Мертвая зона. Чужой взгляд.

Комната в личном блоке Пита была обставлена просто, но добротно, разительно отличаясь от бетонного мешка седьмого отсека. Уложив Нину спать на дальний край кровати и убедившись, что дочка крепко заснула под мерный стук кондиционера, Оля не легла рядом.  Паника уступила место холодному, дотошному расчёту. Она обязана была использовать это перемещение. Оля поднялась и на цыпочках, едва касаясь босыми ногами прохладного пола, начала планомерно обследовать помещение. Она двигалась бесшумно, словно тень, прошаривая каждый угол. Оля аккуратно открыла дверцы шкафа, прощупывая заднюю стенку на предмет скрытых ниш, заглянула под кровать, проверила стыки решётки на окне, а затем ювелирно, боясь издать малейший звук, попробовала покрутить ручку запертой двери.  Она искала любую лазейку, любую зацепку, скрытый предмет или слабое место в кладке стены — всё, что могло бы пригодиться к концу июля, когда к пирсу подойдёт сухогруз. Оля была свято уверена, что действует идеально скрытно. Она понятия не имела, насколько хороша звукоизоляция в этом крыле форта. Точнее — насколько она полностью отсутствовала. Старая советская штукатурка стен отлично пропускала любой шорох. За стеной, в своём кабинете, Роман сидел в полной темноте. Он не зажигал свет, лишь жёлтый огонёк сигареты периодически выхватывал из мрака его жёсткий, суровый профиль. Пит не спал. Он сидел в кожаном кресле, откинув голову на спинку, и внимательно, затаив дыхание, слушал.  Он отчётливо слышал каждый её шаг. Слышал, как скрипнула старая петля платяного шкафа, как зашуршала ткань её свободной футболки, как её босая пятка едва заметно ударилась о ножку стола. Роман сидел, и на его лице медленно расплывалась тихая, горькая и одновременно хищная ухмылка волка:  «Ищет. Просчитывает ходы. Моя маленькая упрямая девчонка».  И этот её тихий, крадущийся ночной шаг внезапно, словно мощным щелчком, сорвал тормоза в его голове, швыряя сознание в глубокий, болезненный омут с головой. Их самая первая совместная ночь в его московской квартире. Всё случилось безумно, стихийно, на каком-то запредельном пике страсти. А под утро, когда Рома лежал в полузабытьи, Оля вдруг попыталась тихонько, на цыпочках улизнуть от него в ванную — то ли постеснялась своей наготы после такого урагана, то ли испугалась нахлынувших чувств. Она двигалась точно так же: затаив дыхание, едва касаясь пола босыми ногами.  Рома тогда не спал, он всё слышал, тихо хихикал в подушку, а когда она поравнялась с краем кровати, он резко сделал движение вперёд, поймал её за тонкую лодыжку и сгреб в охапку, утягивая обратно под одеяло.  Оля тогда испуганно вскрикнула, а потом долго, счастливо смеялась, утыкаясь носом в его горячую грудь, пока он целовал её влажные русые волосы. Роман моргнул, выходя из воспоминания. В темноте кабинета Пит тихо, хрипло хмыкнул, но в этой усмешке было столько яростной тоски, что воздух вокруг него казался ядовитым. Прошлое умерло.  Сейчас она ходила за стеной не из-за девичьей скромности — она искала путь побега от него. Спустя пятнадцать минут шорохи в её комнате наконец-то прекратились. Роман понял: она закончила осмотр и легла.  Пит медленно поднялся из кресла, затушил сигарету о ржавую гильзу и аккуратно, бесшумно провернул ключ в замочной скважине. Он толкнул тяжёлую железную дверь и осторожно, стараясь не издать ни единого звука, чтобы не разбудить Нину, шагнул внутрь её комнаты. В полумраке Оля мгновенно приподнялась на кровати. Она села, поджав под себя ноги, и мёртвой хваткой вцепилась пальцами в покрывало. В её глазах, блеснувших в темноте, на долю секунды отразился дикий, парализующий страх, который она тут же привычно прикрыла ледяной сталью и клокочущей ненавистью.  