Трагикомедия в трех актах.

Тихий, но ритмичный стук каблуков — единственное, что разрушает тишину лаборатории. Стук. Стук. Через мгновение металлическая дверь с противным скрипом открывается и в помещение входит Панталоне. Зандик даже не оборачивается, лишь увлеченно что-то разглядывает в микроскоп. — Я взял билеты в театр, — он подходит ближе, осторожно заглядывает через плечо, одной рукой держась за спинку стула. Вместо ответа слышится тихое мычание, сидящий за столом даже не оглядывается. — Конечно… Феофан поджимает губы и мягко перекладывает руки на плечи чужие, начиная разминать. Дотторе жмурится и ведет плечом назад, подставляясь под приятные касания. — И надеюсь, что ты примешь приглашение и составишь мне компанию. В пятницу, — одна рука перемещается в шее, поглаживает ее и двигается к затылку, — Ты ведь придешь? Для меня это важно. Дотторе невнятно мычит в ответ, но не расслабляется совсем во власти чужих рук, тянется рукой к исписанной бумаге и ручке. Делец на это хмурится, дергает за пряди и оттягивает голову назад, заставляя смотреть на себя. Вторая рука ложится на подбородок Доктора, придерживает мягко, но настойчиво. Алые глаза сталкиваются с фиолетовыми, обычно нежно-лавандовыми, но сейчас похожими на грозовое небо в Инадзуме. — У меня важный эксперимент, если сегодня он пройдет не… — Дотторе, не смей думать о чем-то ещё, когда я зову тебя на свидание. Ты придешь или нет? Между ними воцарилось молчание ровно на две секунды. Дотторе всегда мог отказаться. Панталоне бы не обиделся, он всегда понимал его тягу к науке и общую занятость. И если бы он отказал сейчас, то Делец лишь предложил бы перенести на дату, когда у Дотторе будет свободное время. — Да, я приду. Морщинка между бровями Панталоне исчезает, но их переглядки еще продолжаются. В конце концов Делец вздыхает, отпускает чужие волосы и второй рукой мягко проводит по щеке, задерживается на пару секунд, ощущая тепло кожи, после чего отпускает и отходит на шаг. — Не забудь. Пятница. В восемь часов. — Я не забуду. Феофан отходит к двери, Дотторе возвращается к записям. Лишь на выходе он вновь разворачивается и бросает: — Я правда хочу, чтобы ты пришел. Дверь закрывается снова с противным скрипом и наступает тишина, лишь в коридоре слышится стук удаляющихся шагов. Зандик проводит рукой по своим волосам, зачесывая их назад и с силой оттягивая, пытаясь до конца понять, на что он подписался и насколько сильно это событие влияет на его графики. — Что он сказал? — Не делай вид, как будто не слышал. Сегмент неслышно подходит к столу, заглядывает в микроскоп и настраивает свет, пока оригинал делает заметки в листах:

Копия сохраняет структуру оригинала. Однако наблюдается потеря индивидуальной реакции на раздражитель. Нужны дополнительные исследования возможностей регенерации, репродуктивной деяте—

— И ты… — Я пойду. — Хорошо. Зандик с прищуром поворачивает голову в сторону 35-го. Тот продолжает возиться с микроскопом, рассматривая клетки ткани, но оригинал знает эту интонацию. Знает, потому что ее и создал впервые. — Я заметил, что… — Если же, — он делает паузу, — я не смогу пойти, ты пойдешь. Наши воспоминания практически идентичны, как внешность и голос. Сегмент молча указывает пальцем на себя под выразительным взглядом оригинала. — Эксперимент невозможно завершить к пятнице. — Знаю. — Если прервёшь процесс, придётся начинать заново. Это примерно… — 35-й загибает первый палец, второй, делает вид, как будто не знает в точности, сколько месяцев работы уйдет насмарку. — Довольно, — Зандик сует сегменту в руки тетрадь с написанными формулами и заметками быстрее, чем тот успевает закончить свое представление. Один из главных минусов спорить с собой — ты согласен, но так же сильно тебе это не нравится, — я помню, не действуй мне на нервы, отправишься вместо меня и доложишь, как все прошло. Они действительно идентичны внешне, у них одинаковые мимические морщинки, одинаковый голос, шрамы на плече, за ухом, на сердце. Панталоне не сможет их различить.

