Why No One Will Miss Me / Почему никто не будет скучать по мне

      Гермиона нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и радостное предвкушение потрескивает по всему её телу. Её взгляд мечется во все стороны, отчаянно пытаясь впитать каждую деталь этого странного, чудесного места. Вокруг неё дети, такие же, как она, поднимаются в поезд, который увезёт её в новую жизнь.       Жизнь, в которой её больше не будут отталкивать за то, что она другая.       В конце концов, она ведьма, как и сказала ей профессор Макгонагалл летом. Это всё объясняло. Невидимую силу, кипящую под её кожей. Странные происшествия. То, как воздух начинал потрескивать, когда она слишком сильно плакала или слишком сильно чего-то хотела.       Она всегда знала, что это было чем-то поистине чудесным. Даже если это приносило одни неприятности.       Это был порочный круг. Гермиона чувствовала себя другой, и остальные дети это замечали. Они дразнили её, отталкивали, понемногу ломали, пока её магия не начала вырываться наружу непредсказуемыми всплесками. А это лишь подтверждало то, во что они уже верили: она уродка. И в конце концов она тоже в это поверила.       Но правда, ужасная и прекрасная правда, заключалась в том, что она действительно была другой.       Только не в том смысле, как они думали.       Её отличие было магией. И остаётся магией. И когда она смотрит, как пар от гудка поезда поднимается в воздух, и слышит вокруг смех, внутри неё что-то успокаивается.       Впервые в своей жизни Гермиона Грейнджер чувствует, что, возможно, наконец-то нашла своё место.       Её родители выглядят не менее взволнованными, чем она сама, а может быть, даже испытывают облегчение. Их дочь всё-таки не чудачка.       Её отец увлечённо пересказывает всё, что мистер Олливандер рассказал им о древесине палочек и сердцевинах, и пытается угадать, из чего сделаны палочки ведьм и волшебников вокруг. Гермиона слушает вполуха, её сердце всё ещё трепещет.       А потом она замечает его.       Сначала ей кажется, что это игра света. Его белокурые волосы так ловят солнечные лучи, будто светятся специально для неё. Он слегка поворачивается, и что-то в резких линиях его лица и в той невозмутимой уверенности, с которой он движется, заставляет её дыхание сбиться.       На крошечную долю секунды она задумывается, а вдруг Прекрасный Принц и правда существует? Не там, в её мире сказок и книг в мягких обложках... а здесь. В этом волшебном мире. После того как по Косому переулку свободно разгуливают гоблины и эльфы, Прекрасный принц уже не кажется чем-то настолько невероятным.       Она прижимает ладонь к груди. Сердце под ней странно трепещет.       — Ох, кажется, наша принцесса в кого-то влюбилась, — напевает мама у неё за спиной, и лицо Гермионы тут же вспыхивает.       — Ч-что? Нет! — запинается она.       Это не влюблённость.       Она знает, как ощущается влюблённость. Таким был Дэвид. Красивый, идеальный Дэвид. Мальчик, из-за которого она начинала заикаться и хихикать... пока её случайная магия не подожгла его шнурок в тот момент, когда она попыталась подарить ему леденец в форме сердечка.       После этого он назвал её уродкой.       И больше никогда с ней не разговаривал.       Нет, это не было влюблённостью. Не такой. Но тогда почему от того, как двигался этот светловолосый мальчик, словно ему принадлежало всё вокруг, по её рукам бегали мурашки?       Ей просто... любопытно.       Спустя час после отправления поезда она наконец находит купе, в котором сидит он.       Он один.       Слава Мерлину.       Её последняя попытка подружиться закончилась смехом... над ней. Тот мальчик, Гарри Поттер (по всей видимости, какая-то легенда?), и рыжий по имени Рон прыснули со смеху, когда она спросила, успеют ли они прочитать все учебники, потому что сама она прочла только восемьдесят процентов.       Оказалось, это был глупый вопрос.       Она собирается с духом, глубоко вдыхает и открывает дверь купе.       Он поворачивается. Гипнотические серые глаза встречаются с её.       — Да? — спрашивает он, и его голос... ох. Это нечестно. Его голос звучит так, будто предназначен только для неё.       Она уже краснеет. Она это знает. Но всё равно приподнимает подбородок и пытается придать себе как можно более уверенный вид.       — Привет. Я Гермиона Грейнджер.       Он моргает, а затем слегка улыбается. Совсем немного. Это была такая улыбка, от которой у неё всё переворачивалось внутри.       — Я Драко Малфой.       Малфой. Эта фамилия кажется знакомой.       — О, я помню, видела твою фамилию в одной книге этим летом... эм... Священные Тридцать Восемь?       Он смеётся, тихо, по-настоящему, и её сердце едва не начинает петь. Кроме родителей, в её присутствии никто никогда не смеялся так искренне.       — Двадцать восемь. Да.       Её лицо вспыхивает ещё сильнее. Она ненавидит ошибаться.       — Полагаю, ты не отсюда, — говорит он, слегка наклонив голову. — Грейнджер... — задумчиво произносит он, постукивая пальцем по подбородку и прищурившись. А затем его глаза вспыхивают. — Подожди. Твой отец тот самый Андре Грейнджер? Знаменитый французский алхимик?       Она открывает рот, собираясь его поправить, потому что её отец даже не знает, что такое алхимия, но дверь купе снова отъезжает в сторону.       Внутрь заходят два мальчика.       — Новая подруга, Малфой? — спрашивает один из них. Темнокожий, элегантный, и уже рассматривает её так, будто она представляет собой нечто интересное.       — Она недавно в Англии. Гермиона Грейнджер, — говорит Драко раньше, чем она успевает хоть что-то сказать или поправить его.       Мальчик берёт её за руку и кланяется... кланяется... А потом легко касается губами её костяшек, словно настоящий принц.       — Блейз Забини. Я тоже не отсюда. Я из Италии.       И во второй раз за этот день Гермиона задумывается: а вдруг, просто вдруг истории, за которые она так цеплялась в детстве, были не совсем выдумкой.       — Я Теодор Нотт. Можешь звать меня Тео, — добавляет второй мальчик с лёгкой улыбкой.       Она кивает, чувствуя, что щёки всё ещё горят.       Может быть, она пока ещё не чувствует себя здесь своей.       Но, может быть, она уже на шаг ближе.       Её первый год в Хогвартсе пролетает в вихре заклинаний, поздних занятий и восторженного изумления. Она в восторге от того, что попала в Гриффиндор... но сердце слегка падает, когда Драко Малфоя отправляют в Слизерин.       Оказывается, учёба на разных факультетах не означает автоматической дружбы. Особенно когда Драко Малфой оказывается на удивление конкурентным и немного более колючим, чем она ожидала.       И всё же она считает себя счастливицей. Он не относится к ней так, как к Гарри и Рону, двум мальчикам из поезда, с которыми она всё-таки подружилась. Они не такие уж плохие, просто постоянно дразнятся, особенно из-за того, какой «книжной» она может быть.       Драко никогда не насмехается над ней за это.       Впрочем, друзьями они тоже не были. Даже близко.       Но они и не враги. А это ведь уже что-то значит.       Однажды, на их первом уроке полётов, её метла отказалась отрываться от земли. Он подошёл и показал ей другой способ её призвать. Его руки даже не коснулись её рук, но тепло от этого она ощущала весь день.       А потом, десять минут спустя, он уже снова важничал, смеялся над бедным Невиллом и размахивал его Напоминалкой, и Гермиона напомнила себе, что не стоит слишком смягчаться по отношению к нему.       