нитью, и тихо вставал между ним и группкой хулиганов. Иногда он просто рядом садился и начинал рассказывать историю про какую-нибудь машину или книгу, и смех, как по волшебству, разряжал обстановку. Однажды в средней школе у Кими начались проблемы с домашней математикой, и Оли забрал его к себе , альфа посадил его столик, и закрыл свою дверь в комнату и терпеливо объяснил, как устроено упражнение, делая это так просто и ясно, что Кими потом долго не мог поверить, что это вообще было про числа.  Оливер был безумно тактильным. Его прикосновения, невинные, постоянные и спокойные, были частью того, как он выражал свою заботу. Он держал Кими за руку, когда переходил дорогу; он не стеснялся обнять его на публике, простое движение плечом, как будто говоря: «Я рядом». Он любил засовывать макушки в шею Кими, как будто этот жест помогал ему чувствовать, действительно ли тот человек с ним сейчас. В школе Оли часто сидел в первом ряду рядом со своим хвостиком, притираясь плечом к его, и Кими отмечал, как от этого внутри всё успокаивается, как будто мир снова становится на свои места. В поцелуях по лбу, в лёгких щипках за ухо, в пощечинах «игриво, но раздражающе», во всём этом была его неизменная натура, его способ быть рядом. Это не было напряжённым или навязчивым; это было просто его, и это действовало волшебно. Бывали моменты, когда Кими тянул назад и просил о личном пространстве. Он был и ребёнком Джорджа в том смысле, что гордость и самоощущение занимали у него большое место, и он не любил, когда его передавали к эмоциональной инвентаризации. Когда Кими впервые «попреругался» с Оли, омега на полчаса мог отвернуться, обидеться и даже поднять голос. Но настоящий феномен был в реакции Оли: он, кто привычно тактилен и силён, моментально сжимал губы, втягивал воздух и на мгновение становился мягким как тесто. Его глаза наполнялись такой печалью и таким сожалением, что у Кими внутри всё сжималось. От этого взгляда Кими чувствовал одновременно и вину, и растерянность, и бессмысленную слабость. Как можно осуждать, если тот, кого ты обидел, плачет, не сказав ни слова? В такие моменты Кими всегда возвращался первым, иногда с капризом, но почти всегда с извинениями и Оли, который никогда не требовал, а только дарил, сжимал его «злодейскими щечками» и ждал слов «прости».  Именно эти реакции сформировали у Кими понятие о том, как должен вести себя партнёр: не только подарки и пафос, но и постоянное, нежное присутствие, умение быть опорой, способность угадывать настроение своего омеги до того, как он сам выразит его. Он видел: когда Оли гуляет рядом, двери будто сами открываются; когда Оли ведёт его в места, навигатор никогда не нужен. Оли был тем ритмом, к которому Кими привязывался. С ним можно было расслабиться, потому что он знал: если что-то случится, Оли обязательно защитит. Он был постоянен и в этом постоянстве была надежда и покой, которые Кими ещё не мог выразить словами. Школьные и университетские годы только усилили эту динамику. В подростковом возрасте Кими начал осознавать собственную привлекательность и силу влияния; парни подходили чаще, журналы вставляли его фото в свои колонки, но многие отсеивались на первой же попытке совладения с его стандартами. Оливер же оставался неизменно рядом: он не требовал граней отношений, он молча обеспечивал, иногда покупая редкую книгу, которую Кими упомянул в разговоре, иногда заставляя своего водителя ехать в другую часть города, чтобы достать тот самый десерт, который он видел на странице старой кулинарной книги. Оли любил видеть Кими счастливым и счастье Кими стало для него целью и доказательством его собственных стараний. В университете они оказались рядом снова, будто судьба специально расставила людей, чтобы они смогли пройти все этапы вместе. Кими поступил в тот же вуз, что и Оливер, и их дни были заполнены лекциями, библиотеками и длинными прогулками по кампусу. Оли приходил на все презентации Кими, даже если тема была далека от его интересов; он сидел в зале, держал руку Кими в своей, и по окончании работал с ним над докладами до поздней ночи. В такие ночи Оли приходил с чашкой чая, закутав Кими в свой шарф, а мальчик в ответ чувствовал такое родственное тепло, что ему казалось, будто он находится в самой надёжной золотой клетке.  Эти годы были наполнены маленькими событиями, которые Кими берег в памяти как драгоценные реликвии.  Оли дарит ему простую серебряную цепочку с маленьким кулоном, потому что «ты сказал, что любишь тонкие вещи» и видит, как в глазах Кими загорается искорка, которую больше ничем не потушить. И все эти поступки, поначалу, может, и как бы несущественные складывались в огромную, непоколебимую картину. Кими наблюдал, как Алекс делает точно то же самое для Джорджа: дорогие подарки, извинения через красивые жесты, ночные звонки, когда Джордж переживал, и молчаливые часы рядом, когда слова казались лишними. И он понимал: вот как выглядят отношения, которые он сам хочет испытывать. Он хотел не просто «любить» или «быть любимым», он хотел, чтобы рядом с ним был человек, который, без слов, поймёт, поддержит, подставит плечо и сделает из его капризов маленькие праздники. Так рос Кими, в семье, где роскошь была нормой, где любовь измерялась вниманием и деяниями, а не пустыми словами. Он родился в доме, где мужчины были надежной опорой и где он мог позволить себе быть уверенным в том, что тот, кто его любит, не пожалеет ничего, чтобы увидеть его улыбку. Это сформировало в нём не только вкус к красивому и дорогому, оно сформировало его стержень, его требовательное «базовый минимум», его инстинкт никому не уступать себя без уважительной причины. И в глубине души он часто думал, глядя на Оли и на отца: «Какой же альфа сможет выдержать и принять меня во всей моей сложности?» вопрос, который ещё долго будет крутиться у него в голове, подстёгивая надежду, что такой альфа обязательно появится.

