Мертвая зона. Чужой взгляд.

Тяжёлый армейский уазик нещадно ревел, пробиваясь сквозь глухую лесную колею, зажатую с двух сторон изумрудной стеной диких мангровых зарослей. Воздух за лобовым стеклом дрожал от липкого, плавящего мозги зноя. Роман сидел за рулем, крепко вцепившись сбитыми пальцами в облезлый обод руля.  Внутри него до сих пор шло глухое, кровоточащее похмелье, густо замешанное на вине. Перед глазами стояла Оля, сидящая у стола в капюшоне, и крошечные ручки Нины, тянущиеся к пресному хлебу. Машина подпрыгнула на ухабе, и Роман резко затормозил прямо посреди лесного туннеля. Движок уазика глухо зачихал. Пит заглушил мотор, вытер пот со лба и опустил боковое стекло, шумно втягивая ноздрями влажный, приторный воздух джунглей. Нависая прямо над капотом, сквозь густое переплетение лиан пробивалась ветка дикого дерева папайи. На самом конце, среди широких рваных листьев, висели крупные, продолговатые плоды, уже тронутые тяжелой закатной спелостью. Роман замер, остекленевшим взглядом уставившись на оранжевую кожицу фрукта:  «Совсем исхудала... Кашу эту ржавую ест, рис сухой. А ей кормить надо. Ребенка кормить».  Пит чертыхнулся сквозь зубы, резко толкнул дверцу уазика и шагнул наружу, в удушливое марево леса. Тяжелые армейские берцы глубоко увязли в сырой, гниющей подстилке. Он подошел к дереву, упрямо выставив подбородок, дотянулся до верхней ветки и с силой рванул плод на себя.  Острый сук пропорол кожу на ладони, пуская тонкую струйку свежей крови по запястью, но Роман даже не поморщился. Он сорвал вторую папайю, тяжелую, сочную, пахнущую медом и сырой землей, бережно бросил их на пассажирское сиденье уазика рядом с кобурой и завел мотор. Глухой, собственнический инстинкт волка на долю секунды заткнул его внутренний ад. Через двадцать минут мангровый туннель резко оборвался, и уазик выкатился на край огромного, выжженного солнцем котлована. Дальние золотые прииски форта. Здесь стоял сплошной, оглушительный ад. Котлован представлял собой огромную самодельную воронку, вырытую прямо посреди болот. На самом дне, по колено в жидкой, липкой рыжей глине, копошились два десятка мужчин из эконома. На них было тошно смотреть: полуголые, измотанные, с сожженными до волдырей спинами, они методично, словно живые автоматы, вгрызались лопатами в породу, грузили тяжелую жижу в ведра и тащили вверх, к ржавым деревянным шлюзам.  Конвойные Мухи с автоматами наперевес стояли по периметру, лениво сплевывая в пыль. Воздух над карьером был пропитан вонью тухлой болотной воды, мазута и грязного человеческого пота. Роман заглушил уазик, хлопнул дверцей и медленным, тяжелым шагом пошел вдоль бруствера. Навстречу ему, утирая грязный лоб рукавом камуфляжа, торопливо двинулся Муха: — Здорово, Шеф. Воронов как там в подвале? Живой? — Дышит. Че за херня у вас тут вчера случилась? Кого пришили? — отрезал Роман, останавливаясь у края обрыва и сверху вниз разглядывая это рабское месиво внизу. Муха недовольно сплюнул под ноги, косясь на заложников: — Да сука один из бизнес-класса, менеджер какой-то столичный. Вчера в полдень взбунтовался, лопату бросил, орать начал, что мы не имеем права, требовал консула и спутниковый телефон. На пацанов моих кинулся, конвою в глотку вцепиться пытался. Ну, Седой его на опережение и доработал — пулю в лоб прописал прямо у шлюзовых ворот. Остальные заложники сразу затихли, за лопаты схватились, но обстановка гнилая, Пит. Трясутся все, пацаны на взводе, чуть что — за затворы хватаются. Скоро сухогруз придет, золото сдавать надо, а у нас выработка упала из-за этой суеты. Роман медленно повернулся к Мухе, и его ледяные голубые глаза Кречета превратились в два застывших куска антарктического льда. Он подошел к наводчику вплотную, нависая всей своей массивной фигурой, и тихо, со страшной, мертвой сталью в голосе процедил: — Еще раз твой конвой пустит пулю в расход без моего личного приказа, Муха, — и Седого, и тебя я лично в эту глину закопаю. Живьем. Сдавать мы будем норму. Мне плевать, как вы их заставите работать. Орать начнут — приклады в зубы, кляпы в рот, на ночь к столбам привязывайте. Но чтоб живые были. Нам рабочие руки нужны, а не трупы, которые вонять на весь остров будут. Усек? Муха ощутимо напрягся, бледнея под загаром, и инстинктивно сглотнул, моментально считав масштаб ярости Босса. Он коротко, по-военному кивнул: — Усек, Пит. Лишнего пацаны взяли. Исправим. Будут пахать как миленькие. — Контролируй лично. Заканчивайте дневную смену, золото в сейфы ангара, — отрезал Роман. Он больше не стал тратить слова. Развернулся и тяжёлыми шагами пошёл вдоль колючей проволоки периметра, оставляя Муху позади. Ему плевать было на страхи конвоя, Пит шёл проверять вышки и посты вокруг карьера, но его мысли уже летели обратно к бункеру. На пассажирском сиденье уазика исходила медовым ароматом дикая папайя, сорванная для Оли.