И всё же. То, как он двигался, то, с какой лёгкостью метла его слушалась, заставляло что-то у неё внутри слегка щемить. Она даже не понимала почему.       В другой раз они оба оказались на отработке в Запретном лесу вместе с ещё несколькими учениками. Хагрид попросил разделиться на две группы. И Драко, не раздумывая ни секунды, выбрал её. Её.       Она моргнула. Её никогда не выбирали. Ни на физкультуре, ни для командной работы, вообще нигде.       И вот так, просто взял и подарил ей что-то маленькое и нелепое, что-то, в чём она никогда бы не призналась, что это важно для неё. Но это было важно.       Когда она возвращается домой на летние каникулы, мама мягко улыбается и говорит:       — Знаешь, дорогая, мальчики в твоём возрасте иногда показывают свою симпатию... довольно странными способами.       Гермиона не уверена, что верит в это. Но этого оказывается достаточно, чтобы её воодушевить.       На втором курсе она докажет, что достойна знаменитой гриффиндорской храбрости, и сама возьмёт всё в свои руки. Больше никакого ожидания, никаких догадок. Она покажет Драко Малфою, что хочет быть для него чем-то большим, чем просто знакомой. Она хочет быть его другом.       Может быть, даже...       Нет. Пока нет.       Сначала разговор.       Но когда она впервые снова видит его, всё идёт совсем не так, как она себе представляла.       Они находятся в «Флориш и Блоттс», и она замечает знакомый отблеск его белокурых волос, мелькнувший на лестнице. Её сердце сбивается с ритма. Должно быть, лицо у неё тут же засветилось, потому что мама прослеживает её взгляд и мягко подталкивает локтем. Рядом с Драко стоит мужчина с такими же светлыми волосами, а его осанка прямая, как лезвие меча.       — Ну же, принцесса, — тихо говорит отец. — Представь нас своему другу. — Он подмигивает маме, и они обмениваются понимающими улыбками.       Гермиона вспыхивает, но она уже на полпути к Драко прежде, чем успевает передумать.       Только в тот момент, когда он замечает её, внутри что-то меняется.       На его лице появляется выражение, которое она не может понять. И внезапно её храбрость начинает таять. Если бы родители не шли прямо за ней, она, наверное, развернулась бы и убежала.       Но всё равно заставляет себя идти дальше.       — П-привет, Драко! — говорит она, и голос звучит чуть более бодро, чем хотелось бы. — Я хотела познакомить тебя со своими родителями. — Она прикусывает губу и неопределённо машет рукой назад, когда отец выходит вперёд, с теплом в голосе и добротой во взгляде.       — Рад познакомиться, Драко, — весело говорит он.       Драко не отвечает. Он просто усмехается.       — Новая подруга, сын? — лениво тянет старший Малфой, поворачиваясь к ним, и его глаза настолько бледные, что, кажется, способны превратить её в сосульку.       Гермиона поднимает взгляд на Драко с надеждой. Но выражение его лица ей незнакомо. Всё то, что она ожидала там увидеть, всё то, чего ждала всё лето, исчезло.       — Это Гермиона Грейнджер, — произносит он так, будто само даже её имя вызывает отвращение.       Она неловко переступает с ноги на ногу, пока мистер Малфой переводит взгляд с неё на её отца, слегка прищурившись.       — Ах, — произносит он с холодным снисхождением. — Так это не Андре Грейнджер, знаменитый французский алхимик?       Глаза Драко вспыхивают. Отец и сын обмениваются взглядами.       Гермиона тяжело сглатывает.       Она должна была его поправить. Ещё в поезде, когда он спросил. Просто она растерялась, ей было так приятно его внимание, что тогда ей показалось, будто это неважно. Но это важно.       Очень, очень важно.       — Нет, боюсь, что нет. Ричард Грейнджер, — говорит её отец, явно пытаясь сохранить лёгкую атмосферу. Он протягивает руку.       Ни один из Малфоев её не пожимает.       Отец медленно опускает руку, растерянный. Гермионе хочется всё объяснить. Дать понять, что это не его вина. Это её вина. Она должна была сказать правду.       — Пойдём, Драко, — говорит его отец, бросив на них последний взгляд. Подбородок высокомерно приподнят.       — Да, отец, — вторит Драко, идеальная копия своего отца. У Гермионы сжимается грудь.       На секунду она совсем его не узнаёт.       Она пытается отшутиться. Пытается убедить родителей, что произошло какое-то недоразумение, что обычно он совсем не такой. Но сомнение в их глазах слишком трудно игнорировать. Особенно когда они оба наверняка вспоминают, как всё лето она говорила о нём.       Это больно.       Но она убеждает себя, что всё исправит.       Как только она останется с ним наедине, она всё объяснит.       Но всё оказывается сложнее, чем она ожидала. Он словно намеренно её игнорирует или, что ещё хуже, кривится каждый раз, когда она оказывается рядом. Не раз она отступает, позволяя нервам взять верх. Любой разумный человек уже давно бы всё оставил. Он совершенно ясно даёт понять, что не хочет иметь с ней ничего общего.       Проблема в том, что Гермиона не слишком разумна, когда уже что-то решила. А она решила. Она извинится. Как бы неловко это ни было.       К тому же летом она нашла для него идеальный подарок, и её губы сами собой расплываются в улыбке всякий раз, когда она мельком замечает его, спрятанный под носками. С тех самых пор, как она его купила... ну, технически купили его родители... она представляла его реакцию и то, как, как она надеялась, загорятся его серые глаза.       Они остановились у придорожного магазинчика во время похода с палатками. Продавец торговал стеклянными подставками для книг ручной работы, и на каждой были выгравированы созвездие и его название. Работа была потрясающей. Она едва не прошла мимо, но вот оно, словно сверкнуло именно для неё: Драко.       Теперь, когда до следующего урока остаётся пятнадцать минут, она аккуратно заворачивает подставку для книг в крафтовую бумагу. Сегодня урок профессора Макгонагалл проходит на улице, что-то связанное с практикой трансфигурации на природных элементах, поэтому она осторожно прижимает маленький подарок обеими руками и выходит наружу, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьётся всё быстрее.       Она замечает его во дворе. Похоже, он ждёт. Или ждёт её. А может, так и есть.       Её пальцы сильнее сжимаются вокруг свёртка, а на губах появляется едва заметная улыбка. Момент не мог быть более идеальным. Это могло стать началом чего-то. Она почти зовёт его по имени.       Но потом он поднимает голову и замечает её.       Его губы искривляются, и в одно мгновение та хрупкая надежда, которую она так бережно держала внутри, разбивается.       Мир накреняется.       Она не успевает увидеть, какое заклинание он использовал, но земля внезапно исчезает у неё из-под ног. Она падает головой вперёд во что-то холодное и вязкое.       Грязь липнет к ресницам, волосам, мантии. Ладони жжёт. Что-то острое впивается в кожу.       Она резко садится, хватая ртом воздух, промокшая насквозь, её руки дрожат в этой грязной жиже. Она вслепую протирает глаза и, когда наконец начинает различать что-то сквозь грязь, первым, кого она видит, оказывается он.       Драко Малфой сидит на корточках в нескольких футах от неё и смотрит с удовлетворением. Она прослеживает его взгляд до своих рук.       Её руки в крови. Подарок, её подарок, тот самый, который она выбирала так тщательно, тот, который так хотела, чтобы ему понравился, превратился в груду осколков, уже неузнаваемых. Должно быть, она слишком крепко сжимала его во время падения. Ладони рассечены, и кровь растекается по коже.       — Как символично, — бормочет Драко, не отрывая взгляда от её окровавленных рук. Он косится на своих друзей, а Крэбб и Гойл посмеиваются у него за спиной. — Мы нашли грязь, а ты нашла кровь.       Он улыбается так, будто гордится этой фразой, будто не мог бы представить сценарий лучше.       Она открывает рот, но вместо слов вырывается только кашель. Из носа стекает грязь.       Он поднимается. Усмешка становится шире и превращается в откровенное отвращение.       — Идеальная грязнокровка.       Это слово пока ничего для неё не значит. Хотя она догадывается, что комплиментом оно точно не является. По тому, как оно режет. По тому, как люди замолкают. Даже смех становится тише. Ей не нужен словарь, чтобы понять, что это должно ранить.       Позже мадам Помфри объяснит значение этого оскорбления. Она осторожно обработает руки Гермионы мягкими прикосновениями и спокойным голосом. А Гермиона будет сидеть неподвижно, словно физическое исцеление сможет заглушить ту боль, которая пустила корни где-то гораздо глубже.       Она решает больше никогда с ним не разговаривать.       И когда Гарри рассказывает ей, что Драко сказал в подземельях под действием Оборотного зелья, как он надеялся, что следующей умрёт именно она, она лишь кивает.       Она говорит себе, что ей всё равно. Что всё кончено. Что она просто ошиблась в нём.       Но той ночью она плачет. Тихо, уткнувшись в подушку, где никто не сможет её увидеть. Она плачет из-за мальчика и из-за той части себя, которая всё ещё хотела, чтобы всё сложилось иначе.       Когда она наконец приходит в себя после настоя из мандрагоры, это становится первой мыслью, которая приходит ей в голову. Придёт ли он её навестить. Теперь, когда она едва не умерла, возможно, он пожалел о своих словах. Она ждёт. Надеется.       Но он так и не приходит.       И тогда она тоже сдаётся. Наконец понимает. Некоторые вещи... некоторые люди не стоят того, чтобы к ним возвращаться.       В конце концов, на третьем курсе он ещё не раз доказывает ей, что всё то, что она когда-то к нему чувствовала, исчезло.       Кажется, он намеренно бросает ей вслед слово «грязнокровка» всякий раз, когда она проходит мимо. Иногда громко, иногда тихо, ровно настолько, чтобы услышала только она.       Поначалу она вздрагивала. Теперь просто идёт дальше. Он повторял это так часто, что слово почти перестало причинять боль.       Почти.       Оскорбления на этом не заканчиваются. Он насмехается над её волосами, зубами, тем, как она говорит. Называет её уродливой, не остроумно, не изобретательно, просто тупая, повторяющаяся жестокость. Это не должно иметь значения. В этом даже нет ничего оригинального. Но каким-то образом, чем чаще он это повторяет, тем глубже слова начинают проникать внутрь.       Она говорит себе, что ей всё равно. Поднимает подбородок. Она умнее него. Сильнее. Смелее.       Но иногда по вечерам, когда она пытается расчесать волосы и расчёска застревает в очередном колтуне, она ловит своё отражение и на секунду задумывается: правил ли он. Совсем чуть-чуть.       И как раз в тот момент, когда ей начинает казаться, что её чувства к нему уже невозможно похоронить глубже, он начинает насмехаться над казнью Клювокрыла. За это она бьёт Малфоя. Её кулак врезается ему в челюсть в тот самый миг, когда он смеётся над её слезами, одновременно с тем, как топор опускается на её пернатого друга.       Рука болела ещё несколько часов, но оно того стоило.       Но в итоге посмешищем оказался он сам. Она всё-таки спасла Клювокрыла с помощью Маховика времени. Официально это было ради спасения крёстного Гарри. Но в глубине души она понимала: оставить она не смогла именно гиппогрифа. Своего дорогого друга и временами единственного друга в этом году, когда Гарри и Рон её игнорировали.       Малфой не имеет значения. Она думает, что чем чаще будет это повторять, тем сильнее сама в это поверит. Он того не стоит. Больше нет.       Но боль остаётся, тихая и упрямая, не желающая уходить. Совсем как он.       Иногда ей кажется, что летом перед четвёртым курсом что-то произошло. Потому что к осени Малфой кажется... другим. Не в каком-то грандиозном, искупительном смысле. Просто достаточно другим, чтобы она начала сомневаться, не мерещится ли ей это.       Всё начинается на Чемпионате мира по квиддичу, когда он бросает предупреждение Гарри и Рону тем самым высокомерным тоном:       — Если думаете, что они не смогут вычислить грязнокровку, оставайтесь на месте.       Это даже близко не похоже на заботу. Но всё же отличается от второго курса, когда он прямо желал ей смерти.       Он всё ещё использует это слово, но теперь скорее по привычке. В нём стало меньше яда, словно теперь оно звучит больше напоказ.       А потом наступает день, когда она и без того слишком уязвима. Гарри сорвался на неё, сказал, что она раздражает его и что ему не нужна помощь с яйцом. Рон игнорирует её уже несколько дней, хотя она даже не может вспомнить, что сделала не так.       Поэтому, когда Малфой, проходя мимо, бормочет Гойлу:       — Всё ещё ест одна. Какая жалкая грязнокровка. — Это ранит сильнее, чем должно было.       Ломает её даже не само слово. Скорее резкое ощущение того, что для людей, которые важны, она стала невидимой, а для того, кто не должен был иметь значения, наоборот, слишком заметной.       Прежде чем она успевает сдержаться, у неё вырывается унизительный всхлип.       Он замирает. На мгновение она готовится увидеть его привычную мерзкую ухмылку.       Но он просто смотрит на неё.       Что-то в выражении его лица дрогнуло. Не жалость, она бы не приняла от него её, но... что-то. Может быть, нерешительность. Вина, если бы она захотела мыслить глупо.       А потом он уходит.       Она старается не думать об этом. Но годы спустя поймёт: это был последний раз, когда Драко Малфой назвал её грязнокровкой.       С того момента он продолжает вести себя так, как она от него не ожидает.       На Святочном балу они оказываются в паре на один короткий и неловкий вальс. Он не оскорбляет её. Даже не усмехается. Просто стоит рядом, неловко сжимая её руку, взгляд бегает по сторонам, челюсть напряжена, словно он пытается совладать с нервами.       Той ночью, лёжа в постели, она вдруг ловит себя на улыбке. Совсем лёгкой. Её пальцы сжимаются в ладони, вспоминая форму его руки в своей. Её тепло. И то, что он не поморщился. И то, что это был первый раз, когда они прикоснулись друг к другу.       Прекрати, говорит она себе. Эти чувства были подавлены. Исчезли. Похоронены так глубоко, что больше никогда не должны увидеть свет.       Но затем наступает второе испытание.       Её вытаскивают из ледяных глубин Чёрного озера. Кожа посинела, тело дрожит, лёгкие болезненно сжимаются. Она ненавидит плавать, а может, даже боится воды. Платформа расплывается перед глазами. Отовсюду доносятся голоса, но первой к ней тянется именно его рука.       Она колеблется всего секунду, прежде чем принять её. Он помогает ей подняться, крепко сжимая её пальцы своими.       На несколько тихих, затаивших дыхание секунд ей хочется, чтобы он не отпускал её.       Той ночью она снова лежит без сна, прижимая руку к груди, пока сердце вытворяет что-то, чему она не хочет давать название.       Она говорит себе, что это ничего не значит. Что он всё тот же. Что она всё выдумывает.       Но уже слишком поздно. То, что она считала давно похороненным, снова начинает дышать.       