Why No One Will Miss Me / Почему никто не будет скучать по мне

      На этот раз не Хогвартс.       Сначала на него обрушивается шум: оглушительный рёв толпы, скандирования, крики комментаторов, перекрикивающие друг друга над полем. Метлы проносятся над головой размытыми вспышками красного, жёлтого и белого. Квиддичный стадион Эллис-Мур. Он узнаёт его мгновенно — знаменитый финал Англия против Испании несколько лет назад. Он и сам там был, сидел на вполне приличных местах. Но этот вид? Этот даже лучше.       Похоже на частную ложу, предназначенную для гостей игроков.       Материализуется Грейнджер, буквально сияющая, с разлетающимися кудрями и прижатыми ко рту руками, пока она восторженно кричит. Она светится от восторга — счастливая. Наконец-то счастливая. Салазар, она заслуживает счастливый конец.       Стадион взрывается рёвом, когда Уизли отбивает очередной квоффл. Драко помимо воли хмурится. Ладно. Он признает это: Уизли был хорошим вратарём. Одним из лучших в Англии за последние годы. Жаль только, что этот идиот так рано ушёл из спорта.       Грейнджер буквально сияет, глядя на своего парня. Подпрыгивает. Глаза блестят. Будто гордится им. Будто любит его.       Драко отказывается называть чувство, которое медленно поднимается где-то у него внутри. Ревность ниже его достоинства и уж точно не имеет ничего общего с этой мерзкой штукой, которая скручивается клубком у него внутри.       Хотя он чувствует облегчение, заметив этот контраст. Коробка с воспоминаниями, должно быть, просто напоминание о том, какими феерическими идиотами были её друзья. Может быть, они каждое лето собираются вместе, пересматривают всё это и купаются в ностальгии по старым добрым временам, когда были первоклассными придурками.       Последние мгновения матча проносятся как в тумане. Ловец в красной мантии резко уходит вниз, хватает снитч, и стадион буквально взрывается безумием. Английские болельщики выбегают на поле, а она перегибается через перила, пытаясь получше рассмотреть происходящее, смеясь, переполненная восторгом, растворяясь в общей эйфории победы.       Драко снова ловит себя на том, что смотрит не на игру, а на неё, полностью захваченный радостью на её лице. Пока она внезапно не исчезает.       Она резко втягивает воздух и прижимает руки ко рту. Взгляд Драко тут же устремляется туда же, куда и её.       И вот он. Уизли стоит на краю поля, купаясь в овациях. А рядом с ним девушка — высокая, блондинка, явно фанатка — она бросается ему на шею и впивается губами в его губы.       Драко напрягается, ожидая, что Уизли отстранится. Потому что, алло — у него есть девушка. Настоящая, реальная девушка, которая только что весь матч надрывала голос, выкрикивая его имя так, будто он лично повесил луну на небо.       И не просто какая-то девушка.       Грейнджер.       Блестящая, прекрасная и до чёртиков совершенная Гермиона, мать её, Грейнджер.       Но Уизли, будучи тем ещё мудаком, даже не думает отстраняться.       Он ухмыляется. Действительно ухмыляется, пока девушка его целует, а когда она наконец отлипает от него, на его лице нет ни капли вины. Только самодовольство.       Драко едва замечает, как Грейнджер срывается с места и выбегает с трибун.       Воспоминание дёргается. Его утаскивает следом, пока она стремительно несётся через стадион, а затем в узкий гулкий коридор игрового крыла. Шум поля остаётся где-то позади, поглощённый бетоном и яростью. Её яростью.       Уизли с самодовольным видом привалился к бетонной стене и болтает с двумя другими игроками. Когда он замечает несущуюся к нему девушку, то одним взглядом отпускает остальных, и выражение его лица буквально говорит: «Готовьтесь, опять начинается».       Гермиона останавливается прямо перед ним, тяжело дыша, но ничего не говорит, будто бросая ему вызов заговорить первым, объясниться.       — Что? — выдаёт этот законченный кретин так, словно это его сейчас побеспокоили.       Её челюсть напрягается.       — То есть в этот раз ты даже не извинишься?       — А за что? — Он пожимает плечами, складывая руки на груди. — Она поцеловала меня.       — То есть ты можешь отбить пятьдесят чёртовых квоффлов, летящих со скоростью шестьдесят километров в час, но не одну женщину? — резко бросает она, ткнув пальцем ему в грудь. — Ты мог хотя бы вежливо её оттолкнуть, вместо того чтобы выглядеть так, будто тебе это понравилось.       Он закатывает глаза.       — Поставь себя на моё место, — выплёвывает она. — Как ты думаешь, что я почувствовала?       Драко вздрагивает, когда Уизли хватает её за руку. Сначала кажется, что это просто раздражённый жест, попытка отмахнуться от неё. Но потом Рон выворачивает её палец в сторону, в которую тот явно не должен сгибаться. Она ахает, и пытается выдернуть руку.       — Ревнуешь, что в этот раз внимание досталось не тебе? — шипит Рон. — Попробуй сама побыть на моём месте... бесполезным довеском в Золотом трио.       — Рон... прекрати. — Гермиона дёргается, и по ней видно, что ей больно.       Пальцы Драко дёргаются. Будь он здесь по-настоящему, сломал бы Уизли руку пополам.       — А как, по-твоему, чувствую себя я? — рычит Рон. — Когда каждый встречный пялится на тебя, пускает слюни и ждёт, когда я облажаюсь, чтобы тут же подкатить к идеальной Гермионе Грейнджер?       — Ты делаешь мне больно!       Дверь раздевалки распахивается, и Рон наконец отпускает её. Никаких извинений. Только холодный взгляд через плечо, прежде чем он исчезает внутри.       Гермиона остаётся стоять в коридоре, прижимая руку к груди.       Воспоминание выплёвывает Драко обратно в настоящее. Он пошатывается и тяжело опускается в ближайшее кресло, чувствуя, как дыхание застревает где-то в горле.       Он ударяет кулаком по столу, жалея, что это не идиотская физиономия Уизли.       Это было годы назад. Годы. И всё равно она осталась.       Драко чувствует себя собакой, вцепившейся в кость. Да что он упускает? Он быстро откупоривает ещё один флакон, отчаянно нуждаясь понять почему. Очевидно, Уизли всё ещё остался тем же идиотом, каким был в школе, то почему, чёрт возьми, она до сих пор помолвлена с ним?       Ещё одно квиддичное поле, но на этот раз меньше. Драко узнаёт частную тренировочную площадку сборной Англии. Просто обычная тренировка.       Он снова оказывается рядом с Грейнджер, высоко на трибунах возле колец. Уизли лениво парит в воздухе, охраняя ворота с видом преувеличенного самодовольства.       — И что, ты просто собираешься сдаться? — голос Поттера разрезает тишину. Этот праведный тон моментально заставляет Драко ощетиниться.       — Я несчастлива, — отвечает Гермиона, упрямо вскинув подбородок. — Мы несчастливы вместе.       — Гермиона, подумай об этом хотя бы дольше одной секунды, — выдыхает Поттер так, будто на кону стоят его собственные отношения. — Он будет... раздавлен.       — Я подумала, — резко отвечает она. — И не одну секунду, Гарри.       — И всё же... с полуфиналом на носу ты правда думаешь, что сейчас подходящее время, чтобы выбивать его из колеи?       Воу. Да как. Он. Смеет. Серьёзно предполагать, что какой-то грёбаный матч по квиддичу важнее чьего-то эмоционального состояния. Вот же наглость.       Гермиона отвечает не сразу. Она начинает нервно теребить руки, потирая ладони друг о друга, внезапно теряя уверенность. Драко с ужасом наблюдает, как решимость, которая ещё секунду назад звучала в её голосе, начинает таять под тяжестью поттеровских манипуляций чувством вины.       Почувствовав слабину, Поттер давит дальше.       — Если вы расстанетесь... людям придётся выбирать сторону.       Драко буквально задыхается от возмущения, а потом недоверчиво смеётся, услышав эту завуалированную угрозу. Кто бы мог подумать. Поттер, любимчик всей страны, оказывается, способен быть настолько... мерзким.       — То есть? — резко спрашивает она.       — Просто... — Поттер неопределённо машет рукой, отчаянно пытаясь выглядеть разумным. — Подумай о том, что... или кого... ты можешь потерять.       А потом, как полный идиот, он тянется к её руке. Будто после таких манипулятивных слов он всё ещё может называться её другом.       Она мгновенно отстраняется. Огонь снова вспыхивает в её глазах.       — Например, тебя? — резко бросает она. — Ты бы снова выбрал его сторону?       Он открывает рот, собираясь ответить. Но не успевает.       Один из бладжеров вырывается из тренировки и несётся прямо на Гермиону, словно пушечное ядро. Драко инстинктивно бросается перед ней, хотя мяч проходит сквозь него как сквозь туман. Впрочем, позже ему придётся серьёзно разобраться с тем полоумным порывом, потому что героизмом он не занимается.       Она даже не вздрагивает. Гениальная, как всегда, уже выхватила палочку, уже выкрикнула отталкивающее заклинание. Бладжер резко меняет траекторию...       ...но отскакивает. Сильно.       Прямо в Уизли.       Хруст удара звучит тошнотворно, хотя Драко всё равно не может сдержать ухмылку, наблюдая, как Уизли красно-белым пятном летит вниз, к полю, с грацией мешка картошки.       Никто не успевает среагировать достаточно быстро, (к счастью, как не преминул бы заметить Драко) когда мужчина с грохотом падает на землю, оставаясь неподвижным.       Всё расплывается. Квиддичное поле растворяется, уступая место стерильно-белым стенам и едкому запаху магии, пошедшей не так.       Святой Мунго.       Первой тишину нарушает Гермиона. Её голос звучит надломленно и испуганно:       — Я... мне так жаль.       Её щёки блестят от слёз, которые никак не могут сорваться вниз, пока она догоняет миссис Уизли в коридоре. Рыжеволосая женщина разворачивается так резко, что даже Драко невольно отступает на шаг.       — Если не умеешь нормально пользоваться палочкой, тебе вообще не стоит её иметь!       — Всё произошло так быстро... Я не хотела...       