***

— Как я выгляжу? — Чарующе, Господин Панталоне, — служанка смущенно смотрит в пол, потом все же решается поднять взгляд, — Вы прекрасны. — Этого недостаточно, — мужчина поворачивает голову в сторону зеркала, придирчиво разглядывает отражение. Черные длинные стрелки, подчеркивающие остроту взгляда, тонкий слой пудры, темно-фиолетовая водолазка с серебряными вышитыми хризантемами от горла и v-образным вырезом на спине, тонкие атласные перчатки, не оставляющие без защиты ни дюйма кожи. На левой руке неизменно находятся три кольца, правая же в этот раз полностью чиста: Феофан не хочет портить себе впечатление и нервно крутить их на ведущей руке. Рука мягко проводит по оголенному участку спины. Делец берет в руки шкатулку с многочисленными украшениями, молча рассматривает около минуты, после чего вытягивает тонкую длинную цепь со свисающим с середины рубиновым ромбом, самостоятельно застегивает у себя на шее и перекидывает оставшуюся длинную часть назад, оставляя камень висеть ровно по центру. Мелочь, которую вряд ли кто-то заметит, учитывая, что снимать накидку он собирается лишь в присутствии одного человека, но греющая душу. Память услужливо подносит воспоминание о том, как, сидя в ложе, чужие ладони уверенно водили по его спине, изучая каждый позвонок, давили на нужные точки, вызывая приятные мурашки и заставляя дыхание предательски сбиваться. Феофан одергивает себя, стыдясь за эту минутную слабость в присутствии другого человека. — Накидку. Служанка торопливо, но осторожно подходит с необходимой вещью. Плечи приятно тяжелит темная ткань, мягкий мех чуть щекочет щеки. Щелкает застежка, скрывая плечи, вырез на спине и украшения, от чужих глаз. — Благодарю. Вы можете идти. Дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя Дельца наедине со своими мыслями. Он так давно не готовился к встречам с таким трепетом, что теперь даже не знает, как себя вести. Голову наполняют разного рода мысли о воспоминания. Воспоминания согревают изнутри, заставляя помнить, что он все еще человек. Человек, влюблённый в такого же человека. Сумасбродного, злого, целеустремленного гения, который дарит ему поцелуи за ухом, пускающие дрожь по телу, и касания к рукам на банкетах. Он вспоминает. О том, как на банкете около пяти лет назад они впервые поцеловались, стоя на балконе. Панталоне смущенно прикрывал губы пальцами, глаза чуть искрились от выпитого алкоголя и чувств к человеку напротив. Сам Дотторе все так же неизменно стоял в маске, следил за чужой реакцией и держал его за руку. «Я просто отслеживаю сердцебиение» — говорил он тогда, тем не менее, водя пальцами по оголенному участку кожи с необычайной нежностью. О том, как Дотторе из чистого интереса снова начал колоть ему непонятный состав, а потом заявил, что избавил его от аллергии на шерсть альпаки, получив в ответ огромную благодарность и помощь в финансировании следующего крупного проекта в полтора раза больше запрошенной суммы. Дальше вспоминается их первая ночь вместе, не такая красивая и идеальная, как хотелось бы, но от этого более дорогая сердцу. Тогда они решили остановиться в одном из поместий Дотторе на ночь, по дороге до Фонтейна. Дотторе тогда предложил Панталоне прогуляться по окрестностям, на что тот ответил категорическим отказом и, разумеется, двинул следом. Дождь застал их на приличном расстоянии от дома и они промокли до нитки, пока шли обратно. Вернувшись в поместье, они приняли ванну и решили переночевать вместе. Просто рядом. Феофан тогда долго целовал чужие губы, до красноты и покалывания, чувствовал неторопливые движения пальцев внутри и все время стремился воссоздать зрительный контакт, несмотря на отсутствие очков и полную темноту в доме. Он чувствовал вес разгоряченного тела на себе, нежные поцелуи в шею, которые спускались ниже, к груди, животу… Стук в дверь вырывает Дельца из мыслей. — Господин Панталоне, карета подана, — голос слышится из-за двери, все слуги знали, что заходить в комнату Панталоне без разрешения было недопустимо. Он чувствует собственное дыхание — чуть глубже обычного, прерывистое, видит легкий румянец на щеках и кончиках ушей, который не смогла скрыть даже пудра, и хмурится. Делает несколько глубоких вдохов, успокаиваясь и сгоняя румянец, возвращая коже свою подчеркнутую бледность. Делец убирает едва заметную складку на одежде, заправляет за ухо прядь волос. Смотрит в зеркало. Снова вытаскивает и чуть подкручивает пальцем. Сегодня он должен выглядеть идеально. Маленькая кроваво-красная, почти что черная коробочка ложится в карман брюк и, несмотря на свой маленький вес, ощущается как отдельная приятная тяжесть. — Несносный человек, — бормочет себе под нос, а после произносит громче, — Я иду.

