Через тонкие двери

      — Расскажи мне больше про своё обучение, — просит Чонвон, откладывая книгу. Рики не отвлекается от своего дела, лишь бросает короткий взгляд через плечо, на по прежнему сидящего на небольшом диване старшего.       Слуге кажется, что Чонвон почти не продвинулся. Он читает уже час, страницы то и дело шелестят и он слышит короткие смешки или задумчивое мычание за спиной. Но толщина прочитанного будто почти не меняется и ему почти хочется спросить, о чём же этот роман. Может, это и не роман вовсе? Сборник повестей или детектив? А может чья-то до боли скучная автобиография. Рики честно не понимает смысла в таком чтиве. Что интересного в том, чтобы узнавать, как жил и умер очередной сноб? Автобиографии, по его скромному мнению не пишут о интересных людях. Хотя, возможно, скучно тут только ему.       Рики задумчиво хмыкает, возвращая всё своё внимание такому недостижимому, даже с его внушительным ростом, верху резного шкафа. Он тянется пипидастром к дальнему краю, но даже так едва ли достаёт. Скопившаяся за долгое время пыль щекочет нос, заставляя морщиться, лишь бы не расчихаться и не свалиться с табуретки на пол. Не хватало только голову разбить лишь потому, что прошлый слуга слишком плохо делал свою работу. Он держится за теплое дерево, прохладный ветер касается лодыжек под задравшимися штанинами.       — Что именно Вы хотите узнать, Чонвон-сан? — спрашивает юноша, прежде чем спрыгнуть на пол. Он отряхивает пыльные руки о штанины, абсолютно не заботясь о том, что может их замарать.              — Ты говорил, что был подмастерьем реставратора. Хочу послушать про это, — отвечает Чонвон, закрывая свою книгу. Он откладывает её на тумбочку даже не потрудившись вложить закладку.              — А Вам нравятся автобиографии, Господин? — интересуется Рики, принимаясь за принесённую прислугой корзину чистых вещей.              Он не собирается ничего гладить, это успеется потом, когда одежда действительно потребуется. Слуга берёт в руки первую рубашку, разглядывает почти белоснежную ткань и перламутровые пуговицы, проходясь пальцами по швам. Даже под его огрубевший кожей чувствуется мягкость материала. Ему любопытно, в чём дело, в ткани или средствах, которые прачки используют для стирки. Ответ на этот вопрос гложит его больше, чем любая информация, которую выдаст Чонвон в этом бессмысленном разговоре.              — Решил так из-за моей книги? — фыркает Чонвон, складывая руки на груди.              — Я ошибся? — спрашивает слуга вместо ответа, вешая рубашку в шкаф.              Ему не хочется, чтобы Чонвон догадался о том, что Рики в свои двадцать один едва ли в состоянии написать по-корейски собственное имя. Он не должен это узнать, просто не может. Потому что тогда у него возникнут вопросы, ответы для которых юноша ещё не заготовил. Ведь как он мог три года прислуживать корейской семье, не умея ни писать, ни читать? Что насчёт сказок на ночь маленькому Господину? Писем и записок для кого-то из старших Паков? Он не мог рисковать.              — Автобиографии… Не мой формат литературы, скажем так, — поджимает губы мужчина, — Почти все они похожи друг на друга, на жизнь людей вроде моего отца. Мне нравится, когда что-то меняется. Когда нет учебы в хорошем заведении, любимой нянечки и поездок за границу, чтобы найти себя и исцелить свою душу, — продолжает Чонвон, перемещаясь с одного края дивана на другой, тот, что ближе к слуге.              — И что именно должно быть в хорошей автобиографии? — спрашивает Рики, сворачивая пару приталенных чёрных брюк. Они явно сшиты на заказ, едва ли такие узкие продаются для мужчин массово.              — Настоящая жизнь. Бедность, тяжбы, горе. Что-то, что не переживаешь каждый день, что сделает историю почти фантастической перед глазами кого-то вроде меня, — тянет Чонвон, складывая руки на подлокотник. Он прижимается щекой к собственным предплечьям, наблюдая за чужой работой, — В твоей жизни было что-то такое, Рики-щи?              