Потому что наконец, на пятом курсе, дружба, о которой она так долго мечтала, так глупо с самой первой поездки в поезде, начинает пускать корни. Как раз тогда, когда она наконец убедила себя, что это была всего лишь глупая влюблённость первокурсницы, построенная на нескольких случайных взглядах и одной лишь наивной надежде.       Всё начинается с патрулирования старост, назначенных раз в неделю. Только они вдвоём, идущие по коридорам под светом зачарованных факелов. Во время первого обхода она нервничает, не зная, какая версия Драко Малфоя появится в этом году. Дружелюбная? Насмешливая? Отстранённая? Почти весь обход он молчит, и она тоже, смотрит только вперёд и держит спину идеально прямой.       Но она замечает мелочи. То, как он постоянно сглатывает, будто что-то застряло у него в горле. Будто есть фраза, которую он не знает, как начать.       А потом... он всё-таки делает это. Спрашивает, как прошло её лето. Небрежно. Почти так, словно это ничего не значит.       Для кого-то другого, возможно, так и было бы.       Для неё это всё.       Впервые в жизни кто-то другой, а не она, решает сделать первый шаг и попытаться склеить то, что было разбито.       Последний раз они обменивались обычными вежливыми словами, когда им было одиннадцать. До оскорблений. До того, как он ясно дал понять, чего, по его мнению, она стоит.       На этот раз всё кажется другим. И она действительно начинает задаваться вопросом, что же произошло этим летом. Гарри рассказал им о Люциусе, о кладбище и о том, что Волдеморт вернулся. Это точно. Драко тоже должен знать, если его отец вернулся домой как Пожиратель смерти. Может быть... он изменился?       Она ненавидит то, как быстро его прощает. Ненавидит то, что даже не заставляет его заслужить это. За оскорбления, за грязные слова, за годы жестокости. Ей хочется быть сильнее, хочется иметь более высокие стандарты. Быть той девушкой, которая заставила бы его расплатиться за каждое сказанное слово.       Но она не такая. Не с ним.       Потому что она хочет этого. Хотела этого так долго, что теперь не хочет рисковать ничем.       Теперь каждую неделю перед дежурством она просыпается с чем-то, очень похожим на счастье, внутри. Она выпрыгивает из кровати так, будто наступило рождественское утро, с переполненным сердцем, пылающими щеками, заплетая волосы тщательнее, чем обычно.       Проходит четыре месяца, и она наконец позволяет себе поверить в это. Драко Малфой теперь человек, которого она действительно может назвать своим другом.       Даже если он никогда не смотрит на неё в коридорах.       Даже если отворачивается, когда кто-то проходит мимо.       Даже если не говорит ей ни слова за пределами их маленького пузыря из света факелов и тихих разговоров.       Она убеждает себя, что всё нормально. Он просто осторожен. Их мир пока не оставляет места для такой дружбы. И она не может рассказать Гарри или Рону, иначе снова рискует потерять их.       Поэтому она держит это при себе. Только себе.       Свою хрупкую маленькую тайну.       И однажды вечером она наконец получает извинение, на которое никогда не позволяла себе надеяться.       Она снова в кабинете Амбридж. Отработка, не за какой-то её проступок, а потому, что она больше не могла видеть, как Гарри снова и снова возвращается с разодранной рукой. Поэтому она договорилась, и профессор согласилась разделить часы между ними.       Лучше два повреждённых тела, чем одно сломанное.       В комнате не слышно ничего, кроме влажного прихлёбывания чая Амбридж и неглубоких вдохов Гермионы каждый раз, когда Кровавое перо впивается в кожу, снова и снова вырезая одну и ту же фразу: «Это моё наказание за дружбу с лжецом».       И тут дверь распахивается без стука.       — Профессор, там ученики устроили беспорядки в...       Гермиона поднимает голову. Она знает этот голос. Взгляд Драко падает на неё, и в ту же секунду он замирает. Его глаза опускаются к её окровавленной руке.       Она резко натягивает рукав вниз и морщится, когда ткань задевает воспалённую кожу.       — Где? — рявкает Амбридж голосом настолько визгливым, что им можно было бы резать стекло.       Драко отвечает не сразу. Он всё ещё смотрит на неё. Выглядит бледным. Растерянным.       — Что? — выпаливает он.       — Ученики, мистер Малфой, — повторяет она, и на этот раз голос звучит резче.       Он моргает и резко выпрямляется.       — Точно, да. Возле башни Когтеврана. Ученики летают по коридорам.       Амбридж ахает так, словно он только что объявил о применении Непростительного. Уже через пару секунд она вылетает из-за стола, что-то бормоча о том, что министр обязательно об этом узнает, и неопределённо махает рукой в сторону Гермионы.       — Отработка окончена, — бросает она через плечо и исчезает за дверью.       А потом наступает тишина.       Пока Драко не взмахивает палочкой и не призывает стул, подтягивая его ближе, чтобы сесть рядом.       — Покажи мне. — Голос у него тихий, отрывистый.       Гермиона растерянно моргает.       — Что?       Его взгляд многозначительно опускается к её рукаву.       — Всё в порядке, — быстро говорит она. — У меня в комнате есть настойка растопырника.       Он ничего не отвечает. Просто тянется к ней и осторожно берёт её руку, укладывая себе на бедро так, словно она нечто хрупкое.       — Что ж, — бормочет он, — готов поспорить, моя получилась лучше.       Он тянет ткань, и с её губ тут же срывается резкий вдох, когда рукав отлипает от кожи. Кровь уже успела засохнуть в нитях ткани, и движение снова разрывает рану.       Его дыхание сбивается.       — Как давно она делает это с тобой? — спрашивает он, поворачивая её руку, чтобы внимательнее рассмотреть порезы. Его пальцы прохладные на её горячей коже.       — Не знаю, — честно отвечает она. — Я уже сбилась со счёта. Наверное, с прошлого месяца. Но я не единственная, все остальные...       — Заткнись, — говорит он, и в этом нет грубости. Просто решительность. Будто остальная часть её предложения не имеет никакого значения.       Он достаёт из кармана маленький флакон и одной рукой откупоривает его. Запах сильный, травяной. Он наносит содержимое ей на руку.       Ей неприятно это признавать, но он оказался прав, сказав, что его средство лучше.       Оно не щиплет. Не так, как её.       Ощущение... тёплое. Успокаивающее.       Хотя ей кажется, что больше всего её успокаивают именно его пальцы, так бережно скользящие по её коже.       Через минуту кожа снова становится гладкой. Ни единого шрама.       Она поражённо смотрит на руку и пытается отдёрнуть её, чтобы рассмотреть получше, но его пальцы сжимаются сильнее.       — Мне жаль, — тихо говорит он. Его глаза скрыты под светлой чёлкой.       Ей хочется спросить: за что? Потому что таких вещей слишком много. Слишком много.       Но она не хочет рисковать. Не хочет разрушить ту хрупкую дружбу, которую они строили последние месяцы.       — Всё в порядке... — начинает она.       — Нет. Не в порядке.       Он выдыхает, почти смеётся, но в этом нет ни капли веселья. Его голова опускается ниже.       — Когда я увидел твою руку... мне вспомнился тот случай, когда я толкнул тебя в грязь. Тогда твои ладони тоже были в крови.       Она смотрит на него, не в силах произнести ни слова.       — Я продолжал обращаться с тобой как с дерьмом, — говорит он. — Из-за твоей крови.       Повисает пауза. Затем он поднимает большой палец, испачканный остатками её крови. И долго смотрит на него.       — Забавно, — бормочет он. — Потому что выглядит она точно так же, как моя.       Он сглатывает, и голос становится хриплым.       — Я начал замечать это ещё в прошлом году. Но это... это доказательство.       А после этого их дружба расцветает, особенно тем летом.       Гермиона ожидает, что оно окажется ужасным. Застрять в Святом Мунго, всё ещё восстанавливаясь после проклятия Долохова, без возможности принимать посетителей, если они не волшебники. Родители не могут прийти. Рон и Гарри тоже не приходят. Она говорит себе, что понимает. Лето всё-таки. Кто захочет проводить его в больничной палате?       Но однажды утром в дверях появляется бледная вспышка светлых волос. Драко.       Он говорит, что пришёл навестить Блейза, который едва не убил себя, пытаясь трансфигурировать воду в огневиски. (Плохая идея. Ещё ужаснее похмелье.) Блейза выписывают через три дня. Но Драко?       Драко остаётся.       Он возвращается снова и снова, принося новости, сплетни, сладости, стащенные из больничной кухни. Жалуется на Люциуса, который теперь сидит в Азкабане, а она слушает. И, возможно, именно в те тихие послеобеденные часы он начинает осознавать, что его отец не просто далёк от совершенства, а опасен.       Но к концу августа его визиты становятся всё реже. В последний раз, когда она видит его перед школой, он стал выше, черты челюсти резче, всё такой же красивый, но под глазами залегли тени. В тот день он говорит мало. А когда она спрашивает, что случилось, он только отмахивается, а потом замолкает.       Она не давит. Но что-то изменилось. И она это чувствует.       Игнорировать это становится невозможно, когда они возвращаются в школу. И не только она это замечает, потому что Гарри практически сам себя назначает главой оперативной группы «Что скрывает Малфой». Гермиона тоже хочет узнать. Но не для того, чтобы разоблачить его. Она просто хочет помочь. Быть его другом. Вытащить наружу ту тьму, которая пожирает его изнутри, и забрать её себе, если бы только могла.       Он никогда не называет вслух то бремя, которое несёт, но в тихие моменты, когда их пальцы случайно соприкасаются, когда он позволяет ей обнимать себя, она чувствует, как оно понемногу ослабевает. Однажды он даже позволяет ей обнять себя и обнимает в ответ, отчаянно и крепко, словно её прикосновение на несколько секунд облегчает тяжесть, которую он носит в себе. Именно тогда она начинает хотеть большего. Именно тогда наконец признаётся себе, что не хочет быть просто его другом.       Когда приходит декабрь и омела расцветает под каждым тёмным сводом замка, она позволяет себе надеяться. Они вместе останавливаются под одной из ветвей в пустом коридоре. Его взгляд скользит к её губам. Она надеется и закрывает глаза.       И ждёт.       Но вместо этого слышит резкий вдох — и шаги. Когда она открывает глаза, он уже уходит прочь, повернувшись к ней спиной, равнодушный. Лицо вспыхивает от стыда.       Может быть, она просто недостаточно ясно дала понять.       Поэтому она решает, что сделает это. Пригласит его на рождественскую вечеринку Слизнорта как своего спутника.       Но когда она наконец находит его, её сердце буквально трескается пополам. Он прижимает Пэнси Паркинсон к каменной стене и целует так, будто действительно этого хочет, не игнорирует. Не оставляет забытой под омелой, как её.       Мир не столько рушится, сколько исчезает у неё из-под ног. Ревность — это даже не подходящее слово. Это опустошение. Предательство. Глупое, наивное разбитое сердце.       Она добирается до гостиной, спотыкаясь, захлёбываясь рыданиями, едва успевая хватать воздух между всхлипами. Когда ей наконец удаётся заговорить, слова вырываются сломанным шёпотом:       — Они целуются.       Джинни мгновенно понимает всё неправильно.       — О. Я думала, ты уже знаешь про Рона и Лаванду...       Гермионе совершенно плевать на Рона. Правда. Но все вокруг почему-то уверены в обратном — будто она избегает их только для того, чтобы не смотреть, как расцветает его новый роман.       Ей просто нужно отдышаться. Как-то залатать то, что разорвалось у неё внутри. Ей всего лишь нужно несколько дней...       Но они все так легко позволяют ей исчезнуть. С такой лёгкостью, будто её отсутствие даже не оставляет после себя пустоты.       Гарри не приходит её искать. Не спрашивает, всё ли с ней в порядке. И снова выбирает Рона. Впрочем, она не удивлена.       Так что ей остаётся нести тяжесть собственного разбитого сердца в одиночку, тем же тихим способом, каким она делала это всегда.       Но у неё хотя бы всё ещё есть Драко. Её друг Драко. Не больше, чем это. Нет. Если повторять это достаточно часто, возможно, однажды она действительно в это поверит.       Но день, когда он ушёл от неё под омелой, оказался последним днём, когда они говорили друг с другом, на очень долгое время.       Потому что, когда приходит их следующее дежурство, он не появляется.       Вместо него появляется Тео Нотт, пожимает плечами и расплывчато объясняет, что Драко попросил сменить напарника и теперь патрулирует с Пэнси.       Оказывается, они помолвлены. Что бы это вообще ни значило.       Больше они никогда не дежурят вместе. Ни разу. Она пытается поймать его взгляд в коридорах, но он скользит мимо неё так, будто она всего лишь размытое пятно на краю его зрения.       Если бы она знала, то сожгла бы эту чёртову омелу дотла и похоронила бы свои глупые чувства там, где им и место. Конечно, он испугался — а что ещё ему оставалось делать, когда он понял, что кто-то вроде неё испытывает чувства к кому-то вроде него?       И это больно. Боже, как же это больно. Что-то ломается глубоко внутри, там, где этого никто не видит.       Гарри и Рон начинают нормально разговаривать с ней только в конце года, после смерти Дамблдора. Именно тогда она узнаёт, что именно Драко тащил на своих плечах весь этот год: задание и вину, пожиравшую его день за днём.       Но он так и не смог этого сделать. И её это совсем не удивляет, потому что она знает его сердце. Знает, что он не состоит из одной только тьмы.       Но всё же. Ей хотелось, чтобы он рассказал ей. Она бы выслушала. Именно это и делают друзья.       А сейчас друг отчаянно нужен уже ей самой.       Кто-то, кто удержит её дрожащую руку и напомнит, что она не чудовище за то, что ей предстоит сделать. Кто-то, кто сказал бы ей, что это правильно. Но рядом никого нет.       Она поднимает палочку. Пальцы едва слушаются.       Другого выбора нет — Гарри нуждается в ней, война нуждается в ней, а если родители будут помнить её, они станут мишенями. Она этого не допустит. Не позволит, чтобы на них охотились только за то, что они любили её.              Обливиэйт.       И самое ужасное то, что после этого они улыбаются.       Прошлым вечером она улыбалась вместе с ними. Они доставали старые фотоальбомы, рассказывали одни и те же истории, как всегда: про нелепую стрижку её отца в день её рождения, про мамину одержимость молочными зубами, про тот случай, когда Гермиона выкрасила кота в синий. Они играли в Клуэдо. Мама, как обычно, жульничала. Всё было идеально.       Она рассказала им о войне, и они согласились переехать в Австралию всей семьёй. Они так легко ей поверили, потому что почему их единственная дочь должна была остаться?       Вопрос, который будет преследовать её ещё много лет.       Она могла уйти. Могла оставить войну позади, раствориться вместе с ними в солнечном свете, безопасности и анонимности.       Но она не ушла.       И теперь они, с чемоданами в руках, садятся в такси, которое отвезёт их в аэропорт — подальше от неё.       