***

Путь до театра прошел в спокойствии. Выходя из камеры перед высоким зданием, он поймал несколько удивленных и восторженных взглядов. Если даже Господин Делец выбрал эту постановку для проведения своего досуга, значит, она действительно была хорошая. Пфф, какая глупость. Недолгое время он стоял около входа, ожидая, когда подъедет нужный экипаж. За это время Панталоне успел перекинуться парой вежливых фраз о предстоящей постановке, о финансах, поправить прядь волос два раза и посмотреть на резные часы башни, показывающие без десяти минут восемь. Ещё через минуту экипаж подъезжает прямо ко входу. Из кареты вполне устойчиво и спокойно выходит Дотторе. Неизменная маска скрывает верхнюю половину лица, оставляя других в неведении, какую эмоцию и хотя бы на что смотрит предвестник, но Делец уверен, что взгляд сейчас прикован лишь к нему. Панталоне подходит к нему, позволяет себе улыбнуться мягче, чем обычно. — Как добрались? — Нормально. Идём? — Доктор равняется с Дельцом, чуть вытягивает локоть, предлагая обхватить его и зайти вместе. Панталоне приподнимает бровь в удивлении: обычно Дотторе был гораздо сварливее после поездок из-за вечер сопровождающей его тошноты, но в этот раз был вполне спокоен и даже мил. «Возможно, успешное окончание недели даёт о себе знать», — Панталоне снова проходится взглядом по лицу но не замечает и тени недовольства, лишь мертвенную бледность лица, что, в принципе, являлось нормой для них обоих. Они проходят в ложу. Открывшийся перед ними вид завораживал обычного зрителя своим величием и красотой. Панталоне был здесь слишком часто, чтобы изображать вдохновенность, а Дотторе было все равно. Феофан поворачивает голову к своему спутнику, мягко касается плеча, ведёт чуть ниже и ловит ответный поворот головы. Верхняя одежда мягко спадает с плеч, Дотторе подхватывает ее и помогает снять полностью. Его взору открывается трогательно оголенный участок спины с чуть выпирающими позвонками и серебряной цепью, свисающей вдоль. Делец оборачивается и по-лисьи прищуривается, чуть проведя плечом. Дотторе видит намёк и не отказывает себе в удовольствии провести рукой от самого низа и до лопаток, с легким нажимом проводит по левой лопатке и пальцами залезает под край водолазки, вызывая мурашки. Панталоне не сдерживает вздох, отходит на шаг и садится в кресло, ожидая своего спутника. Дотторе снимает с себя шубу, небрежно почти кидает и садится рядом. Постепенно свет затухает, гомон снизу становится тише и сводится на нет. На сцене с первых минут разворачивается трагическая сцена между женщиной, едва балансирующей на границе между жизнью и смертью, и мужчиной рядом с ней. Она зовет его подойти ближе «к старой женщине», потом тянет с силой на себя, вызывая смешки из зала. Феофан выбрал эту постановку вовсе не из-за любви к сатирическим произведениям, а из-за жанровой особенности постановки. Само произведение хоть и подразумевает поиски, конфликты, грубую силу и постоянное перемещение по локациям, однако режиссеры обещали множественные комедийные акценты, такие, как этот. А еще песни, постоянное музыкальное сопровождение и неожиданные сюжетные повороты, и… Панталоне совсем некрасиво зевает, вспоминая, как распинался один из режиссеров, пока объяснял Дельцу все плюсы и особенности, выбивая финансирование данной постановки. Второй в это время напряженно сидел рядом и то и дело усаживал на место стремящегося все время подскочить коллегу. Экспериментальное прочтение трагичной истории ему было интересно и, хоть встреча его изрядно тогда утомила, он тоже был доволен. Прекрасно зная, как его партнер любит рассуждения о дальнейшем конфликте, он рассчитывал на множественные комментарии со стороны Доктора, однако сейчас тот молчал. — Скажешь что-нибудь? — Что? — Мнение касательно постановки. Доктор хмыкнул и приблизился к Дельцу, послушно комментируя тому постановку. Режиссерское