***

В блоке Пита время тянулось невыносимо медленно. Оля сидела на краю кровати, вслушиваясь в мертвую, звенящую тишину коридора. Рокот уехавшего уазика давно стих, и база погрузилась в монотонное дневное оцепенение. Оля понимала: пока Шефа нет, у нее есть единственное окно возможностей, чтобы продолжить свою игру. Пит жестко запретил ей заговаривать зубы Илье, но ради спасения Нины она была готова нарушить любые запреты. В полдень двойной замок на железной двери сухо громыхнул. На пороге появился Илья. Он зашел молча, неся в руках глубокую миску с дымящимся утренним супом и чистую пластиковую канистру с пресной водой.  Лицо бандита было каменным и настороженным — нагоняй от Пита заставил его подсобраться. Он грубо поставил поднос на письменный стол, а затем медленно, цепко обвел комнату взглядом, оценивая обстановку. Заглянул за ширму, зафиксировал взглядом приткнувшийся у стены чемодан и, наконец, мельком мазнул холодным, оценивающим взором по лежащей на кровати Нине. Малышка спала, раскинув руки. Илья недоуменно насупился, пряча руки в карманы камуфляжа, и сделал шаг назад к выходу. Оля не дала ему уйти. Она аккуратно поднялась со стула, убирая с лица любую тень страха или вызова, и посмотрела на него со спокойной, чисто материнской признательностью: — Спасибо, Илья. Коляска — это просто спасение. Нина хоть поспала нормально во дворе, спина у меня уже разваливалась её на руках таскать. Зуб почти прорезался, сегодня полегче. У твоих пацанов-то как было? Младшему, ты говорил, четыре года сейчас? Совсем сорванец, наверное, за старшим всё повторяет? В третий класс который пошёл, — тихо, мягко произнесла она, делая шаг к столу и тепло, приятно улыбнулась. От этой мягкой улыбки в душной комнате словно стало чуть легче дышать. Илья замер. Он перевёл взгляд на Олю, и её открытая, добрая улыбка окончательно заставила его бандитскую настороженность просесть. Тёртый криминальный волк, привыкший к грязным приискам и мату конвоя, расслабился перед безоружной, измученной и красивой женщиной, в голосе которой звучал искренний интерес. Жесткие губы Ильи на секунду приоткрылись, и он коротко, глухо усмехнулся, пряча руки в карманы камуфляжа: — Да уж, сорванец — не то слово, Михеева. Мелкий за старшим как хвост ходит. Тот деревянный автомат себе выстрогал, так младший у матери весь дом разнес, требовал такой же. Характер — чистый кремень. Пацаны, блять... С ними строго надо. — Мальчишкам отец нужен, пример перед глазами. Тяжело им там одним... Да и тебе тут, небось, волком выть хочется. Связи-то нет, весточку не передать. Сухогруз этот ваш... который в конце июля придет. На нем хоть письма привозят от родных? Или вы тут совсем как в могиле сидите, пока золото моете? Как пацаны с приисков узнают, что корабль подошел? Сигнальные ракеты пускаете или по рации конвой Мухи вызывает? — тихо, с глубоким вздохом отозвалась Оля, усаживаясь на стул и переводя взгляд в окно, словно делясь с ним общей, тяжелой думой. Илья хмыкнул, вальяжно прислонившись плечом к косяку железной двери. Он даже не заметил, как она подмешала в бытовой разговор ювелирный допрос: — Какие письма, ты чё, дура? Нас для мира нет, и семей наших тут никто не знает. Сухогруз строго по часам заходит, в последних числах месяца, без всяких раций. Пацаны Мухи с карьеров золото в сейфы ангара сдают каждые три дня, а Шеф сам график держит. Как только дозорный на вышке южного пирса в бинокль трубу корабля видит, так сразу по внутренней проводной связи в кабинет Пита звонит. Пит дает команду, конвой пригоняет уазики к причалу, ящики грузим — и привет. Всё как по часам пашет. Так что сиди тихо, корми девку. Скоро Шеф с приисков вернется, проверять будет, как ты тут рис свой жрешь. Железная дверь со скрежетом захлопнулась, и замок снаружи дважды щелкнул. Оля медленно опустила лицо в ладони, судорожно выдыхая. Её всю мелкой дрожью потряхивало от адреналина, но внутренний аналитик ликовал. Пазл ловушки форта только что дополнился финальными данными:  Проводная связь из вышки южного пирса идет прямо в кабинет Романа, за её стенку. Снабжение идет в последних числах июля. Время пошло на дни.