Глупый вопрос. Сталкивался ли человек, выросший в трущобах на окраине с бедностью? Как много тягот и невзгод выпало на долю ребёнка, вынужденного с малых лет учиться выкручиваться, обманывать, красть? То, что для него часть пережитого, больная мозоль и шаткий фундамент всей его личности, для людей вроде Чонвона — просто пикантные детали в пресную историю. Для старшего нищета, голод, болезни, необходимость выгрызать себе дорогу не то что к светлому, хоть к какому-то будущему — это захватывающие страницы в автобиографии, интересная история, которой он может развлечь себя, сидя в своей пахнущей цветами и деревом комнате, где каждая мелочь стоит дороже, чем жизнь человека напротив.              Чонвон лежит на обитом бархатом диване, приминая дорогую ткань пошитых по его меркам брюк, цепляется ухоженными пальцами за отполированное дерево, кусая даже на вид мягкие губы, пока его глаза горят как запонки в верхнем ящике туалетного столика и ждёт. Ждёт, пока Рики в своей отданной отцом одежде с мягкой, услужливой улыбкой расскажет ему о всех невзгодах, из которых состояло его детство. Потому что для Яна это — «настоящая жизнь», фантастические элементы истории, непосильные воображению человека, который никогда не дрался за мешок риса и не обнимал старшую сестру до боли в руках, чтобы их младшенькая, зажатая между ними почти до хруста в рёбрах, не замёрзла ночью. Для него это что-то, что может развеять его скуку. Для Рики же это было и остаётся выживанием в мире пираний, подобных семейству Ян.              — Мне не о чём рассказать, Чонвон-сан, моя семья всегда была вполне среднего достатка. Мы никогда ни в чём не нуждались, — говорит Рики с лёгкой улыбкой, приглаживая стопку только-только свёрнутых штанов.              — Правда? Интересно, — тянет старший, потягиваясь всем телом.               Он словно кот, мягкие изгибы и тугие мышцы под тонкой весенней тканью домашних одежд. Его руки вытягиваются над головой, широкая спина выгибается плавной, почти безупречной дугой. Рики интересно, может ли Чонвон прогнуться сильнее? Если слуга положит руку между его лопаток, надавит ладонью, медленно проведя вниз, к пояснице, последует ли чужой позвоночник за касанием? Станет ли изгиб более явным, почти вульгарным, слишком откровенным для человека вроде Ян Чонвона?              — Ничего интересного, Чонвон-сан, — мотает головой Рики, пытаясь избавиться от непонятного наваждения. Он рад, что старший не издал ни звука. Слуге вполне хватило вида вытянувшегося тела, — У меня нет историй, которые я бы мог Вам рассказать.              Рики убирает свёрнутые вещи в шкаф, достаёт пару пустых вешалок, чтобы развесить на них рубашки и пиджаки. Одежда Чонвона могла бы отлично ему подойти, если бы не пара «но». Его плечи гораздо шире плеч слуги, из-за чего даже сейчас, стоя в рубашке мужчины, он чувствует себя неуютно. Слишком много свободного места, рукава сползают почти до середины ладоней, вынуждая постоянно трясти руками, пытаясь стряхнуть их к запястьям. Интересно, подошли бы ему штаны Яна? Одного прикосновения к мягкой ткани, короткого взгляда на аккуратные стежки, ему было достаточно, чтобы осознать — он хочет, чтобы это принадлежало ему.              Рики не собирается льстить себе, он видит разницу в их телосложении. Он уже в торсе, но чуть шире в бёдрах, да и ноги у него явно длиннее. Но Чонвон, взращенный в условиях, где он может позволить себе любую еду, наверняка занимавшийся каким-то почётным в высшем свете спортом мужчина, был сложен значительно лучше живущего впроголодь воришки. Слуга не считает себя слабаком, отнюдь, он уверен, предоставься ему возможность сразиться со старшим, он победит за считанные минуты. Он знает, что ловчее, вероятно быстрее, чем неприспособленный к дракам аристократ.              