Роман не стал включать свет. Он подошёл медленно, бесшумно, словно огромная тень, остановился у самого края её кровати, нависая над ней всей своей массивной фигурой, и засунул руки в карманы джинсов. Кобура на его груди зловеще качнулась. Роман наклонился к ней чуть ближе и тихим, низким, обволакивающим шёпотом спросил: — Ну что, Михеева... Много ходов отступления нашла? Все стены прошарила? — Я ничего не искала, Пит. Я просто меняла подгузник в темноте. Успокой свою паранойю, — ответила ему Оля таким же тихим, ледяным шёпотом, упрямо выставив подбородок вперёд и глядя прямо в его ледяные голубые глаза с издевательской ухмылкой. Роман вдруг хрипло, едва слышно усмехнулся. Он подался ещё ближе, так что Оля почувствовала лицом тепло его кожи и тот самый цитрусовый парфюм, мешающийся с запахом табака. Его ледяные глаза превратились в две пронзительные щели.  Пит посмотрел ей прямо в губы и с тяжёлым, опасным оскалом тихо процедил: — Знаешь, Оля... а ведь я прекрасно понимаю, что ты мне врёшь. С первой и до последней буквы. Он резко развернулся, бесшумно вышел из комнаты и закрыл за собой дверь на два оборота ключа. Оставшись один в коридоре блока, Роман тяжело выдохнул через нос и потёр виски сбитыми пальцами. В голове глухо шумело от вчерашнего виски, а изнутри рвала дикая, собственническая злость, мешающаяся с тоской. Он огляделся по сторонам и с глухим раздражением подумал:  «Блять, а где же я-то спать буду? Куда мне идти?».  Единственная нормальная комната с кроватью в этом крыле была занята Олей и Ниной. Ложиться на узкий жесткий диван в собственном кабинете, где пахло кровью Воронова и дешевыми сигаретами, было невыносимо.  Роман выругался сквозь зубы, набросил на плечи куртку и быстрыми, тихими шагами спустился по бетонной лестнице форта вниз, на хоздвор. Ноги сами понесли его в общую столовую — длинное, полуподвальное помещение со сбитыми столами, где обычно собирались и ели его пацаны. Сейчас, в четыре часа утра, столовая была пустой, темной и прохладной. Пит дошел до дальнего угла, где стояло старое, продавленное кожаное кресло, брошенное кем-то из прежних жильцов форта. Роман тяжело рухнул в него, вытянул свои длинные, затекшие ноги, натянул капюшон на самые глаза и мгновенно провалился в тяжелый, тревожный сон без сновидений. Под утро, когда первые робкие рассветные лучи только начали пробиваться сквозь узкие бойницы столовой, тяжелая деревянная дверь скрипнула. В помещение зашел Илья. Он по привычке смело и шумно толкнул створку, собираясь проверить посты, но на пороге замер как вкопанный. Из полумрака угла на него смотрели вытянутые ноги Шефа. Илья моментально сбавил тон, подбираясь: — Шеф, сори, не хотел... — Нормально всё. Чё там по периметру? — Роман открыл глаза мгновенно, без всякой вялости. Ледяные голубые глаза за секунду сфокусировались на Илье. Пит медленно сел в кресле, сбросил капюшон и хрипло буркнул. Илья недоуменно оглядел Шефа, который спал в старом кресле столовой как рядовой часовой. Он знал Романа с самого первого дня, ещё с тех пор, как они только влезли во всё это международное криминальное дерьмо. Илья подошёл ближе, опёрся руками о край стола и хмуро, тихо произнёс: — На постах тихо, Пит. Муха утреннюю смену сменил. Пацаны у ангара суперджет брезентом затянули. На дальних карьерах работа идет, заложники из эконома золото моют, но там конвой вчера одного буйного пришил, пацаны на взводе, присматривать надо. У Воронова в подвале лихорадка началась, хрипит, сука. Доктора бы к нему отправить... Но я, Ром, вообще не про это. Тебе помощь какая нужна? Ты бабе кровать отдал, сам тут в рванине спишь. Что происходит вообще? Роман почувствовал, как внутри у него от этого простого, короткого «Ром» всё перевернулось и сдавило горло удушливым комом. Илья не сопли разводил, он нутром чуял скрытый излом командира. Пит силой заставил свое лицо остаться ледяным, поднялся из кресла и сухо бросил: — Пацанам скажи, чтоб пасти свои завалили, пока я лично языки не повырывал. С Олей я сам разберусь. Доктора к Воронову отправь. На прииски я сам сейчас съезжу, проверю, чё там пацаны Мухи лютуют. Выкатывай уазик. — Сделаю, Пит, — коротко, по-военному кивнул Илья и быстро вышел из столовой. Роман остался один. Он вышел из полуподвала на улицу, и в глаза ударило яркое утреннее солнце. Пит вдохнул влажный тропический воздух, оглядел вышки, колючую проволоку форта, и его сознание