***

Прошло несколько бесконечно долгих, душных часов. Ближе к десяти вечера Оля, сидевшая на краю дивана, вздрогнула. Сквозь рокот ночного шторма и стук кондиционера донесся отчетливый, надрывный гул подъезжающего мотора. Приехал уазик. Оля бесшумно поднялась, подошла к окну и прильнула лицом к прохладному стеклу, вглядываясь во внутренний двор сквозь толстые стальные решетки. В неверном, желтом свете прожекторов выкатился заляпанный рыжей приисковой глиной внедорожник. Движок заглох. Роман вышел из машины — огромный, уставший, его плечи были тяжело опущены.  Навстречу ему со стороны штаба тут же торопливо двинулся Илья. Они остановились у капота, о чем-то коротко и хмуро потерлись пару минут, после чего Илья забрал какие-то бумаги и ушел, а Роман, прихватив с пассажирского сиденья уазика какой-то сверток, тяжелыми шагами направился в жилой блок. Оля торопливо отошла от окна, садясь на стул у письменного стола. Внутри всё предательски сжалось от предчувствия нового раунда. Спустя пару минут двойной замок на двери её комнаты сухо щелкнул. Дверь открылась, и на пороге вырос Роман. Оля затаила дыхание. От его фигуры разило сыростью, приисковой пылью, порохом и табаком. В одной руке он держал ржавый эмалированный поднос, на котором лежала чистая тарелка и его тяжелый боевой нож, а в другой — крупную, продолговатую оранжевую папайю. Роман зашел вальяжно, пнул дверь берцем, закрывая её за собой, но не стал запирать на замок изнутри. Он молча, не говоря ни слова, подошел к письменному столу, у которого сидела Оля. Пит аккуратно присел бедром на край стола, прямо перед ней. Его массивная фигура заблокировала свет лампы, окутывая Олю своей зловещей, горячей тенью. Роман перехватил нож, опустил фрукт на тарелку и начал методично, ювелирно точно очищать кожицу. Острый ствол стали с тихим хрустом резал спелую мякоть, в удушливом воздухе комнаты мгновенно разлился приторный, медовый аромат папайи. Оля сидела неподвижно, как каменное изваяние. На её руках, прижатая к груди, тихо сопела Нина. Роман лениво, уставшим голосом словно в пустоту бросил: — Ты ела когда-нибудь нормальную папайю, Михеева? Я вот когда здесь её впервые попробовал... понял, что вся эта магазинная херня из нашего подмосковного «Ашана» — просто мыло безвкусное в пластике. Настоящая папайя только в джунглях растёт. Сладкая, как мёд. Оля замерла, и внутри неё от этого будничного «нашего подмосковного Ашана» всё перевернулось. Ромка сидел в сантиметре от неё, резал фрукт тем самым ножом, которым, возможно, сегодня угрожал людям на карьерах, и вспоминал их обычные выходные, когда они толкали тележку между рядами супермаркета.  Роман резал фрукт на ровные, сочные дольки, но Оля видела, как его ледяные голубые глаза сквозь ресницы аккуратно, неотрывно подглядывают на неё. А затем его взгляд плавно переместился на спящего младенца. Нож в его пальцах на секунду замер. Пит сглотнул, и его голос прозвучал непривычно тихо, низко, почти бережно, вкладывая в этот шёпот странный, глубокий интерес: — Как зовут ребёнка, Оля? — Нина, — ленивым шёпотом ответила она. У Оли внутри всё умерло. Сердце пропустило сокрушительный удар, кровь застыла в венах от дикого, парализующего ужаса.  «Он что-то подозревает... Господи, он копает под нас», — панически забился мозг. Но она силой удержала лицо, выставив подбородок вперед. — Нина... Красивое имя. А сколько ей? Полгода есть? — негромко повторил Роман, смакуя это имя на губах, и его взгляд стал совсем мягким, застыв на крошечном личике девочки. — Полгода и есть. Обычные бытовые моменты, Пит. Какое тебе дело до возраста чужого ребенка? — отрезала Оля, мертвой хваткой впиваясь пальцами в ткань своей футболки на груди, загораживая дочь от его взгляда. Роман ничего не ответил. Он аккуратно отрезал ровную, сочную оранжевую дольку папайи, подтолкнул тарелку ближе к ней и замер, уставившись в пространство. Этот вопрос про шесть месяцев, это имя «Нина» и бытовой разговор о возрасте младенца внезапно, словно страшный, сокрушительный удар под дых, сорвали все тормоза в его голове. Пита с корнем выдернуло из реальности форта и швырнуло в их прошлое. Их позапрослая осень в Москве. Они лежали в постели после долгого, сумасшедшего дня. За окном кружились первые редкие хлопья снега, в комнате было тепло и пахло лавандовым чаем. Оля лежала у него на груди, лениво чертя пальцем узоры на его широком плече. Рома перебирал её мягкие русые волосы, блаженно закрыв глаза. — Ром... А ты кого больше хочешь? Мальчика или девчонку? — тихо, с какой-то особенной, трепетной нежностью позвала она тогда. — Оль, мне без разницы. Главное, чтоб на тебя похожа была. Девчонку, наверное, хочу. Буду её на руках носить, баловать, а пацанов от нее с автоматом отгонять, — Рома хрипло рассмеялся, крепче прижимая её к себе. — Дурак ты, Ромка. Если девчонка родится — назовем её Ниной. В честь моей бабушки. Хорошо? — Оля тогда счастливо, тихо рассмеялась, прикусив его за плечо. — Хорошо, маленькая моя. Всё для тебя сделаю. У нас будет самая лучшая Ниночка на свете... — и Рома тогда целовал её в макушку, задыхаясь от абсолютного, чистого счастья. Роман моргнул, возвращаясь в реальность душной комнаты. В пронзительных голубых глазах Кречета плескалось такое нечеловеческое, дикое стекло, что Оля инстинктивно сжалась. Лицо Пита побледнело под приисковой пылью, челюсть свело от бешеной судороги.  Олина ложь про «московского подонка» и липовый паспорт Михеевой продолжали держать оборону в его разорванном мозгу — алкоголь и её маскировка мешали ему сложить два и два. Роман был свято уверен, что перед ним чужая девка, которая просто родила чужого ребенка в тот же самый месяц, когда должна была родить его Ольга. Дикое, сумасшедшее, разрывающее душу совпадение имен и сроков.  Пит медленно поднялся с края стола, пряча боевой нож в чехол на поясе. Его руки заметно дрожали, а в голосе, когда он заговорил, звенела страшная, глухая тоска волка, потерявшего всё: — Ешь папайю, Михеева. Ребенку нужны витамины. Отдыхай, — хрипло, ломаным шёпотом произнес Роман, направляясь к выходу и даже не глядя на неё. Железная дверь со скрежетом закрылась, и замок снаружи защелкнулся на два оборота. Оля обессиленно откинулась на спинку стула, чувствуя, как по щекам катятся горячие, соленые слезы. Её колотило в настоящей, беззвучной истерике. Руки дрожали так, что она едва могла дышать. Она смогла. Она выдержала этот кошмар. Её страшная, грязная легенда об «отце-подонке» сработала, и Роман поверил, закрыв для себя тему её личности.  Оля посмотрела на сочные дольки папайи на тарелке и прошептала в темноту комнаты под гул генератора:  «Нина... Господи, он вспомнил Нину. Он ничего не знает, но он бредит нашей дочерью».  Игра вышла на финишную прямую, и цена проигрыша в этой мертвой зоне теперь равнялась жизни.