Возможно, ему должно быть стыдно за все те мысли, которые посещают его голову, стоит ему хотя бы на пару мгновений опустить глаза ниже чужого лица. Но он ничего не может с собой поделать, это привычка наравне с поиском выходов в новых помещениях. Рики не знает, почему реагирует именно так, почему так зациклен на движениях рук и ног, почему замечает каждую напрягшуюся мыщцу и соприкосновение чужих бёдер на узком диване. Почему язык чужого тела цепляется за внимание сильнее слов и мимики. Он словно каждую секунду готовится к нападению, настолько заточен на реакции мужчины, будто готовится в любую секунду атаковать. Рики думает, что его подсознание понимает, видит угрозу в Чонвоне. И это единственная причина того, почему он так зациклен.              — А как же твоё обучение? Ты же не ходил в академию, я прав? — продолжает Чонвон, поднимаясь с места.               Он проходится по комнате, останавливается возле подрагивающих на ветру штор, бережно отодвигая их в сторону. Мужчина смотрит на суетящуюся прислугу, на старательно стригущих кусты и газон садовников и бегающих с мётлами служанок. Их дворецкий лениво прислоняется к перилам главных ступеней, тонкая сигарета за ухом и пара белых перчаток в карамане приталенного пиджака. Ёнхва его ненавидит, но Чонвону он нравится, поэтому он всё ещё не лишился работы. Домоправительница считает его безответственным, и пусть. Янов всё устраивает.              — Это чересчур дорогое удовольствие, Чонвон-сан, — мотает головой Рики с лицом настолько невинным, даже Коуяма могла бы поверить его словам, — Но на нашей улице жил реставратор, уважаемый человек. Он обучил меня всему, что знал сам.              Семейство Нишимура, несмотря на заработок от подделки картин и прочие крупные заказы, никогда не могли похвастаться большим состоянием. Все их деньги, так или иначе, уходили либо на попытки продержаться на плаву, либо на покупку необходимых для их «ремесла» материалов. Сколько Рики себя помнит, они всегда жили в небольшой минка на окраине, которая крепко стояла лишь благодаря постоянным потугам отца залатать новую дыру в соломенной крыше или законопатить продув в тонкой стене.              Рики часто думал о наивности своих родителей. Как будучи бывалыми мошенниками они позволили кому-то вроде Коуямы взять их в оборот? В отличии от старших, парень прекрасно понимал — Рейка наживается на их труде, оставляя семейству в лучшем случае десятую долю от вырученных денег. Да, это Нишимуры делали всю работу, они подделывали и реставрировали привезённые японкой предметы искусства, но прибыль делилась, на его взгляд, абсолютно не пропорционально. Женщина всегда говорила, что сама получает не много, сущие гроши, которых едва хватает на очередную рабочую поездку, но Рики не дурак. Он знает, сколько стоит дорогое платье, когда видит одно и запах сигаретного дыма, который мешается с ароматом чужих духов, слышится дороже, чем копеечное курево, которым она называет содержимое портсигара.              — Значит, ты хороший реставратор, Рики-щи, — бормочет старший и Рики почти пропускает его слова мимо ушей, списав их на очередную бессмысленную болтовню, — Мой отец был бы рад, окажись это так.              — Господин Ян нуждается в реставраторе? — спрашивает слуга осторожно, склоняя голову к плечу. Он закрывает тяжёлые двери резного шкафа, подходит к чужой постели, чтобы наконец заправить её. Большие подушки оказываются тяжелее, чем он ожидал, но в десятки раз мягче всего, на чём ему доводилось спать дома. Он не удивлён, ещё бы, чего можно было ожидать об пуховой перины в роскошном доме? Его прохудившийся татами и рядом не стоял с матрасом, привезённым из Европы.              — Ты наверняка слышал о том, чем занимается мой отец, — тянет Чонвон, отходя от окна. Он опирается поясницей о туалетный столик, складывает руки на груди, заставляя ткань натягиваться, крепко обнимая напрягшиеся мышцы. Проходящие сквозь окна лучи солнца освещают его лицо, но даже в их свете чужие глаза остаются всё такими же тёмными. Лишь несколько бликов разбавляют бесконечную мглу.              — Он землевладелец, не так ли? Господин Пак что-то упоминал об этом, — неуверенно отвечает Рики, перегибаясь через широкую постель в попытке разложить одеяло. Он не планирует сообщать своему Господину о том, что знает о деятельности его отца даже больше, чем знает его собственный сын. В конце концов, Рейка была очень щедра на подробности о состоянии, которое планировала присвоить.              — Среди прочего, да. Отец коллекционер. Преимущественно скупает картины, ты мог заметить парочку на стенах, но большинство он хранит в отведённых комнатах или в выкупленных галереях, — пожимает плечами Чонвон, будто в этом нет ничего необычного. Вот только Рики подделал не один шедевр и прекрасно знает рыночную стоимость искусства. Для старшего же пылящиеся по закрытым залам картины — не более, чем занимающее место хобби престарелого отца.              — Я видел только портреты на лестнице, — признаётся Рики, вспоминая женщину с потрёпанного холста, — Ваша мать выглядит особенно прекрасно, но состояние полотна и рамы…              — Плачевно. Я знаю, — поджимает губы Чонвон, смахивая пылинки с рукава рубашки, — Возможно, отец позволит тебе заняться им.              Его скрещенные ноги словно напрягаются на мгновение, колени прижимаются ближе друг к другу, пока носки туфель упираются в ковёр. Рики давно заметил, что обувь носят только в европейских частях особняка. В корейских пристройках, вроде столовой для прислуги, все обязаны разуваться и это, очевидно, даётся ему легче, чем вынужденная необходимость быть обутым в остальных комнатах. Весь этот дом казался ему странным ещё на подъезде, когда, сидя в машине и глядя на него в ночном сумраке, слуга видел лишь очертания массивной постройки.              — Почту за честь, Чонвон-сан, — улыбается Рики осторожно, приглаживая последние складки на одеяле. Он действительно был бы рад поработать над портретом Госпожи Ян. В его голове не укладывалось, как можно так запустить столь прекрасное, дорогое полотно.               Он отходит от постели к окну, поправляет длинные шторы, подвязывая их подхватами, позволяя ткани оставаться открытой. Чуть больше солнечного света пробивается в и без того освещённую спальню и Чонвон, молчаливо наблюдавший за слугой, отходит от туалетного столика в сторону ванной.              — Я ещё ничего не сделал, Рики-щи, слишком рано меня благодарить, — говорит мужчина, остановившись у дверного проёма.              Он смотрит на замершего в другом конце комнаты юношу, его взгляд, одновременно цепкий и поверхностный, скользит по чужой фигуре, от макушки до потёртых туфель, изредка цепляясь за отдельные детали. Слегка вьющиеся волосы, немного липнущие к вискам, мокрое пятно на рукаве рубашки, трещина на черной коже обуви. То, как он поджимает губы время от времени, как трясет иногда головой, пытаясь смахнуть выбившиеся пряди, как двигается его кадык, когда он сглатывает, готовясь сказать что-то.              — Что ещё я могу сделать для Вас, Чонвон-сан? — спрашивает Рики, всё та же мягкая, но ничего не выражающая улыбка на пухлых губах. Чонвон стучит пальцами по дверному косяку, смотрит сначала на что-то в ванной комнате, потом снова на слугу. Он о чём-то задумывается, продолжая держаться за гладкую древесину, его профиль с чёткой, но немного необычной линией челюсти привлекает внимание младшего.              — Найди дворецкого, Хисына, попроси показать тебе, где кладовая. Принеси оттуда мыло для бритья, всё остальное у меня есть, — отвечает мужчина, попутно растёгивая запонки на рубашке.              