Мертвая зона. Чужой взгляд.

Личный жилой блок Пита находился в самом охраняемом, изолированном крыле старого форта. Здесь не было сырости и ржавчины подвалов: чистые оштукатуренные стены, тяжёлая дубовая мебель и массивная двойная железная дверь, у которой круглосуточно дежурил личный часовой Шефа.  Олю заперли в просторной квадратной комнате, которая отличалась от её прошлой бетонной коробки. Обставлено всё было просто, но добротно, дыша суровым мужским минимализмом. У стены высилась широкая деревянная кровать из грубо обработанного массива, застеленная на удивление чистым, плотным хлопковым бельём. В углу массивной глыбой темнел старый платяной шкаф из морёного дуба, от которого пахло сухими тропическими травами и старым деревом. У противоположной стены примостился небольшой письменный стол со стулом, а рядом стояла тяжёлая складная ширма, обтянутая брезентом. Огромное окно, забранное толстой стальной решёткой, выходило прямо на штормящий океан, наполняя комнату глухим, басовым рокотом прибоя.  Но радоваться человеческим условиям не приходилось. Оля стояла посреди комнаты, глядя на принесённый чемодан, и её сердце колотилось в самые рёбра.  Она понимала: петля его одержимости затянулась до упора.  Из седьмого отсека ещё можно было попытаться выстроить игру, но здесь, за стеной его собственного кабинета, Роман слышал каждый её вздох, каждый шаг и каждый каприз Нины. Тотальный, ежесекундный контроль. Железная дверь открылась без предупреждения. В комнату зашёл Роман. Он был абсолютно трезв, собран и опасен. На нём снова была кожаная оперативная кобура поверх чёрной футболки, лицо превратилось в ледяную, монолитную маску, а пронзительные голубые глаза смотрели в упор, лишая возможности дышать. Вся его ночная пьяная исповедь, слезы и ломаный голос испарились, словно их никогда не было. Это снова был безжалостный вожак банды. Роман молча мазнул цепким взглядом по Олиной бледной шее, скользнул по свободной футболке и глухо, приказным тоном произнес: — Ты океан раньше видела, Михеева? Настоящий, а не на картинках? Оля на секунду опешила от такого вопроса, но упрямо вскинула подбородок, включая ответный холод: — Из окна самолёта видела, пока твои уроды его не посадили. Роман криво, жёстко оскалился, словно не услышал её злых слов. Он повернулся к столу, стоявшему у двери, широкой ладонью сгреб в карман куртки пару бутылок воды, упаковку галет и сухой паёк, а затем коротко бросил: — Бери ребёнка и пошли. Подышите воздухом. Оля поняла, что спорить бесполезно. Она молча достала из чемодана плотный чёрный эргорюкзак. Роман не уходил. Он остался стоять у косяка, засунув руки в карманы джинсов, и его ледяные голубые глаза остекленели, пока он неотрывно следил за каждым её движением. Оля закинула лямки на плечи, привычным, ювелирно точным движением подхватила проснувшуюся Нину, усадила её лицом к своей груди и с глухими щелчками застегнула фиксаторы на пояснице, туго притягивая дочь к себе. Дочка лишь сонно заворочалась, утыкаясь носиком в Олину ключицу.  Роман смотрел на эту интимную, чистую картину материнства, не мигая, и Оля отчётливо видела, как тяжело и шумно раздуваются его ноздри. Его ломало от этой близости, но лицо оставалось каменным. Они вышли через боковой пост. В коридоре у дверей блока стояли Илья и Муха, о чём-то тихо переговариваясь. Когда Пит вальяжно прошёл мимо них, ведя за собой заложницу с младенцем, оба наводчика мгновенно умолкли и вытянулись в струнку.  Муха проводил их долгим, ошалелым взглядом, а Илья недоуменно вскинул брови, заметив торчащие из кармана куртки Шефа бутылки с водой и паёк. Илья с Мухой обменялись короткими, ошарашенными взглядами — они в жизни не видели, чтобы их безжалостный Босс лично таскал еду заложникам и выводил их на индивидуальные прогулки.  