решение… необычно, сразу видно отступление от оригинального сюжета, живость и схожесть актеров с описанными в книге. Отмечу, что печальной нахожу попытку отвлечь зрителя от важных тем сатирическим тоном. Глубокий голос проникал в самую душу Феофана, опутывал и заставлял на какое-то время забыть, где они находятся. Звук скрипки выводит его из транса, Панталоне вновь смотрит на сценическое действо. На сцене Остап уже убеждал Ипполита Матвеевича, что богатство практически у них в руках, а хор за его спиной подхватывал бодрую песнь. Актер взбирается на одну из хлипких на первый взгляд декораций, тянет руку другому в ожидании, и тот, недолго подумав, радостно подхватывает и поднимается следом. Панталоне склоняется к чужому плечу, желая привычно прижаться и быть ближе. Рука, обтянутая перчаткой, движется к чужой и перехватывает ее, переплетая пальцы в ожидании, когда собеседник начнет поглаживать чужую ладонь и спустится ниже. Лишь когда темная голова касается чужого плеча, он… не чувствует ничего. Вернее, ничего из того, что чувствовал обычно. Дотторе не сдвигается ниже, чтобы Панталоне было удобнее, не дает комментарий о том, что при долгом нахождении в неправильном положении начнет болеть шея, его рука не касается плеч Дельца и не гладит талию. Но он чувствует, как напрягается на секунду чужое тело, как Зандик замирает и остается в таком положении. Феофан не меняется в лице, лишь убирает руку и кладет на свои колени. Голова все так же покоится на чужом плече, теперь еще более неудобном, чем секунду назад. — Где он? — Кто? — Не притворяйся. Сегмент делает глубокий вдох, выдыхает и расслабляется, как будто ношу, что он нес, передал другому. Как будто ему не наплевать, действительно ли Феофан чувствует себя от его присутствия иначе. — В лаборатории. Панталоне хмыкает, переводит взгляд на сцену, голова чуть сдвигается в сторону. Неудобно. — Прекрасно. — Он хотел прийти. — Ни. Слова. Больше. Я спонсирую эту постановку, поэтому хочу досмотреть ее, — он выпрямляется, поправляет свою прическу и теперь старается сконцентрироваться на действии. Сегмент сверлит его взглядом еще около минуты, словно сканируя эмоции, затем молча поднимается, берет свою шубу и уходит. Феофан остается в ложе один. Музыка из оркестровой ямы преувеличенно веселая, актеры скачут на сцене и уже видят свое счастливое будущее, стоит только отыскать нужный стул. Делец аккуратно снимает очки, кладет на подлокотник рядом с собой и прикрывает глаза, что предательски начало щипать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Сука, — он не обращается к кому-то конкретному, лишь тихо произносит это в зал. Разумеется, его никто не слышит. Панталоне массирует виски пальцами, пытаясь облегчить головную боль, мысли роятся в голове, сменяясь одна за другой. Постановка перестала его волновать окончательно ровно в тот момент, когда он остался предоставлен сам себе. Наряд больше не кажется красивым, музыка раздражает и бьет по ушам, а коробок в кармане хотелось заменить на спичечный, чтобы выйти и прикурить сигарету. А что, собственно, мешает закурить сейчас? Делец поднимается с насиженного места, накидывает на себя верхнюю одежду и, даже не застегнувшись, стремительно выскальзывает прочь, придерживая накидку в районе застежки. Проходя по многочисленным коридорам, украшенным лепниной и высокими колоннами, ему свое приглашение все больше казалось абсурдом. Немногочисленные работники провожали его удивленными взглядами, тихо вслед вопрошая, отчего же Господин Предвестник решил столь скоро покинуть постановку, но тому было все равно. Панталоне, сохраняя нейтральное выражение лица, подошел к главным дверям. Гвардейцы без лишних вопросов отводили двери и он вышел, наконец, на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, ветер в тот же миг возжелал залезть даже в самые укромные места, прикрытые одеждой. Он поворачивает