Следующими из своих прорезей выходят пуговицы пиджака и Рики отворачивается, неловко прочищая горло. Ему не чужд вид обнажённого тела, к тому же едва ли есть что-то эротичное в образе другого мужчины, каким бы красивым он ни был, но Коуяма сказала изображать саму невинность и, возможно, излишняя робость станет причиной, по которой старший сможет принять его за простака, достойного доверия. Даже если для этого ему нужно краснеть, словно девственница в первую ночь.              — Вы хотите принять ванну, Чонвон-сан? — уточняет слуга, поднимая осторожный взгляд в сторону зеркала на туалетном столике. В нём ничего не видно кроме стоящей в углу ширмы и свешанных на неё вещей. Рубашка старшего приземляется на болтающийся пиджак, закрывая головы расписных птиц, — Вам не нужна моя помощь?              — Я уже сказал, что мне нужно, Рики-я, — фыркает Чонвон и звук его голоса смешивается с бренчанием пряжки тонкого ремня, — Просто занеси мне полотенце, когда вернёшься. Дверь будет открыта.              Рики кивает, не смея больше задерживаться. Он быстро кивает, поворачивается в сторону мужчины, кланяясь, не поднимая головы и торопится к выходу из спальни. Он слышит короткий смешок за спиной, заглушаемый шорохом раздвигаемых младшим сёдзи и торопливым топотом его напряжённых шагов.              

∾☆∾☆∾

             Найти дворецкого оказывается на удивление просто. Стоит Рики спуститься с главной лестницы, широкие входные двери с громким треском раскрываются, впуская внутрь высокую фигуру. Европейская одежда, как впрочем у почти всей прислуги мужского пола, но полы его пиджака распахнуты, карман штанов выпирает там, где в него впопыхах был всунут коробок спичек. Он прячет окурок дешёвой сигареты в высокой керамической вазе, гордо устроившейся на подставке в углу и чуть ухмыляется, замечая удивлённого Рики.              — Она до неприличия дорогая. Прислуге даже трогать её нельзя, максимум пыль пипидастром смахнуть и отойти подальше, желательно не дыша, — говорит он даже не представившись, кивая в сторону узкого горлышка, внутри которого пропал окурок.              — А как же запах? Разве никто не обратил внимание? — спрашивает Рики, спускаясь с последних ступеней и останавливаясь возле замеченного им ранее горшка с цветком. Он всё так же клюёт носом, задевая влажноватую землю плотными фиолетовыми лепестками.              — Я пользуюсь ей уже не один год, знаешь, — начинает мужчина и его улыбка становится ещё шире, хитрее, — Ёнхва что-то заподозрила, я уверен, но одна гостья, как же её звали, рыжая японка, сказала, что подобный запах свойственен старой керамике, — фыркнул он, взмахнув рукой.              Это было похоже на Коуяму. Рики уверен, она сама скинула не один окурок в стройную вазу, пока никто не видит. В какой-то степени это было даже забавно. В доме, где за пятно на рубашке твои запястья могут избить до жгучих, красных полос, на дне старинного, ценного сосуда, стоимость которого исчислялась суммами, которые мошеннику и не снились, догнивали окурки самых дешёвых из всех возможных сигарет.              –Вы давно здесь работаете? — уточняет Рики, склоняя голову к плечу. Мужчина не выглядел многим старше Чонвона, возможно, поздние двадцать, не больше тридцати лет. Его тёмные волосы отливали чем-то бордовым, почти как вино, длинные, прозванные в народе «музыкальными» пальцы, крутили в руках подобранную в саду маленькую ветку. Не больше десяти сантиметров в длину, она была на удивление прямой, без единого сучка.              — Лет шесть, если мне не изменяет память, в чём я сомневаюсь, — отвечает мужчина, подходя к горшку с цветком, — А ты новый слуга Чонвона, верно? Я Ли Хисын, дворецкий.              — О Чольсу, личный слуга Молодого Господина, — кланяется Рики, с любопытством наблюдая за тем, как старший, воткнув свою палочку в землю, привязывает к ней накренившийся стебель цветка. Его бутон остаётся опущен, но лепестки больше не касаются почвы, наоборот, чуть покачиваются от лёгкой тряски, — Могу я попросить Вас об услуге?              — Разумеется. Ведь ты просишь не для себя, я прав? Что Чонвону потребовалось на этот раз? — фыркает Хисын, переводя взгляд с цветка на юношу, — Новые простыни? Баночку геля для волос? Я кучу раз говорил ему, чтобы просил это всё у старухи, — продолжает мужчина с лёгким раздражением, передёргивая плечами.               Его одежда сидит на нём так же хорошо, как сидят на Господине его собственные вещи и слуга задумывается о том, насколько хорошо Яны платят своей прислуге. А может сам Хисын просто сложен насколько славно, что, даже пошитый не по его меркам костюм смотрится как влитой. Иногда Нишимура думает, что слишком много внимания уделяет чему-то настолько незначительному. Вот только он давно понял, научился у состоятельных господ, что оболочка, обёртка, в которую ты завернут, гораздо важнее того, что у тебя внутри. И будь ты хоть сто раз трудолюбивый и честный малый, никто не попытается узнать тебя, пока рубашка немного болтается, а на штанах красуется пятно.              — У старухи? — уточняет Рики сконфуженно, смутно догадываясь, о ком речь, — Господин попросил мыло для бритья, — добавляет он поспешно.              — Да ладно тебе, ты же уже общался с Ёнхвой, — закатывает глаза мужчина, многозначительно глядя на спрятанные под рукавами запястья юноши, — Вредная и дорвавшаясь до власти старуха. Её рисом не корми, дай поиздеваться над молодняком.              Мужчина идёт куда-то за ступени и слуга торопится следом. Хисын прав, опыт его пересечений с женщиной невозможно назвать приятным. Ни ночью, ни утром, она ни разу не проявила к нему хотя бы толики сострадания. Но если слова мужчины верны, значит она продолжит. И, возможно, несколько саднящих ударов по запястьям однажды покажутся Рики удачей, по сравнению с тем, что Ёнхва могла бы сделать. Способна ли она на худшее? И если да, то что именно он может получить за ещё не совершённые ошибки, за проколы и оплошности? Он не хочет даже знать.              Под широкой лестницей, не заметная для чужих глаз, располагается небольшая кладовая. Ряды деревянных стеллажей тянутся вдоль стен и их широкие, во всех отношениях, полки делают проход почти неуютно узким. Между деревянных полок едва ли могут поместиться двое, разве что прижавшись совсем близко друг к другу. Тощему Хисыну же недостаток пространства абсолютно не мешает. Он проходит в помещение боком и, дойдя примерно до середины, останавливается напротив покрытой пылью полки. Там, составленные почти нелепой пирамидкой, ютились круглые баночки с мылом для бритья.              — Держи, — говорит мужчина, прежде чем небрежно метнуть одну из них Рики. Он немного неуклюже ловит жестянку и кланяется, тем самым вызывая у старшего очередную широкую улыбку, — Знаешь, Чольсу, я дам тебе совет.              Он подзывает юношу взмахом руки и тот так же, бочком, проходит в пыльную кладовую. Внутри пахло затхлостью, которая всегда живёт в помещениях, уборка в которых лишь номинальная. Она мешалась с мылом и древесиной необработанных полок, цепляющихся за одежду. Он останавливается возле мужчины и Хисын, положив руку на чужое плечо, шепчет в самое ухо:              — Продолжай быть таким же робким и вежливым рядом с Чонвоном и старуха тебя не побеспокоит, — произносит он с улыбкой, опаляя кожу младшего горячим дыханием.               Запах сигарет почти не чувствуется, смешиваясь с чужим резким одеколоном и это напоминает Рики о Коуяме, всегда маскирующей едкий душок парфюмом. Уже завтра вечером она приедет сюда, впервые предстанет перед ним не как хамовитая и наглая мошенница, но как важная дама, женщина из высшего общества. Он чувствует трепет, волнение от мысли о их встрече и они успешно перекрывают тонкий, словно пыль вокруг, отголосок тоски.              