*********

Дом Ферстаппена и бывшего Леклера в Монако, укрытый от посторонних глаз тенистыми кронами раскидистых деревьев, всегда казался маленькому Оливеру отдельным, уединенным королевством. Здесь, на скалистом побережье, где соленый морской бриз смешивался с теплым ароматом согретой солнцем хвои, жизнь текла по своим, совершенно особенным законам. Главным из этих законов было абсолютное, непоколебимое обожание, которым его отец, Макс Ферстаппен, окружал своего мужа Шарля.  Для юного Оливера эти отношения стали первой и самой важной книгой, по которой он учился понимать мир. Будучи маленьким альфой, он обладал обостренной наблюдательностью. Он замечал каждую деталь, каждое мимолетное изменение атмосферы в доме. Он видел, как менялся его суровый, обычно немногословный отец, стоило Шарлю просто войти в комнату. Макс, чье имя на трассе ассоциировалось с бескомпромиссным напором и стальной волей, дома словно сбрасывал свою тяжелую броню. Его голос становился мягче на несколько тонов, взгляд теплел, а движения приобретали бережную, почти благоговейную аккуратность. Оливер помнил, как отец угадывал желания Шарля до того, как тот успевал произнести их вслух. Стоило Шарлю лишь грустно вздохнуть, глядя на увядающий букет на кухонном столе, как уже через пару часов в гостиной появлялась огромная охапка свежих, еще влажных от росы пионов. Стоило Шарлю мимоходом упомянуть, что он соскучился по мягкому климату Тосканы, как Макс тут же перестраивал свой плотный график тренировок, чтобы увезти семью на выходные в Италию. Любой каприз Шарля, любая его прихоть, будь то спонтанная покупка старинного рояля или желание посреди ночи съесть свежевыпеченные круассаны из определенной кондитерской на соседней улице, исполнялись беспрекословно. И в этом не было принуждения; Макс делал это с глубоким, истинным удовольствием. Он упивался возможностью баловать своего омегу, защищать его от любых бытовых невзгод и делать его жизнь похожей на сказку. Шоппинг с Шарлем был отдельной семейной традицией, которую Оливер, будучи ребенком, поначалу воспринимал как изощренное, самое ужасное наказание. Несколько раз в месяц они отправлялись в закрытые бутики Монте-Карло. Маленькому Оливеру, в котором бурлила неуемная энергия юного альфы, казалось невыносимым часами сидеть на бархатных диванчиках, пока папа примерял шелковые рубашки, кашемировые пальто и подбирал к ним идеальные аксессуары. Большие пакеты, которые Оливеру приходилось носить вместе с Максом, с каждым часом становились все тяжелее, а ноги гудели от бесконечного хождения. Но даже тогда, умирая от скуки, Оливер неотрывно наблюдал за отцом. Макс сидел рядом с ним, абсолютно спокойный, сосредоточенный и невероятно гордый. Он не просто ждал; он активно участвовал в процессе. Макс лично поправлял воротники на рубашках Шарля, оценивающим взглядом окидывал каждый силуэт, целовал его тонкие запястья, когда Шарль смущенно крутился перед зеркалом, и без тени сомнения протягивал свою черную карту на кассе. А когда они наконец возвращались домой, и уставший, но бесконечно счастливый Шарль с сияющей улыбкой обнимал их обоих, заставляя весь дом пахнуть сладким жасмином, Оливер понимал: эта пытка стоила каждой секунды. Он видел, как отец буквально расцветал от счастья своего омеги. В эти моменты Оливер твердо усвоил главный урок: «Если твой омега улыбается, то ты всё делаешь правильно. Его счастье — твоя главная победа». Макс воспитывал Оливера в строгости, но эта строгость всегда была пропитана глубокой отцовской любовью и желанием вырастить из него настоящего мужчину. Самые важные разговоры у них происходили наедине, в гараже, под мерный шум инструментов, или во время долгих прогулок по каменистому побережью. Оливер до мельчайших подробностей помнил день, когда отец преподал ему самый главный урок в его жизни. Оливеру тогда было около десяти лет, он