и идет вперед, особо не торопясь, дорога перед глазами размыта, но не настолько, чтобы не разбирать путь полностью. Подойдя к одной из колонн, право, будто спрятавшись, чуть пошарив по карманам, он выуживает пачку сигарет и спичечный коробок. Чирк. Рука чуть дрожит, когда он подносит спичку к кончику сигареты, но, не успев донести даже до середины, она гаснет. Чирк. Феофан предпринимает еще одну попытку, зажигает повторно уже пару спичек. Перед глазами плывет, слышится со стороны громкое дыхание. Он секундно прислушивается. Это его дыхание. Чирк. Чирк. Чирк. Не получилось. Чирк. Дотторе появляется рядом неожиданно и, к счастью, молчит. В руке горит спичка, которую он протягивает Дельцу. — Ты… — Почему ты ушел? Лицо в маске направлено на него. Губы чуть поджаты, он держится от того, чтобы не сделать лишних движений, лишь держит перед собой на удивление долго живущую спичку. — Прекрасно. Коробок спичек летит обратно в карман, Панталоне нетерпеливо придвигается ближе, несмотря на то, что еще секунду назад нервничал из-за этого человека, что нервничает сейчас, прямо до трясучки рук, поджигает кончик и делает, наконец, первую затяжку. Никотин привычно чуть обжигает горло, проникает глубоко в легкие. Сам Делец прислоняется к колонне, понимает, что даже при желании не сможет разглядеть эмоции на лице сегмента, поэтому прикрывает глаза. Эмоционально недоступный, закрытый, холодный… Неприятная мысль зарождается в голове, но Панталоне резко ее глушит еще одной затяжкой. Эмоции вновь возрастают с каждой секундой нахождения рядом, ярость на сегмента, нет, на Дотторе, нет, на себя и свою чрезмерную эмоциональность, вновь сменяется безграничной печалью. Делец выдыхает дым, запрокинув голову, и медленно съезжает по колонне вниз. На языке крутится вопрос: Почему ты не уехал? Но Панталоне не хочет слышать ответ. Он вообще больше не хочет слышать что-либо от сегмента прямо сейчас. Слышится шорох, сегмент нависает над ним, но все еще ничего не говорит. Да и плевать, пусть смотрит. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Прерывистый вдох выбивает их обоих из мыслей. Бровь под маской чуть поднимается в ожидании, произойдет ли что-то еще. Панталоне делает еще один вдох, выдох, вдох. Вдох. И начинает рыдать, поначалу тихо, потом вновь издает задыхающийся звук и, все еще стесняясь проявлений эмоций, хотя перед кем?, утыкается лицом в колени и прижимает голову рукой с зажатой в ней сигаретой. Сегмент растерян, он касается чужой макушки в стремлении… каком? Успокоить? Понять, что происходящее реально? Но его руку небрежно отпихивают. — Не прикасайся ко мне, — удается ему не с первого раза понять, рука послушно возвращается под слои шубы, он так и стоит рядом, оставшись наблюдать за сотрясающимся телом, что еще недавно так ярко сияло, сидя рядом. Теперь Делец не хочет, чтобы тот на него смотрел, хотя голос в голове твердил точно противоположное. Первая сигарета заканчивается удивительно быстро, от силы Феофан сделал хотя бы пару затяжек. Руки не перестают трястись, фильтр второй сигареты зажат между пальцами, Панталоне слепо протягивает руку вверх, намекая, чтобы ему ее подпалили. Чирк. Сегмент послушно поднес еще одну спичку, даже не спрашивая и не комментируя количество выкуренных сигарет за раз, лишь непрерывно наблюдает за тем, как Панталоне сжимает фильтр, делает более глубокий вдох, чем нужно, морщится, но не кашляет. Он поджимает губы и тушит уже вторую спичку о свою перчатку, не оставляя на ней и следа. — Я могу тебе помочь? — аккуратно спрашивает Доктор, тем не менее, послушно не касаясь. — Отвернись, — не проверяя даже, смотрят ли на него, произносит Панталоне. А если не смотрят? Иррационально от этой мысли он вновь сотрясается в рыданиях, делает глубокую затяжку и все-таки кашляет. Делает еще одну, еще, жмурится до боли, шмыгает носом совсем некрасиво и вытирает рукой в перчатке