Но миссис Уизли уже снова отворачивается и врывается в палату, которая, должно быть, принадлежит Рону. Следом за ней тянется вереница Уизли, и каждый бросает на Грейнджер недобрый взгляд.       У Драко нет времени пойти за ними, потому что воспоминание снова меняется.       Теперь это маленькая тесная гостиная. Свет слишком тусклый, а атмосфера ещё хуже. Уизли развалился на диване, окружённый тишиной и тенями. Он даже не поднимает взгляд, когда появляется Гермиона.       — Как прошёл приём? — спрашивает она тихим, неуверенным голосом. Она осторожно садится рядом, будто стараясь лишний раз не касаться дивана, будто даже он может винить её.       — Прекрасно, — бормочет он, делая долгий глоток огневиски. — Целитель сказал, что моя магическая координация накрылась. Никакого квиддича. Никогда.       Лицо Гермионы тут же искажается.       — Мне так жа...       — Клянусь, Гермиона... — он выкрикивает это так резко, что она вздрагивает. — Если я ещё хоть раз услышу от тебя «мне жаль»...       Он не заканчивает фразу. Просто наклоняется к ней, и его голос становится тихим и ядовитым.       — Я тебя прокляну.       Гермиона ошеломлённо смотрит на него. Всё её тело будто сжимается, сворачиваясь вокруг чувства вины, которое она тащит на себе.       Драко наблюдает, едва в силах дышать. Его руки сжимаются в кулаки, которыми он не может воспользоваться.       Этот идиот. Этот хитрожопый маленький идиот.       Сцена снова закручивается слишком быстро, чтобы он успел за что-то зацепиться, и воспоминание проваливается сквозь время. Тёмная гостиная исчезает, уступая место тёплому дневному свету, просачивающемуся сквозь полузакрытые жалюзи.       Уизли всё так же развалился, только теперь уже в кресле, небритый и угрюмый.       — У тебя есть? — рявкает он в ту же секунду, как Гермиона входит в комнату, сжимая в руках бумажный пакет с продуктами.       Она медлит, бросив взгляд на бутылку огневиски на журнальном столике, всё ещё заполненную примерно на четверть.       — Нет. У тебя ещё осталось.       Уизли презрительно фыркает. Хватает огневиски так, будто это доказательство её предательства.       — Это? — усмехается он и переворачивает бутылку вверх дном. Янтарная жидкость выливается наружу, растекаясь по поверхности столика. Бутылка прокручивается и опасно качается на самом краю.       Гермиона бросается вперёд и успевает поймать её прежде, чем та падает на пол. Её пальцы мокрые. Челюсть напрягается.       — Потому что ты его вылил, — резко отвечает она.       Уизли ухмыляется, и его улыбка становится злой, почти дикой.       — Тогда слижи. Раз тебе так не всё равно.       Прежде чем она успевает среагировать, он хватает её за волосы, зажав в кулаке целую прядь, и вжимает лицом в устроенный им беспорядок, пока она пытается вдохнуть сквозь жидкость.       Драко, пошатываясь, возвращается в кабинет Грейнджер, дыхание сбивчивое, а сердце будто когтями рвётся сквозь рёбра. Воспоминание ещё не закончилось, но ярость, бушующая внутри, словно сама вышвырнула его наружу.       Туда-сюда. Туда-сюда. Он кругами меряет кабинет, тяжело дыша, пока ярость заполняет каждую вену. Он перекатывает шею, и та хрустит, а челюсть сжата до боли.       Ебучий Уизли.       Он мог бы выследить его, найти и превратить в пыль проклятием. Авадой. Одним точным заклинанием.       Но он даже не знает, где они живут. Да и кого он обманывает — он не убийца. Просто жалкое, слишком уж ухоженное подобие человека, который потратил слишком много времени на идеальную укладку волос и слишком мало на то, чтобы заметить, через какой кошмар проходила Грейнджер.       Кофе здесь, лимонный круассан там. Утренние беседы в одном из их кабинетов.       Он должен был заметить раньше. То, как её искра постепенно угасала, тлела где-то под слоями усталости. Но он не заметил. И теперь ему страшно, что уже слишком поздно и это больше ничего не изменит.       Он вдыхает. Выдыхает. Заставляет себя вернуться к воспоминанию.       Свет не изменился. Грейнджер всё ещё на полу, лицом прижатая к столу, но теперь её глаза пылают. Она выпускает беспалочковый всплеск магии, который отшвыривает Уизли назад.       Хорошо. Она дала отпор.       Воспоминание выплёвывает его наружу, и он тут же выливает следующий флакон.       За этим столом спокойно могли бы разместиться десять человек, но сегодня за ним сидит только один. В самом конце расположился Уизли, весь мрачный и угрюмый. Единственная лампа в углу едва справляется с тем, чтобы хоть немного разогнать темноту в комнате. Драко даже не замечает его сразу, и, судя по испуганному вздоху Гермионы, она тоже.       — Где ты была? — сквозь зубы цедит Уизли, сжав челюсть.       Она прижимает руку к груди, всё ещё пытаясь выровнять дыхание.       — Я работала.       — До полуночи?       Она прислоняется к дверному косяку, и теперь, когда свет падает на неё лучше, Драко замечает, насколько она выглядит измученной. Пустой взгляд, безжизненные волосы, какая-то потухшая осанка, которая кричит о том, что у неё больше не осталось сил держаться.       — Я же говорила тебе. Я взяла дополнительные смены в больнице.       Уизли хмурится так, как будто это для него новая информация.       — Потому что теперь, когда ты не работаешь...       — И по чьей это вине?       Это попадает в цель. Она вздрагивает, но её лицо почти мгновенно снова становится спокойным и собранным.       — Я просто говорю, что кто-то должен оплачивать счета.       Так вот почему она, кажется, буквально живёт в Святом Мунго. Работает сверхурочно, чтобы обеспечивать мужчину, который не приносит ничего, кроме бесполезно потраченного кислорода. Губы Драко кривятся. Отвращение вспыхивает мгновенно, на каком-то нутряном уровне.       Уизли наблюдает за ней через весь стол. Теперь он тише, но напряжение в его шее никуда не исчезло.       — Ты сказала, что приготовишь на ужин запечённую говядину.       Она моргает, не понимая. Да и Драко тоже.       — Я знаю. Я собиралась, но смена появилась в последний момент...       — Ты сказала сегодня.       То, как он это произносит, ровно и выжидающе, заставляет Драко задуматься, не считает ли Уизли, что еда готовится сама по себе за считанные секунды.       — Ты не ел? Я постараюсь завтра прийти пораньше и...       — Я ждал тебя, — говорит Уизли уже без злости. Просто... безразлично. — Могу подождать ещё час, пока ты приготовишь.       Губы Грейнджер приоткрываются от неверия. Да быть не может. Она же не...       — Но...       — Чем больше ты споришь, тем меньше времени у тебя останется на сон.       Её брови взлетают вверх, выгибаясь идеальной дугой от потрясения. Вот он, этот момент. Вот сейчас она должна что-то сказать. Накричать. Проклясть. Уйти.       Драко задерживает дыхание, мысленно умоляя её заговорить.       Но она не говорит.       Она просто вздыхает. Тихо, устало. Так вздыхают люди, которые уже проиграли и сами это знают. Потом она кивает и идёт к кухне так, будто у неё не осталось других вариантов.       Драко смотрит ей вслед и замечает, что его кулаки сжаты, только когда ногти впиваются в кожу.       Следующее воспоминание кажется знакомым ещё до того, как успевает начаться. Драко понимает почему в ту же секунду, как голос Грейнджер прорезает туман:       — Рон, мы работаем вместе. Прекрати.       Он уже слышал это раньше... потому что был там.       Он видит самого себя. Бесполезного и ничего не замечающего, стоящего на середине лестницы, пока пальцы Уизли впиваются в мягкую кожу её запястья и тащат её наверх.       Они доходят до её кабинета. Уизли захлопывает дверь за собой, и Драко едва успевает проскользнуть внутрь до того, как она с грохотом закрывается. Уизли прижимает её к двери, спиной к дереву, его дыхание слишком близко к её лицу.       — Уже поздно, — шипит он. — Только не говори, что это снова была смена. Я разговаривал с твоим начальником.       Между ними едва ли остаётся хоть дюйм пространства. Драко чувствует это давление так, будто всё происходит с ним самим.       Грейнджер отталкивает его, бросив смелый взгляд. До идиотизма смелый.       — Я работаю над кое-чем личным, — говорит она, направляясь к своему столу. — Я ищу способ обратить заклинание Обливиэйт.       У Драко будто спотыкаются мысли. То зелье? То самое, которое она попросила его сварить? То, где она спрашивала о снятии блоков с памяти? Это было для неё самой?       Она сказала, что это для пациента из отделения Януса Тики.       — Ты всё ещё этим занимаешься? — презрительно усмехается Уизли. — Уже четыре года прошло.       — Это мои родители, Рон.       Внутри Драко всё замирает. Её родители.       Она никогда не позволяла ему встретиться с пациентом. Всегда уходила от разговоров о консультации. Потому что это был не какой-то незнакомец. Это были её родители.       Тяжёлое чувство вины впивается ему в грудь когтями.       Работал бы он иначе, если бы знал? Усерднее? Продуманнее? Он не уверен. Но сейчас он чувствует себя идиотом. И, ладно, может быть, ещё немного задетым тем, что она не сказала ему настоящую причину. Что всё это было ради её родителей. Она не могла доверить ему даже это?       — Ты сказала мне, что прошло слишком много времени и больше ничего нельзя сделать, — резко бросает Уизли.       — Я солгала. Ты ненавидел, когда я снова поднимала эту тему. — Её голос остаётся ровным, а взгляд прикован к папке перед ней. Она даже не смотрит на него. Наверное, так безопаснее.       — Я ненавидел это, потому что тебя никогда нет дома! — Его голос становится выше, почти срывается. — Всё, что я делаю, это жду тебя.       Она тяжело вздыхает и потирает виски.       — Ты мог бы найти работу, знаешь ли. Есть вещи, которые не связаны с погоней за мячом в воздухе.       Драко едва не начинает аплодировать. Пожалуй, это самая вежливая версия фразы «оторви задницу от дивана», которую он когда-либо слышал.       — Я не могу работать, — рычит Уизли. — Твоё отделение поставило мне диагноз...       — Клиническая депрессия, да, я помню, — перебивает она, но уже мягче. — Я не пытаюсь быть жестокой, Рон. Но, может, даже что-то на полставки помогло бы. Десять часов в неделю. Хоть что-нибудь.       — У меня уже было кое-что! — кричит он, и за два шага оказывается прямо над ней. Его руки упираются по обе стороны от кресла, загоняя её в ловушку. Она не вздрагивает, но Драко замечает лёгкую дрожь в её пальцах.       — Это была моя работа. Моё призвание. И ты отняла это у меня.       Она выдыхает.       — Я уже не знаю, сколько ещё раз мне повторять, что мне жаль...       Это происходит слишком быстро.       В одну секунду он кричит. А в следующую его руки уже сжимаются на её горле.       Драко замирает.       Уизли толкает её к окну, одной рукой распахивает его настежь. В комнату врывается холодный воздух. Бумаги взлетают со стола и разлетаются по кабинету, словно испуганные птицы.       — Перестань повторять, что тебе жаль! — воет он. — Это ничего не значит. Ты должна понять, что чувствую я!       А потом хватает её за пиджак и резко тянет вперёд, пока половина её тела не оказывается за окном.       Драко не может пошевелиться.       Она отчаянно дёргает ногами, пытается найти опору, а её глаза широко распахнуты от ужаса. Ветер ревёт вокруг неё.       — Это четвёртый этаж, да? — почти буднично произносит Уизли. Слишком спокойно. — Примерно та же высота, с которой упал я.       Он смотрит в темноту за окном, словно любуясь видом. Его лицо пустое. Потухший взгляд. Желудок Драко скручивает. К горлу подступает кислота.       — П-пожалуйста, Рон, — молит она.       Драко хочется закричать. Хочется прорваться сквозь воспоминание и вытолкнуть этого ублюдка в то же самое окно, только на этот раз он надеется, что падение его убьёт.       Уизли затаскивает её обратно внутрь так же резко, как мгновение назад вытолкнул наружу. Её спина с глухим ударом врезается в стену, и звук настолько тяжёлый, что кажется, будто штукатурка вот-вот треснет.       А потом он отпускает её, разворачивается, уходит.       Она остаётся стоять неподвижно одно короткое мгновение, а затем колени подкашиваются, и она медленно оседает на пол, обхватив себя руками так, будто пытается исчезнуть.       Её дыхание рваное. Всё тело дрожит. А Драко...       Драко просто смотрит.       Настоящий Драко, тот Драко из воспоминания, в этот момент был этажом ниже, в своей лаборатории зелий, совершенно не подозревая, через что она проходит.       Он мог это остановить.       Он должен был это остановить.       Как и подобает той стойкой ведьме, которой она является, она вытирает слёзы со щёк, поднимается на ноги и тянется к конверту. Она вкладывает внутрь лист бумаги, а затем приклеивает маленький квадратик в верхний правый угол. Какая-то маггловская штука, скорее всего. Что бы это ни было, она обращается с ним осторожно, словно это что-то важное.       Воспоминание растворяется, и Драко буквально вываливается обратно в её кабинет. В тот самый. С тем самым чёртовым окном, из которого её чуть не выбросили. Он моргает, чувствуя тяжесть в груди, и его взгляд падает на коробку.       Остался только один флакон.       Последний шанс понять, куда она исчезла. Что произошло. После всего, что он увидел, он надеется только на одно: что она где-то... где угодно... всё ещё среди живых.       В каком-нибудь месте, до которого он может добраться. Где-нибудь, где он сможет её найти.       Потому что альтернатива...       У него сжимается горло. Нет. Он даже не будет об этом думать. Она не... Она не могла...       Следующее воспоминание переносит его в то же место, где всего несколько часов назад он сидел с друзьями, в «Дырявый котёл», только это явно не тот же вечер. Он сразу замечает самого себя в дальнем углу, спрятавшегося в тени. Или, точнее, себя из прошлого. Рука лениво обнимает Мелиссу... нет, Фелицию?       Он может быть безнадёжно плох с именами, но даже он способен узнать лицо, особенно если к нему прилагаются чёрные волосы и чёлка с трагически фиолетовыми прядями. Определённо та же самая женщина, рядом с которой он проснулся утром в тот день, когда в последний раз видел Грейнджер у неё в кабинете.       Его внимание переключается на владелицу этого воспоминания. Она сидит одна за столиком неподалёку, с идеально прямой спиной, а её бокал остаётся нетронутым. Она смотрит на него. Или, точнее, на его версию из прошлого, которая вполуха слушает, как та черноволосая ведьма бубнит о чём-то совершенно неважном. Её взгляд невозможно прочитать. Он щурится, пытаясь понять, что скрывается за ним, но она опускает глаза ровно в тот момент, когда в поле зрения появляется Поттер, таща за собой очень пьяного и очень шумного Уизли.       — Гермиона, думаю, тебе стоит отвести Рона домой. Он только что попытался врезать бармену.       — Эт... эт-то... он... э-это всё его вина, — бормочет Уизли заплетающимся языком, неопределённо тыкая пальцем в барный стул.       Гермиона тяжело выдыхает. Она уже поднимается со своего места ещё до того, как Поттер заканчивает фразу. Вместе они подхватывают это рыжее недоразумение под руки и тащат к точке аппарации.       А затем резкий рывок, и Драко снова оказывается у них дома, наблюдая, как она практически тащит Рона внутрь на себе. И это, честно говоря, впечатляет, потому что, судя по пугающей разнице в росте и комплекции, она вообще не должна быть способна его сдвинуть. Но каким-то образом ей удаётся дотащить эту безвольную тушу через комнату... только чтобы уронить его буквально в нескольких сантиметрах от дивана. Он падает лицом вниз. Драко смеётся.       — Ч-что за херня! — рычит Рон, обдавая воздух кислым перегаром и растягивая губы в мерзкой ухмылке.       Она ничего не отвечает. Просто бросает на него взгляд, от которого молоко могло бы свернуться. Её губа презрительно дёргается, и она позволяет ему самому доползти до дивана.       Она разворачивается, собираясь уйти. А потом останавливается.       Будто что-то трескается в самом воздухе. Её спина выпрямляется. Подбородок приподнимается.       Она резко разворачивается обратно. Решительная.       — Рон, — произносит она спокойно, размеренно. — Всё кончено. Мы расстаёмся.       Что?       Драко вздрагивает. Уизли тоже.       — Что? — тупо моргает Рон, пытаясь подняться и тут же терпя неудачу.       — Я расстаюсь с тобой.       Да. Да. Драко никогда в жизни не был так счастлив. Наконец-то. Наконец-то она отсекает мёртвый груз. В её глазах вспыхивает свет, яростный и свободный. Его захлёстывает волна гордости, которая ему даже не принадлежит. Она разворачивается на каблуках и почти вприпрыжку идёт по коридору. В её шаге появляется лёгкость. Надежда словно проступает по контуру её силуэта.       Но, разумеется, этот момент не может длиться долго.       Уизли, несмотря на вид человека, который вряд ли способен самостоятельно завязать шнурки, всё ещё способен причинять вред своей палочкой.       Ступефай.       Её тело замирает прямо посреди шага. А потом падает, как рухнувшая статуя.       У Драко ухнуло сердце.       Рон, спотыкаясь, тащится к ней. Ползёт. Тяжело дышит. Он наваливается сверху на её неподвижное тело и дрожащими руками сжимает её горло.       Её глаза всё ещё выдают её эмоции: ужас и панику. Это невыносимо.       Заклинание рассеивается, скорее всего, наложенное кое-как, но его руки не ослабевают.       — Нет, — рычит Рон. — Нет, ты... нет.       А затем он начинает душить её.       Не фигурально. Буквально.       Драко смотрит, парализованный, но лишь на полсекунды.       Он бросается на рыжего, пытаясь оторвать его от неё, но это всё равно что пытаться схватить призрака, как в тех снах, где ты бежишь, бежишь, а так никуда и не двигаешься. Руки не слушаются. Голос не звучит. Кошмар, из которого он не может проснуться, пока лицо Грейнджер медленно не приобретает жуткий тёмно-фиолетовый оттенок. У него сердце срывается вниз. Он бесполезен. Чертовски бесполезен.       Затем, к счастью, хватка Уизли ослабевает. Но облегчение длится недолго, его руки просто перемещаются к её блузке, резко дёргая её вверх, пока её лицо не оказывается слишком близко к его.       — Ты никуда не уйдёшь, — рычит он.       Она кашляет, судорожно и жадно хватая воздух.       Он снова швыряет её вниз. Сильно. Её голова с треском ударяется о пол, и Драко готов поклясться, что слышит этот звук. Глухой удар вызывает тошноту. На мгновение её глаза закатываются, теряя фокус, словно она изо всех сил пытается не потерять сознание.       Драко падает рядом с ней, беспомощный и раздавленный, и надеется... надеется... что его слова смогут преодолеть время и пространство.       — Брось его, Грейнджер, — шепчет он. — Пожалуйста.       Он умоляет. Он никогда не умоляет. Но ради неё будет.       Наконец Уизли обмякает, проваливаясь в то, что Драко остаётся только надеяться является этиловой комой.       Грейнджер отползает назад, пока спиной не ударяется о стену. Она прижимает ладонь к затылку, и кровь окрашивает её пальцы.       Её взгляд замирает на бесчувственной куче, которая по недоразумению является её женихом.       А затем она поднимается и, пошатываясь, направляется к камину, кровь в кудрях, ярость в каждом выдохе.       И исчезает в рёве зелёного пламени.       Воспоминание вот-вот закончится, но Драко уже знает, каким будет его следующий шаг.       Столько времени потрачено впустую на анализ каждого чёртового момента, когда ответ всё это время был у него прямо перед носом. Она всегда возвращается. Неважно, насколько сильно ей больно. Неважно, кто её ломает. Она прощает.       Драко быстрым шагом подходит к окну их гостиной, внимательно высматривая хоть что-нибудь, что могло бы подсказать, где они живут. И вот оно. Он едва не стонет от собственной тупости.       