снова, словно болезненный удар под дых, сорвалось в глубокий флешбэк. Год назад. Рома притащился домой со смены. С тяжёлой, грязной смены. Он тогда уже был начальников дежурной смены спасательного отряда, и этот вызов на глухую окраину Подмосковья должен был стать рядовым вскрытием двери в притоне по заявлению соседей. Но когда его парни срезали «болгаркой» петли и ввалились в заплесневелый коридор, они упёрлись в форменный ад. На засаленной кухне пили трое. На почве пьяного бреда что-то не поделили. Один, озверев, накинулся на собутыльника с обычной алюминиевой вилкой, методично и исступлённо выкалывая ему глаза и превращая лицо в кровавое месиво. Третий попытался их разнять, схватил тяжелый чугунный половник и с размаху проломил нападавшему череп — так, что серые мозги вперемешку с волосами выплеснулись прямо в кастрюлю на плите. Когда спасатели зашли, двое уже были мертвы, а третий, хрипя, сидел в луже собственной мочи и крови, пытаясь запихать вывалившиеся кишки обратно в разрезанный кухонным ножом живот.  Людей там не было. Было бесчеловечное, парное, грязное мясо. Рому, видевшего десятки трупов на пожарах, тогда впервые едва не вывернуло наизнанку от этого сладковатого запаха теплой крови и требухи.  Он краем глаза заметил, как его молодой девятнадцатилетний призывник побледнел, схватился за стену и начал оседать, теряя сознание от шока. Рома тогда жестко перехватил пацана за шкирку, встряхнул и хрипло приказал:  «На выход. Иди к машине, собирай документацию, блять. Быстро!».  Он тащил всё это на своих плечах. Он пришёл домой мёртвый, полностью изнеможённый этим скотством, с серыми кругами под глазами.  А дома его встретил сухой кашель. Оля сильно простудилась, у неё была высокая температура. Она сидела на диване, укутавшись в большой плед, и капризно шмыгала носом. Рома, забыв про собственную дикую усталость, в панике бегал по кухне, заваривал ей чай с малиной, параллельно пытаясь нарезать лимон огромными, корявыми ломтями. Оля смотрела на его неуклюжие движения, тихо, хрипло смеялась и ворчала:  «Ром, ну кто так лимоны режет, ты бы еще топором его порубил. Иди сюда, погрей меня, мне страшно, когда температура поднимается». Он тогда бросил всё, прилетел к ней на диван, сгреб её хрупкое, горячее тело в свои огромные объятия и целовал в сухой, воспаленный лоб: «Оля, маленькая моя, не бойся ничего. Пока я рядом — с тобой ничего не случится». Он был её щитом. Роман моргнул, возвращаясь в реальность утреннего хоздвора. В горле стояла горькая, сухая желчь. От какой заразы он её защитил? Он сам стал этой заразой. Сам запер её под замок и заставил сутками трястись от страха за дочь. Пит со злостью сжал челюсти, дошел до кухни жилого блока, забрал поднос с утренним завтраком — свежим пресным хлебом, тарелкой горячей каши, чистой бутылкой пресной воды и парой спелых фруктов.  Он быстрыми, тяжелыми шагами поднялся в свой блок, бесшумно провернул замок и зашел в её комнату. Оля уже не спала. Она сидела на стуле у письменного стола, бледная, собранная, с капюшоном на голове, и кормила проснувшуюся Нину. Заметив Романа, она напряглась, но подбородок взлетел вверх с привычным вызовом. Роман молча, с каменным лицом подошел к столу и поставил перед ней поднос с едой. Его ледяные голубые глаза на секунду смягчились, когда он мазнул взглядом по пухлым ручкам Нины, но он тут же вернул себе суровый, рабочий вид Пита. Роман глянул на неё сверху вниз и тихо, непривычно глубоко произнес: — Ешь, Оля. Сиди тут, из блока ни шагу. Мне нужно уехать, вернусь поздно вечером. За дверью часовой. Не вздумай устраивать цирк. Оля проводила его тяжелым, сканирующим взглядом. Роман резко развернулся, кобура на его груди привычно качнулась, и он вышел, заперев дверь на два оборота.  За окном форта послышался глухой, надрывный рев заводящегося уазика. Пит уехал на дальние карьеры. А Оля медленно потянулась рукой к свежему хлебу, понимая, что этот день, пока Шефа не будет на базе — её единственное личное время, чтобы окончательно обдумать структуру форта и подготовить Илью к финалу июля.