слезы, наверняка размазывая макияж. Верхняя одежда, ничем не закрепленная, сползла с плеч в снег, лопатки и голую спину обжигает ледяная колонна, но, несмотря на дискомфорт, Феофан жмется ближе. — Следи, чтобы… — он икает, закрывает рот рукой, делает глубокий вдох, — чтобы никто не видел. Он сам себе зажимает рот рукой, издает три крупных рыдающих звука и снова утыкается в колени. Сегмент понимает, что вряд ли кто-то в здравом уме решит прогуляться до них и поинтересоваться, что происходит, но все равно произносит тихое «хорошо». Все равно не уйдет без него. Обещал приглядеть. Скоро в руке оказывается и третья сигарета, Панталоне поначалу привычным уже жестом тянет руку вверх, но, когда чиркает спичка, резко опускает. — Я передумал, идем, — он довольно резко поднимается, так, что в миг начинает кружиться голова. Тянет вслепую руку вперед, натыкается на чужую и держится мертвой хваткой, переживая звезды перед глазами и слабость. Дотторе успевает протянуть руку, чтобы за нее схватились, чувствует, с какой силой в нее цепляются, не говорит ни слова, чтобы не унижать чужое самолюбие. Глаза Дельца покрасневшие, ресницы еще влажные от слез, на удивление, ведь обычно вода в ту же секунду превращается в лед. Не успевает переварить собственное действие, тянется другой рукой к щеке, выше, стирает чуть осыпавшуюся подводку, потом с другой стороны. Не позволяет так же Дельцу отреагировать на это, тут же убирает руку. Еще укусит. Глаза Дельца покрасневшие, ресницы еще влажные от слез, на удивление, ведь обычно вода в ту же секунду превращается в лед. Не успевает переварить собственное действие, тянется другой рукой к щеке, выше, стирает чуть осыпавшуюся подводку, потом с другой стороны. Не позволяет так же Дельцу отреагировать на это, тут же убирает руку. Сам Панталоне шмыгает носом, подтирает зону под глазами пальцами, оборачивается, чтобы поднять верхнюю одежду, быстро накидывает на себя и натягивает капюшон почти до самого носа. Доктор аккуратно перехватывает его за запястье, тянет ближе и предусмотрительно ведет за собой в сторону нужной кареты. — Где очки? — Возможно, остались в ложе. К вечеру вернут, — Делец пожимает плечами, склоняет голову ниже, но неотрывно глядит на место, где их руки оказались сцеплены. Сегмент делает вид, что не замечает. Они доходят до всегда готового экипажа за несколько минут, Дотторе опережает лакея и первым открывает дверь перед мужчиной, приглашающе протягивая руку. — Я не девица, чтобы подавать мне руку, — Феофан фыркает, но принимает помощь, поднимается и с намёком тянет сегмента за собой. — Я не поеду. — Снова бросишь меня? — Феофан поджимает губы и смотрит прямо в глаза. Точнее, в маску. Манипуляция дешевая, звучит и выглядит очень по-детски, вот Дотторе набирает воздух в легкие, чтобы озвучить эту мысль, вот он смотрит на Дельца со смесью интереса и веселья, как вдруг Панталоне правда отпускает его руку, напоследок тянет одну из своих самых льстивых и неискренних улыбок, садится на переднюю половину сидений, как будто в самом деле скрываясь от него, — Хорошо, приятной дороги. И… Передай ему, что я получил искреннее удовольствие от компании. Не дожидаясь ответа, Делец с несвойственной ему обычно силой закрывает дверь. Звучит команда отбытия, кучер чуть боязливо оглядывается на предвестника, но ослушаться господина не смеет. И вот экипаж трогается, выруливает на главную дорогу и вскоре исчезает вдали. Сегмент молча провожает его взглядом, невысказанное замечание неприятно скребет, возможно, из-за того, что его манипуляция оказалась не манипуляцией, а искренним расстройством. Доктор разворачивается на 180 градусов, подходит к своей повозке и, вместо того, чтобы открыть дверь, сесть в карету и отправиться по заранее известному маршруту, доложить оригиналу о прошедшем вечере и вернуться к себе, подходит к кучеру. — В поместье Панталоне. — Есть, Господин.