Они выглядят такими спокойными. Такими счастливыми. Как супруги, готовые начать своё маленькое приключение после выхода на пенсию, а не родители, неосознанно оставляющие своего единственного ребёнка.       У них больше нет дочери.       Она медленно опускается на пол под подоконником, зажимая рот ладонями, чтобы не разрыдаться слишком громко. Всё её тело дрожит. Такое чувство, будто она умирает.       И больше всего на свете ей хочется, чтобы кто-нибудь был рядом. Чтобы поднял её с пола и сказал, что она поступила правильно, что это не конец, что однажды она найдёт их снова, что любовь не исчезает от одного заклинания.       Ей хочется, чтобы рядом был Драко.       Тот мальчик, который в тихих уголках замка заставлял её чувствовать, что, возможно, любить её не так уж сложно.       Но Драко давно уже не рядом, с прошлого декабря, с тех пор как он выбрал Пэнси и ушёл, оставив Гермиону без единого слова.       Он не придёт. Ему, наверное, никогда и не было до неё дела.       Тогда почему...       Почему он смотрит на неё так — будто она для него нечто большее, чем просто мимолётная мысль. Может, ей всё это кажется. Может, всему виной кровь, которая стекает по её руке на мрамор, пока Беллатриса режет её, словно дерево, так глубоко, что Гермионе кажется, будто она уже видит кость.       Может, зрение слишком мутное, чтобы ему доверять. Но сквозь дымку, сквозь слёзы ей кажется — боже, она готова поклясться — его лицо искажается. Не от отвращения. Не от равнодушия. А от чего-то куда более похожего на агонию. Будто видеть, как она ломается, ломает и его тоже.       Наверное, она просто бредит.       Зрение может подводить её, но со слухом всё в порядке. Настолько, что голос Рона звучит отчётливее, чем нож Беллатрисы.       — Мы попробуем вернуться. Пойдём. Сейчас же.       И меньше чем через два месяца она готова поклясться, что видит ту же самую мысль в глазах Рона, когда он бросает ей метлу через пылающий хаос Выручай-комнаты.       Но метла застревает между двумя стульями, зажатая на вершине шаткой груды мебели, нависающей над ней. Она начинает карабкаться наверх, одновременно закипая от злости на безразличие Рона.       О чём он вообще думает? Она не летала на метле с первого курса, да и тогда едва могла удержаться в воздухе.       Высоко над ней Гарри и Рон взмывают в дым, исчезая по направлению к выходу, даже не обернувшись проверить, следует ли она за ними.       Она карабкается всё выше, не отрывая взгляда от метлы, снова и снова выкрикивая:       — Вверх! — Но ничего не происходит.       Пламя уже лижет ей пятки.       Она зажмуривается, пытаясь вспомнить, как звучал голос Драко на первом курсе, когда он объяснял ей, как правильно призывать метлу. Но разум затуманен дымом и паникой.       И вдруг сквозь дрожащее от жара марево она замечает его.       Драко.       Он карабкается по груде хлама с другой стороны, устремив взгляд прямо на метлу. Пока не замечает её.       Он заберёт её, думает Гермиона, и эта мысль даже не причиняет боли. Пусть спасается сам.       Стол под ней вдруг резко кренится набок, и она теряет равновесие.       Она падает вниз, сдирая кожу и ударяясь о торчащие обломки, и спасается от падения только тем, что одной рукой цепляется за погнутый фонарный столб, торчащий из этого хаоса. Она висит над огненной пропастью, которая шипит и разрастается с каждой секундой, угрожая поглотить всё вокруг.       Может, стоит отпустить, шепчет тихий голос внутри неё.       Будет ли кто-нибудь вообще скучать по мне?       Её руки дрожат. Её хватка слабеет, слишком устала, чтобы продолжать держаться. И как раз тогда, когда ей кажется, что до падения остаются считаные секунды...       Сквозь дым прорезается резкий свист.       — Грейнджер!       Она резко вскидывает голову. Драко летит прямо к ней, пламя облизывает его мантию, а сквозь дым пробивается решительный взгляд.       — Хватайся за мою руку! — кричит он.       Она тянется вверх, напрягаясь изо всех сил, пока вторая рука уже начинает соскальзывать. Её рука вытягивается, но не хватает буквально какого-то дюйма, и пальцы окончательно теряют опору.       Она падает. Но Драко Малфой оказывается быстрее гравитации.       Он бросается вниз, хватает её за запястье и одним резким движением затаскивает на метлу, прижимая спиной к своей груди, пока они рывком взмывают вверх.       Она жива.       Они живы.       — Всё ещё не умеешь нормально призывать метлу, Грейнджер? — бормочет он, запыхавшийся, но без всякой злобы.       Она никогда ещё не была к нему так близко. Его руки крепко удерживают её, а сильное биение сердца отдаётся через её спину.       Пусть мир горит, — глупо думает она.       Пусть всё сгорит дотла, лишь бы он продолжал держать её вот так.       Огонь преследует их по пятам, и как раз в тот миг, когда щетина метлы занимается пламенем, они вырываются через арку, проносятся по каменному полу и с грохотом влетают в коридор.       Гарри отшвыривает диадему, ту самую, которую Гермиона нашла десять минут назад, тяжело хватая ртом воздух. Все они оборачиваются назад как раз в тот момент, когда огромные двери Выручай-комнаты с грохотом захлопываются, навсегда запечатывая адское пламя внутри.       — Какого хера ты творишь, хорёк?! — взрывается Рон, бросаясь к Драко так, будто готов врезать ему.       — Спасаю твою девушку, — невозмутимо парирует Драко.       Гермиона вздрагивает от слова «девушка». Ей отвратительна сама мысль о том, что её связывают с Роном подобным образом, но почему-то ей нравится, как это прозвучало именно из уст Драко.       — Или ты случайно забыл её там, Уизел?       И, не сказав больше ни слова, Драко уходит, расправив плечи и не сбавляя размеренного шага, оставляя Рона задыхаться от ярости и немоты, а Гермиону всё ещё не в силах поверить в невозможное: он вернулся за ней.       Именно об этом она рассказывает Визенгамоту, стоя с высоко поднятой головой и свидетельствуя о его добром характере, вспоминая не только его поступки, но и те тихие, почти незаметные перемены, которые произошли в нём. Чего она тогда ещё не знала, так это того, что именно её показания склонили чашу весов, которой оказалось достаточно, чтобы уберечь его от Азкабана.       На следующее утро после слушания она садится на самолёт до Мельбурна, твёрдо намереваясь найти родителей и снять с них Обливиэйт. Их дом она находит без труда — небольшой коттедж с двускатной крышей, выкрашенный в мягкий голубой цвет, а на подъездной дорожке стоит фургончик нежно-мятного оттенка. Она улыбается при виде него, вспоминая, как отец однажды с детским восторгом говорил, что если им когда-нибудь придётся бежать из-за войны, то Австралия — именно то место, куда стоит отправиться, там можно путешествовать вдоль побережья, имея при себе только карту, фургон и небо над головой. Каким-то образом они всё-таки воплотили эту мечту в жизнь, просто без Гермионы.       Она стучит в дверь, мысленно повторяя придуманную историю, и когда ей открывают, встречая тёплыми и доброжелательными улыбками, представляется дальней родственницей по материнской линии. Они ни на секунду не ставят её слова под сомнение. Увидев несколько старых фотографий, она понимает почему: в подростковом возрасте она действительно была очень похожа на мать. Поэтому её без всяких подозрений приглашают внутрь.       Она пытается снять заклинание. Первая попытка заканчивается неудачей, как и следующая. Тогда она узнаёт, что Обливиэйт не предназначен для стирания чего-то настолько глубоко укоренившегося, как воспоминания о собственном ребёнке. Но однажды ей удалось наложить это заклинание, и она отказывается верить, что не сможет исправить то, что сделала.       