поссорился на детской площадке с кем-то из сверстников и в порыве злости пнул деревянную скамейку. Макс молча подошел к нему, положил свои тяжелые ладони ему на плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Взгляд отца был холодным и пронзительным, как сталь. —Послушай меня, Оливер — тихо, но так веско произнес Макс, что у мальчика перехватило дыхание —Сила, которая дана тебе природой как альфе, это не привилегия для того, чтобы подавлять других. Это тяжелое бремя ответственности. Твои руки созданы для того, чтобы строить, защищать и обнимать. Но запомни раз и навсегда: ты никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в каком порыве ярости не смеешь поднимать руку на омегу. Это самый низкий, самый позорный поступок, на который только способен мужчина. Если ты ударишь омегу, ты сотрешь свое мужское достоинство в пыль. Ты станешь трусом в моих глазах. Твоя сила должна быть их щитом, а не угрозой. Ты понял меня?  Оливер судорожно сглотнул и согласно кивнул. Тяжесть отцовских рук на плечах в тот момент ощущалась как негласная присяга. Этот запрет вошел в его кровь и плоть, став нерушимым моральным ориентиром. Шарль, же со своей стороны, окутывал Оливера нежнейшей, теплой материнской заботой. Он учил сына утонченности, мягкости и умению слушать. Каждый вечер, когда Оливер ложился спать, Шарль садился на край его кровати, мягко перебирал его темные кудри, читал книжки, играл с ним в игрушки, а так же и разговаривал с ним о вещах, которые не мог объяснить суровый Макс. —Папа, как добиться таких идеальных отношений как у тебя с отцом? Я тоже так хочу! — сказал маленький мальчик, поплотнее зарываясь с теплое одеяло. —Ох, Оли, любовь моя — ласково шептал Шарль, и его голос звучал как самая прекрасная мелодия —Омеги устроены очень хрупко. Они сотканы из эмоций, из предчувствий и переживаний. Иногда им бывает грустно без видимой причины, иногда они капризничают или злятся, просто потому что устали или испугались. И настоящий, благородный альфа никогда не станет спорить в ответ или доказывать свою правоту. Когда твоему омеге плохо, забудь про свою гордость. Твой долг, просто быть рядом. Обними его так крепко, чтобы он почувствовал твою защиту. Принеси ему его любимый чай, укутай в плед, выслушай его, даже если то, что он говорит, кажется тебе пустяком. Научись видеть его грусть по глазам. Заботься о нем так, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким рядом с тобой.  Шарль учил его базовым правилам благородства: всегда открывать перед омегой двери, помогать надеть пальто, забирать тяжелые вещи, дарить цветы без повода и никогда не заставлять сомневаться в своей верности. Оливер слушал его с замиранием сердца, впитывая каждое слово, словно губка. Эти наставления нашли свое практическое применение очень рано. Оливер рос настоящим маленьким джентльменом, чьи манеры восхищали всех учителей и знакомых семей. Он никогда не позволял себе грубости, был предупредителен и внимателен к деталям, которые другие мальчишки просто не замечали. Оливер рос, бережно храня в своем сердце этот идеальный союз силы и нежности. Он видел, как его родители любят друг друга сквозь года, как их чувства не угасают, а становятся только глубже. Он знал, что когда-нибудь в его жизни появится омега, ради которого он будет готов совершать такие же безумные и прекрасные поступки. Он впитал в себя каждую крупицу семейной мудрости, превратившись в идеального защитника, джентльмена и опору. И когда судьба наконец связала его с капризным, гордым, но таким хрупким и ранимым Кими, Оливер был полностью готов к этой роли. Он знал, как растопить лед в его сердце, и был готов положить к его ногам весь мир, просто чтобы увидеть на лице своего любимого мальчика ту самую сияющую, счастливую улыбку, которую он с детства привык видеть у своей папы Шарля. Он сделает все, чтобы Кими был его.