На лице Ильи отразилось тяжёлое, глухое удивление, смешанное с подозрением, но спорить с Питом никто не посмел. Пацаны из охраны форта проводили их молчаливыми, напряжёнными взглядами до самого выхода. Как только тяжёлая дверь за Шефом закрылась, и они с Михеевой скрылись в густых мангровых зарослях, Муха сплюнул на бетон, повернулся к заму и тихо, хмуро спросил: — Чё думаешь, Илья? Наш Шеф в край поплыл из-за этой черненькой? Какого хера он её в свой блок притащил? Илья помрачнел ещё сильнее, недовольно звякнул затвором автомата и ледяным, злым шёпотом отрезал: — Не твоего ума дело, Муха. Меньше думай, целее будешь. Пит знает, что делает. Раз притащил сюда — значит, баба под личным контролем, чтобы воду на базе не мутила. Посты держи и пасть закрой, пока Шеф не услышал. Муха хмуро заткнулся, но взгляд у него остался недоверчивым. А в это время Пит вёл её по узкой, вырубленной прямо в скале тропе, петляющей среди мангровых зарослей резко вверх, на самый край обрыва. Тропический вечерний воздух был липким и горячим, но чем выше они поднимались, тем сильнее в лицо бил шквалистый, солёный ветер. Когда они вышли на плоскую скалистую вершину мыса, перед Олей открылся весь этот проклятый горизонт. У неё перехватило дыхание, а пальцы инстинктивно сильнее прижали к себе Нину. Океан был чудовищным. Бескрайняя, свинцово-чёрная кипящая масса воды с грохотом, похожим на артиллерийские залпы, швыряла многометровые пенные валы на острые серые камни далеко внизу. Ветер здесь ревел так, что закладывало уши, а мельчайшие солёные брызги мгновенно покрывали лицо влажной коркой. Роман подошёл к крупному, плоскому валуну чуть в стороне от обрыва и молча достал из карманов воду и галеты, разложив их на камне. — Ешь, — коротко бросил он, отступая на шаг.  — На убой тебя никто держать не собирается. Оля, которая не ела нормально с момента посадки, преодолела гордость. Голод был сильнее ненависти. Она аккуратно присела на край валуна, рванула пачку с галетами и начала жадно есть сухой перекус, запивая водой. Изголодавшееся тело требовало калорий.  На её груди оживилась Нина — почувствовав запах еды, дочка заворочалась, широко открыла глазки и забавно вытянула ручки вперёд, пытаясь ухватить край галеты из маминых пальцев. Оля едва заметно, мягко улыбнулась, перехватила бутылочку с водой и бережно, аккуратно приподняв голову дочери, начала поить её. Нина смешно причмокивала, глотая прохладную воду, и крошечные капли стекали по её подбородку. Роман стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к кривому мангровому дереву. Ветер трепал его короткие темные волосы. Он неотрывно, затаив дыхание, наблюдал за этой картиной. И Оля, подняв голову, на секунду замерла.  В его пронзительных ледяных голубых глазax больше не было антарктического холода. Пит смотрел на Нину с такой нечеловеческой, щемящей нежностью и скрытой любовью, что Оля внутри просто обледенела от дикого страха. Он бредил этой картиной. Этот волчий, собственнический взгляд выдавал его с головой — Рома подсознательно полюбил этого чужого, как он думал, ребёнка просто за то, что девочка росла на руках Оли. Почувствовав на себе её взгляд, Роман мгновенно осёкся. Его лицо в секунду вернулось в состояние каменной, ледяной маски Шефа. Он сделал два тяжелых шага вперёд, нависая над ней своей массивной фигурой и заставляя Олю сощуриться от его зловещей тени. Кобура со стволом качнулась прямо перед её лицом. — Насмотрелась, Михеева? — хрипло, перекрывая рёв прибоя, процедил Роман, и в его голосе снова зазвенела страшная, ледяная сталь.  — Оцени масштаб. До ближайшего человеческого жилья от этого мыса — триста миль слепой зоны. Для всего материка ты мертва. Бежать отсюда некуда. Физически некуда. Оля выпрямилась в струну, глядя прямо в его потемневшие голубые глаза с ответным вызовом: — Ты привёл меня сюда, чтобы напугать, Пит? Показать свою власть? — Я привёл тебя сюда, чтобы ты чётко усвоила правила, — Роман наклонился ещё ближе, и его дыхание обожгло её кожу.  — Оля, ты теперь будешь играть только по моим правилам. Слышишь меня? Только по моим. В моём блоке шаг влево, шаг вправо без моего приказа — и ты пожалеешь, что вообще выжила в той авиакатастрофе. И только попробуй мне сопротивляться, Михеева... Только попробуй выкинуть какой-нибудь фокус. Клянусь, тебе будет хуже, чем Воронову в подвале. Я сгною тебя в изоляторе, а девку твою отдам на кухню. Выбирай. Оля почувствовала, как от его бешеной, давящей энергетики перехватывает дыхание, а цитрусовый парфюм мешается с запахом морской соли. Нина на её груди тихо причмокнула, засыпая от монотонного рёва волн. Оля выставила подбородок вперёд, глядя на него с парализующей, клокочущей ненавистью: — Я поняла тебя, Пит. Я буду сидеть тихо ради дочери. Но хозяином моей жизни ты никогда не станешь, ублюдок. Роман вдруг хрипло, коротко усмехнулся, и в этой усмешке было столько яростной тоски, что у Оли по спине пробежали мурашки.  