Две недели проходят как в тумане. Когда ничего не помогает, она вынуждена признать, что её знаний может быть недостаточно.       Поэтому она возвращается в Англию и подаёт заявку на программу стажировки по целительству разума в Святом Мунго, где готовят новое поколение ментальных целителей, особо ни на что не рассчитывая. Но чего Гермиона не знает, так это того, что пока она была далеко и отчаянно пыталась вернуть родителям воспоминания, легенда о том, что позже назовут Золотым Трио, разрослась до невероятных масштабов.       Её принимают без малейших колебаний.       С этого момента она с головой уходит в учёбу, впитывая каждый урок, каждую лекцию, каждую крупицу знаний, которыми готовы поделиться ведущие специалисты в этой области. Всё это приближает её ещё на один шаг к тому, чтобы снять заклинание с родителей.       В идеале именно это должно было стать её единственной целью. Но у волшебного мира на неё были другие планы. Она стала той, кого называют Золотой Девочкой, хотя никогда этого не хотела. Поначалу она отказывается от всех интервью и благотворительных приёмов. Отказывает каждой просьбе снова рассказать одну и ту же историю — историю о трёх детях, которые каким-то образом сумели победить Тёмного Лорда.       Но достаточно всего одного согласия.       После этого приглашения начинают сыпаться одно за другим. Она начинает чувствовать себя марионеткой: её постоянно наряжают и выставляют рядом с Гарри и Роном, чтобы поддерживать образ, который так хочет видеть публика. В какой-то момент она становится самой желанной незамужней ведьмой страны. Её имя связывают с волшебниками, которых она никогда даже не встречала, а её фотографии появляются рядом с заголовками, которых она никогда не одобряла.       Но ей не нужно ничего из этого.       Она не хочет ни внимания, ни похвалы, ни бесконечных расспросов о своей личной жизни. Потому что ответ она уже знает, даже если отказывается произносить его вслух. Она всё ещё цепляется за мысли об одном невыносимом волшебнике, которого не видела с того дня, как спасла его от Азкабана и который теперь вполне может считаться самым завидным холостяком страны... Особенно теперь, когда Гарри с Джинни, а Рон...       Что ж, Рон не пользуется такой же популярностью. Трагедия третьего лишнего, как однажды написала Рита Скитер. Хотя в случае Рона она даже не удосужилась об этом написать.       Тем не менее он остаётся её другом. А значит, именно ему приходится наблюдать за тем неловким кошмаром, в который превратилась её личная жизнь. И однажды вечером, в короткой передышке между очередным неудачным свиданием и следующим обязательным мероприятием в её расписании, он говорит ей то, чего она никак не ожидала услышать. Что влюблён в неё ещё с шестого курса.       Сначала она ему не верит.       Но потом, после второго свидания с мужчиной по имени Эндрю, чьи волосы настолько светлые, что напоминают ей о человеке, которого она так отчаянно пытается забыть, она возвращается домой и обнаруживает Рона, стоящего у её крыльца с букетом роз в руках. Это не её любимые цветы, но она сомневается, что когда-либо говорила ему, какие цветы любит больше всего... или что он вообще когда-нибудь спрашивал. Он говорит, что любит её. Что всегда любил её.       На этот раз она ему верит.       Мерлин знает почему.       Позже её целитель разума скажет, что это была самая обычная ревность с его стороны, такая привязанность, которая проявляется, когда то, что раньше воспринималось как нечто само собой разумеющееся, внезапно становится недосягаемым. Из тех, кто жаждет того, чего не может получить, и кто мгновенно теряет интерес, стоит желаемому оказаться в его руках.       А что касается её самой? Всего лишь очередная уловка разума... готовность ухватиться за любую привязанность, как только её предлагают, и постоянный страх, что она неизбежно исчезнет. Классический паттерн покинутости, хотя осознает она это гораздо позже.       Потому что пройдут годы тихого несчастья рядом с Роном, прежде чем она найдёт целителя разума, у которого окажутся все ответы.       Однако когда он впервые поднимает на неё руку, ей кажется, что вопрос решён. Всё кончено. В прошлый раз, когда она решилась уйти, его несчастный случай затянул её обратно в водоворот вины и чувства долга.       Но не теперь. На этот раз она не станет оглядываться назад. Лучше быть одной, чем оставаться рядом с тем, кто по кусочкам ломает её изнутри. И да, она знает, что, уйдя от него, потеряет и Гарри, но, возможно, со временем ей пришлось принять, что то, что она считала дружбой, возможно, никогда ею и не было.       Не такой, как та дружба, что была у неё с... нет, одёргивает она себя, эта глава закрыта, если вообще когда-либо была открыта...       Она так и не нашла способ снять заклинание. И, возможно, такого способа вовсе не существует. В процессе поисков она стала самым востребованным целителем разума в Святом Мунго, тем специалистом, которому передают самые безнадёжные случаи. Но в собственном случае ей не на кого положиться. Она изучила каждую теорию, сварила каждое возможное зелье, проверила каждую гипотезу. Ничего.       Поэтому она решает вернуться в Австралию. Раствориться в более тёплой жизни, где родители знают её лишь как добрую дальнюю родственницу. И, возможно, со временем они станут настолько близки, что она наконец сможет рассказать им правду — что она их дочь.       Но потом...       До неё доходит слух, что в больницу наняли нового зельевара. Очень талантливого, как говорят.       Она убеждает себя, что от одной просьбы вреда не будет. Последняя попытка, прежде чем окончательно отпустить ситуацию.       Она приходит к его двери и забывает, как дышать. Моргнуть. Ещё раз моргнуть. Радость вспыхивает внутри, словно давно забытое воспоминание.       Но лишь на секунду. Затем на место возвращается маска — спокойное и невозмутимое лицо профессионала.       После трёх лет разлуки Драко Малфой вновь появляется в её жизни самым неожиданным образом.       Возможно, это судьба.       Она позволяет себе в это поверить. Ещё один шанс, прежде чем окончательно сдаться.       Если кто-то и может помочь, то это он. И пока они работают вместе, спорят, поддевают друг друга и подталкивают друг друга всё дальше, она позволяет себе поверить, что именно он может найти решение.       Её жизнь больше не кажется такой пустой, когда теперь её дни наполнены им.       И, возможно, возможно, она снова обретёт своего друга.       Не больше, конечно. Никогда не больше.       Не тогда, когда кажется, что он твёрдо решил перевстречаться со всеми в Святом Мунго. Со всеми, кроме неё. Никогда не с ней.       Ей хочется сорвать обручальное кольцо и выбросить его на ветер, но она этого не делает, слишком боясь реакции Рона.       Поэтому дружбы с Драко должно быть достаточно. Пока не оказывается, что этого недостаточно.       Потому что это больно. Чертовски больно наблюдать, как Драко раз за разом выходит из больницы под руку с очередной женщиной, пока она делает вид, что ей всё равно.       Ей нужна помощь. Хорошо ещё, что она знает едва ли не всех лучших целителей разума.       Именно тогда она встречает целителя, у которого есть все ответы.       После всего нескольких сеансов ей почти хочется рассмеяться от того, насколько легко её терапевт умещает всю её жизнь в одно слово: покинутость. Или точнее — страх быть покинутой.       