Ну конечно Уизел выбрал место, исходя исключительно из соображений собственного удобства. Зачем думать о том, что нужно Грейнджер, когда можно поселить её прямо рядом со своим драгоценным тренировочным полем?       Прямо напротив скрытого прохода.       Там, где магглы видят полуразрушенный подземный переход, огороженный лентами из-за «ремонтных работ», волшебники видят туннель из камня и лозы, оплетающей арку словно косы. Он уже бывал там раньше.       Чего он не знал, так это того, что их дом всё это время находился прямо там, буквально напротив.       Он резко вырывается из воспоминания и сосредотачивается на местоположении.       Он аппарирует... и, к счастью, снова оказывается в том же туннеле.       Драко разворачивается на месте, щурясь и пытаясь восстановить точный угол обзора из их окна. Много времени не требуется. К счастью, это не один из тех отвратительных рядов одинаковых домов, где каждая дверь выглядит точной копией соседней.       Вот. Эркерное окно выдаёт его. Тот же вид на скрытый проход. Те же тёмно-синие шторы, как всегда плотно задёрнутые.       Дверь даже не заперта, спасибо тебе, Грейнджер, и твоему патологическому доверию к миру.       Он врывается внутрь, помня планировку лишь смутно, но всё равно без труда ориентируется.       — Грейнджер! — кричит он, и его голос эхом проносится по дому. Он почти ожидает, что она сейчас вылетит откуда-нибудь, слегка раздражённая, но совершенно невредимая.       Вместо этого вселенная подсовывает ему само Рыжее Недоразумение.       — Какого хера...       Драко не ждёт продолжения. Он хватает Уизли за грудки и с силой впечатывает его в ближайшую стену. Кончик палочки упирается прямо между бровей идиота.       — Где она? — рычит Драко, специально выговаривая каждое слово предельно чётко, и чтобы этот дебил хоть что-то понял, и чтобы каждый слог сопровождался новой порцией слюны на его веснушчатой роже.       — Отпусти меня! — орёт Уизли. Но Драко только сильнее вдавливает палочку ему в лоб. А затем, для надёжности, хватает его за воротник и поднимает выше, прижимая к стене, так что ноги болтаются в воздухе, а лицо начинает краснеть.       Посмотрим, как ему самому понравится, когда его душат. В конце концов, он делал то же самое с Грейнджер. Когда мир горит, правил не существует.       Глаза Уизли комично выпучиваются из орбит, а страх размазан по его лицу, словно плохо нарисованная картина.       — Л-ладно, ладно, — хрипит он, отчаянно пытаясь звучать разумно.       Драко, само воплощение милосердия, отпускает его. Уизли валится на пол с изяществом горного тролля, только чтобы в следующую секунду тут же оказаться связанным Инкарцеро. Драко сейчас не в настроении полагаться на случай.       — Говори.       — Я не знаю, где она! — хрипит он. Его лицо приобрело впечатляющий оттенок фиолетового, что, если быть честным, выглядит гораздо лучше его обычной пятнистой красноты. — Я не видел её с вечера понедельника.       Драко фыркает.       — Ну конечно. Когда она опаздывает на час, ты несёшься в Святой Мунго как помешанный контролирующий кретин, а когда она исчезает на четыре дня, для тебя это вдруг становится нормальным?       — У нас в понедельник были разногласия...       — Разногласия, чёрта с два. Ты душил её и ударил головой об пол так, что чуть не проломил череп.       Драко с силой пинает его прямо в живот. Недостаточно сильно, чтобы убить, только чтобы напомнить ему, что он всё ещё дышит. К сожалению.       Уизли сгибается пополам, хрипя, как сломанный аккордеон, затем поднимает взгляд, широко распахнув глаза и часто моргая, словно растерянный лунтеленок.       — Она тебе рассказала? — задыхается он.       — Нет... я видел, — резко бросает Драко, и в его глазах вспыхивает опасный блеск. — Многое.       Он делает шаг вперёд, всё ещё удерживая палочку нацеленной, и его голос звучит низко, но начинает опасно повышаться.       — Я видел, как вы с Поттером обращались с ней. Каждый раз, когда вы оставляли её одну в Хогвартсе. Каждый раз, когда она разгребала ваше дерьмо.       Ещё один шаг. Его хватка крепчает.       — Она хотела уйти от тебя! — Он бросается вперёд, хватает Рона за рубашку и резко дёргает ближе. — Но после твоего несчастного случая решила остаться, чтобы заботиться о тебе...       Глаза Уизли становятся до смешного огромными.       — ...а ты отплатил ей тем, что превратился в бешеного огра! — Он снова швыряет его вниз, пытаясь хоть немного вернуть себе самообладание.       — К-как? — Его голос становится пронзительным от страха. От страха, что правда всплыла наружу.       Драко выдыхает и медленно сползает вдоль противоположной стены коридора, внезапно чувствуя, как из него уходят последние силы. По Уизли совершенно ясно, что он не знает, где она. Он её не прячет. Он не пытается её найти, но, по крайней мере, больше не причиняет ей боль. В горле пересохло.       — Она оставила коробку с воспоминаниями, — ровно произносит Драко. — Но это больше похоже на папку с уликами, будто она собирала материалы для дела о насилии против тебя и Поттера.       Тишина. Может быть, до Уизли наконец начинает доходить весь ужас происходящего. Так или иначе, Драко уже не ждёт ничего полезного.       Он поднимается, измученный. Разбитый. Инкарцеро продержится ещё минут десять, достаточно времени, чтобы добраться до отдела авроров и... что именно?       Он даже не знает, как называется то, что собирается сделать.       Заявить о её исчезновении, наверное. Его желудок сжимается в тугой узел.       — Она вернётся, — говорит Уизли слишком уверенно.       — Но она не вернулась.       — Она всегда возвращается.       Драко смеётся. Смех выходит холодным и горьким. Потому что в этом и была проблема, не так ли? Она всегда возвращалась, только каждый раз становилась немного более сломанной.       Пока однажды у неё просто не закончились осколки.       — Коробка называлась «Почему никто не будет по мне скучать», — произносит он, положив руку на дверную ручку. — И, учитывая всё дерьмо, через которое ты заставил её пройти за все эти годы... может быть, она... — Он даже не может заставить себя произнести это.       Может быть, она ушла туда, откуда уже не возвращаются.       — Судя по тому, как ты говоришь, можно подумать, что во всём виноваты только мы, — фыркает Уизли.       — Потому что так и есть! — резко бросает Драко, оборачиваясь, и его голос буквально пылает от ярости. И тут он натыкается на самую тошнотворно самодовольную ухмылку Уизли. Тоже мне, учитывая, что ему никогда не было чем, чёрт возьми, гордиться.       — Ах, — усмехается Уизли сухо, как пыль. — Так ты до сих пор не знаешь, да?       Драко совершенно не хочет участвовать в том самодовольном перфомансе, который Уизли явно собирается устроить, но любопытство оказывается громче гордости.       — Не знаю чего?       Повисает пауза. Не тишина, а именно заминка, будто мозгу Уизли требуется время на загрузку, прежде чем собрать полноценное предложение.       — Её самые глубокие шрамы появились из-за человека, которого ты даже не упомянул.       Драко вынужден признать, что не подозревал в Уизли такого таланта к прозе. Неудивительно, что ему понадобилась целая секунда, чтобы это выдать.       — И кто же это? — спрашивает он, сохраняя ровный голос, хотя пульс уже начинает настойчиво стучать в ушах.       — Ты уверен, что посмотрел всё? — спрашивает Уизли, и его тон меняется. Меньше самодовольства, больше чего-то колкого. — Ты правда думаешь, что дело было только во мне и Гарри?       Ублюдок прав.       Драко, если уж честно, не проводил никакой инвентаризации. Он так отчаянно стремился попасть сюда и так сосредоточился на том, чтобы пережить худшее, что могли выдать Золотые мальчики, что даже не проверил, увидел ли всё. И теперь, когда он об этом думает, воспоминания странным образом были сосредоточены на этих двух придурках.       Но они ведь были не единственными, правда? Салазар, уж он-то должен понимать это лучше других, учитывая, что первую половину школьных лет будто посвятил тому, чтобы отравлять ей жизнь.       Так кто знает, что ещё он упустил?       Ладно. По дороге в отдел авроров он заглянет в Святой Мунго. Проверит всё ещё раз. На этот раз как следует.       А перед тем как уйти, он для верности швыряет в него жалящее заклятие.       Кабинет Грейнджер выглядит таким же аккуратным, как всегда, если не считать коробки на столе. Он поднимает её и наклоняет набок, проверяя все стороны и края коробки. Ничего не выпадает. Поднимает её над головой и заглядывает снизу. Всё ещё ничего. Он открывает крышку и начинает вытаскивать флаконы один за другим, выстраивая их в ряд для осмотра.       Только стекло и мерцание. Бархатная подкладка на дне коробки. Но... погодите.       Ткань что, пришита?       Он щурится, проводя пальцами по поверхности, пока они не цепляются за едва заметную шёлковую петельку.       Он тянет за неё.       И вот так просто поддельное дно поднимается, открывая то, что он упустил: второй слой. Флаконы поменьше. Десятки. Спрятанные под чарами Незримого расширения, без сомнений.       Умная ведьма.       Он наугад хватает один флакон и выливает его содержимое в Омут памяти.       Потом ещё один.       И ещё.       Пока не убеждается окончательно.       « Её самые глубокие шрамы появились из-за человека, которого ты даже не упомянул».       Его челюсть сжимается, но даже этого недостаточно, чтобы остановить тошнотворную волну, поднимающуюся в груди. Он пошатывается назад и в итоге оказывается на полу кабинета, задыхаясь от сухих рвотных спазмов.       Это был он.       Именно он ломал её. Медленно, годами.       Он не понимал.       Он думал, что извинений за прозвища и насмешки будет достаточно.       Но он никогда не видел тех моментов, которые действительно её сломали.       Он ничем не лучше Уизли или Поттера.       Чёрт, возможно, он даже хуже.