Он развернулся и быстро пошёл обратно по тропе вниз, к форту. Оля двинулась следом, стараясь не отставать на скользких скалистых уступах. Они спускались в сгущающихся, тяжёлых сумерках. Остров медленно погружался в душную тропическую тьму. Когда они переступили невидимую границу постов и вернулись во внутренний двор форта, Оля мгновенно почувствовала, как обстановка на базе накалилась.  Пацаны Мухи прочёсывали территорию, охрану у ворот ангара удвоили. Внезапно со стороны хозяйственного блока раздался истошный женский визг и грохот перевернутого корыта. Оля резко замерла, вжимаясь в тень стены и инстинктивно закрывая Нину руками. Два конвоира грубо, за локти волокли по гравию одну из девок эконома — ту самую столичную блогершу.  Девка была в разорванной грязной одежде, её лицо опухло от слёз. Заметив Романа, она в дикой истерике рванулась к нему, падая и цепляясь ногтями за камни: — Отпустите меня, твари! Пит, выродок, слышишь?! У меня отец в министерстве, он вас всех из-под земли достанет! Нас ищут! Вас всех расстреляют, мрази! Отпусти нас! Она вопила на весь двор, её крик эхом бился о серый бетон форта. Оля затаила дыхание, ожидая, что Роман сейчас сорвётся. Что он ударит её или врубит зверя. Но Роман даже не повёл бровью. Он остановился, вальяжно засунув руки в карманы джинсов. Его лицо оставалось мёртвой, монолитной маской, а ледяные голубые глаза смотрели на бьющуюся в грязи женщину с абсолютным, парализующим равнодушием. Он лишь едва заметно кивнул конвоирам. Пацаны резко перехватили девку, заламывая ей руки за спину и силой впечатывая лицом в пыльный гравий. Роман подошёл к ней на шаг, нависая своей огромной, пугающей тенью, и тихо, лениво процедил: — Заткнись. Твой папа сейчас пьёт валидол в Москве и подписывает документы о твоих похоронах. Для всего мира ты гниешь на дне океана. Ещё один звук в мою сторону, Миронова... и ты пойдёшь в подвал к Воронову. Будешь там до конца жизни свои министерские права качать. Уведите её. На кухню, до конца месяца от корыт не отходить. Девка от его мёртвого, леденящего тона моментально затихла, обмякла в руках конвоиров и в ужасе закивала, глотая серую пыль. Её быстро поволокли прочь. Роман медленно обернулся и посмотрел на Олю в упор. В его ледяном взгляде читался чёткий, страшный урок. Он не опускался до избиений женщин своими руками — он был вожаком, и его мёртвое слово весило больше, чем пуля. Оля внутри содрогнулась от этой безжалостной криминальной мощи, но её аналитический ум зафиксировал главное: к ней и к Нине Роман проявлял невероятное, запредельное великодушие. Заперев её в своём блоке, он буквально спрятал её от этого ада, от грязной работы и избиений, под свою личную защиту. И это пугало Олю сильнее всего. Они молча дошли до блока под зоркими, напряжёнными взглядами Ильи и Мухи, которые караулили коридор. Роман лично открыл двойную железную дверь, пропустил Олю внутрь её комнаты и сухо бросил на пороге: — Располагайся, Михеева. Еду и кипяток Илья принесёт утром. Из комнаты без меня не выходить. Тяжёлая дверь со скрежетом захлопнулась, и замок снаружи закрылся на два оборота. Оля обессиленно опустилась на широкую кровать, бережно укладывая заснувшую Нину на чистые простыни.  В блоке воцарилась глухая, звенящая тишина. Спустя пару минут в подвале базы снова забасил дизельный генератор, и кондиционер под потолком мягко затарахтел, выплёвывая порции чистой прохлады. Оля легла рядом с дочкой, уставившись в темноту потолка, и замерла.  За тонкой оштукатуренной стеной, в своём кабинете, Роман ходил из угла в угол. Оля отчётливо слышала его тяжёлые, размеренные шаги, хруст пальцев и щелканье зажигалки. Пит не мог уснуть. И Оля, сжимая кулаки до белых костяшек, понимала, что эта первая ночь в логове зверя будет бесконечно долгой для них обоих.