Конечно, как это часто бывает, всё уходит корнями в детство. В чувство отчуждённости. Некоторые люди реагируют на это тем, что замыкаются в себе, отталкивая других прежде, чем те успеют оттолкнуть их. Но такие люди, как Гермиона, наоборот, цепляются за людей. Они верят, что любовь нужно заслужить. Быть полезной. Терпеливой. Идеальной.       Её неразрешённые травмы снова и снова возвращают её к тем, кто причинял ей боль сильнее всего.       Этот страх в сочетании с низкой самооценкой становится рецептом катастрофы. А если добавить прерывистое подкрепление — те редкие, непредсказуемые моменты привязанности или одобрения, — её эмоциональная вовлечённость лишь усиливается.       Как у игрока, который продолжает гнаться за ещё одним джекпотом.       Ей кажется, что она сломана и выхода нет.       Пока её терапевт не даёт ей задание: вспомнить всё, что её сломало. Заглушить эту потребность так легко прощать тех, кто этого не заслужил. Это будет больно, но только так она сможет перестать снова и снова повторять одни и те же паттерны.       И тогда она находит синюю коробку и начинает собирать воспоминания — самые болезненные из всех. С мрачным чувством юмора и склонностью к драматизму она подписывает её: «Почему никто не будет скучать по мне».       Теперь у неё есть план. Она даст Драко ещё два месяца на работу над зельем. Если всё получится — прекрасно. Но через два месяца она уедет в Австралию, независимо от того, удастся снять заклинание или нет.       И она наполняет коробку. Это становится её мантрой. Каждое выбранное воспоминание, каждый случай, когда кто-то причинял ей боль, сопровождается одной и той же мыслью: Никто не будет скучать по мне, когда я уйду. Мне нужно жить ради себя. Эти люди меня не заслуживают. Я не обязана возвращаться.       Она продолжает писать родителям, оставаясь для них той самой дальней родственницей. В ответ они присылают фотографии: себя, путешествующих по Австралии в своём мятном Westfalia. И каждый раз она говорит себе:       Подождите меня.       Она просто хочет быть рядом с ними. С единственными людьми, которые когда-либо любили её по-настоящему.       Пока однажды из Мельбурна не приходит письмо.       Почерк не принадлежит ни одному из них. И в одно мгновение ей больше не к кому возвращаться.       Уважаемая миссис Гермиона Джин Грейнджер,       Я пишу вам в качестве исполнителя завещания покойных мистера Ричарда Грейнджера и миссис Джин Грейнджер.       С глубоким прискорбием сообщаю вам об их смерти в результате автомобильной аварии, произошедшей 15 сентября прошлого месяца. . ... ... ... ... .       Драко смотрит на абсолютные руины, в которые превратился кабинет Грейнджер.       Пергаменты устилают пол и кружатся в воздухе — последствия того момента, когда он в приступе ослепляющей ярости одним движением смёл всё с её стола. Именно тогда он понял, что её руки были изрезаны и окровавлены в той грязи из-за него. Из-за какого-то драгоценного подарка, который она купила для него.       Теперь и сам стол лежит на боку — жертва очередной вспышки ярости, накрывшей его, когда он увидел, какую боль причинил ей, уйдя тогда из-под чёртовой омелы. Просто ушёл. Бросил её, как до него это делали Поттер и Уизли. И ради чего? Ему казалось совершенно очевидным, что он хотел её поцеловать. Она ведь даже закрыла глаза, слегка подняла к нему лицо, а её розовые губы приоткрылись ровно настолько, чтобы свести его с ума. Словно приглашая его попробовать их вкус.       Но нет. Конечно же нет. Он и без того знал, по разные стороны какой баррикады они окажутся, когда война разгорится по-настоящему. И он не мог позволить себе ещё одну слабость. Не тогда, когда Волдеморт держал жизни его родителей как приманку над пропастью, не тогда, когда неудача означала их смерть. Привязаться к самой известной магглорождённой Британии, которая впоследствии действительно стала Нежелательной №2, лишь подтвердив его опасения, было не просто безрассудством. Это было идиотизмом.       И всё же существовала как минимум тысяча способов справиться с этим лучше, чем просто уйти, не сказав ни слова. Лучше, чем заставить её думать, будто она всё выдумала.       И теперь он сидит на полу посреди кабинета. Потому что, как последний чёртов троглодит, швырнул стул в окно. Именно оттуда сейчас тянет ветерком. Эта конкретная вспышка ярости случилась после того, как он увидел, как она ломается... увидел, как она стирает память своим родителям с такой твёрдостью, какой ему самому никогда не удавалось достичь.       Он оставляет попытки выглядеть достойно и со стоном распластывается на полу звёздочкой, как то жалкое трагическое клише, в которое превратился за последние несколько часов. Без сил. Взгляд устремлён в потолок, а сердце словно погребено под обломками.       И всё, о чём он может думать, — это о том, как её добрые, тёплые глаза впервые посмотрели на него тогда, на вокзале. Будто он был тем, кого стоило узнать. Стоило доверять. Может, даже стоило любить.       Но он не был таким, и до сих пор не стал.       Пока нет. Не раньше, чем он найдёт её и всё объяснит, не скажет то, что должен был сказать ещё много лет назад. А потом... возможно... он сможет думать о чём-то большем. Нет... заткнись. Сначала найди её. А потом... может быть, только может быть.       К счастью, у него фотографическая память — один из его самых полезных и при этом недооценённых талантов. Он видит то жёлтое письмо так же отчётливо, словно оно лежит перед ним прямо сейчас; каждое слово намертво отпечаталось в его памяти в ту секунду, когда он заметил его в одном из её воспоминаний.       То самое письмо, которое она получила несколько дней назад.       То самое письмо, которое она сжимала в дрожащих руках после того, как узнала о смерти родителей... а он, как всегда не замечая самого главного, не понял ровным счётом ничего, пока она плакала у него на груди.       Чувство вины бьёт его под дых. Снова.       Каждое слово из того письма теперь выжжено в его памяти.       С глубоким прискорбием сообщаю Вам об их смерти в результате автомобильной аварии, произошедшей 15 сентября прошлого месяца.       Согласно подтверждению, полученному из Реестра рождений, смертей и браков Содружества, вы являетесь их биологической дочерью.       К настоящему письму прилагается копия завещания, согласно которому Вы указаны единственным наследником их имущества, включая недвижимость, расположенную по адресу: Парсонс-Лейн, 345, Сент-Олбанс, штат Виктория 4565, Австралия.       Прошу вас в течение тридцати (30) дней с даты получения данного письма посетить наш офис для официального вступления в права наследования, получения ключей от указанной собственности и урегулирования заключительных формальностей. Если вы не сможете прибыть в указанный срок, пожалуйста, сообщите мне об этом, и мы организуем альтернативный порядок оформления.       Примите мои искренние соболезнования.       С уважением,       Брайан Ли       Юрист и исполнитель завещания       Pratt & Lee Legal and Associates, филиал в Мельбурне.       И вот так он точно знает, куда она отправилась.       Он смотрит на часы.       2:45.       Хорошо, что он чертовски богат, потому что Отдел магического транспорта сдерёт с него целое состояние за международный портключ в такое время суток.       И, разумеется, её угораздило оказаться как можно дальше отсюда.       Но, по крайней мере, она находится там, куда он может добраться, а не там, где, как он на миг опасался, она была бы для него недосягаема.