∾☆∾☆∾

      

      В спальне Чонвона так же тихо, как и перед его уходом. Вещи Чонвона продолжают висеть на одной из створок расписной ширмы и Рики, задвинув сёдзи, неторопливо проходит вглубь комнаты. Он идёт тихо, даже его каблуки не стучат по половицам, не выдавая его присутствия. Он мог бы осмотреться получше, не отвлекаясь на пыль и пятна. Мог бы выдвинуть ящики и покопаться в их содержимом, оценить цену украшений и безделушек, возможно, даже прикарманить что-то не слишком заметное. Он касается протёртых его же руками поверхностей кончиками пальцев, подходя к ширме.              Рики тянет руки к болтающимся вещам, осторожно снимает их, чтобы небрежным комом уложить на кровать. Должен ли он отдать эту одежду прачкам? Или стирка одежды Молодого Господина, как и всё с ним связанное, это лишь его обязанность? Ему стоит спросить об этом старшего, когда он выйдет из ванной. Слуга поднимает вещи с постели, чтобы всё той же неряшливой кипой бросить в корзину, в которой ранее служанка принесла постиранное.              Он прислушивается к звукам за закрытой дверью. Он помнит слова Чонвона, дверь не заперта и он может войти, но должен ли? Разве мужчина в свои двадцать четыре не в состоянии помыться самостоятельно? С другой стороны, старший даже рубашку ровно застегнуть не смог, что уж говорить о купании. В какой-то степени он напоминал Рики куклу. Прекрасное создание с утонченными, обаятельными чертами и блестящими глазами, разодетое в дорогую, пошитую специально для него одежду. Очаровательная вещица, абсолютно беспомощная без того, кто будет просовывать ноги и руки в штанины и рукава, расчёсывать волосы и класть еду в приоткрытый розовый рот.              Чонвон однозначно может украсить любую комнату своим присутствием, даже сидя на диване с книгой в руках он будто прибавлял окружающим его стенам значимости, статусности. Но было ли что-то за обворожительной оболочкой? И если да, не было ли оно сродни гниющим окуркам на дне той дорогой вазы, на которую так боится вздохнуть прислуга.              Рики подходит к шкафу, стопка полотенец лежит на полке, свежевыстиранная хлопчатобумажная ткань сложена ровными прямоугольниками и ждёт своего часа. Он берет два из них в руки, прижимает к груди, глубоко вдыхая. Будто ему нужно настроиться, набраться смелости, прежде чем войти в ванную к старшему. Он закрывает дверцу, специально хлопая деревом, заставляя стенки чуть подрагивать, нарочито громко стучит маленькими каблуками ботинок о лакированный пол.              Возможно, это глупо, ему незачем давать Чонвону понять, что он вернулся. Может, старший уже знает, может он давно почувствовал присутствие слуги, ощутил это легкое, едва уловимое смещение в атмосфере. Ведь если Молодой Господин, словно изящная фигурка или книга в дорогой обложке, украшает собой комнату, то его слуга, японец, скрывающийся под корейским именем, в доношенной за отцом одежде, с грубыми ладонями и сердцем, любое помещение заставлял выглядеть так, словно оно не стоит своей цены. Ведь собственность ценна лишь в присутствии своего хозяина. И «хозяин» Рики сейчас там, за тонкой, но тяжёлой дверью. Он, наверное, лежит в горячей воде и ждёт, пока младший принесёт ему дурацкие полотенца. Стоит ли Рики захватить одежду? Чонвон ничего про это не говорил, значит он не будет самовольничать. Он не хочет испытывать предел чужого терпения. Или вернее называть его равнодушием?              Рики мотает головой, отбрасывая ненужные мысли. Он вернётся к ним ночью, когда, поджав ноги на узкой полке, которую Ёнхва именует его постелью, задвинув тонкую дверь шкафа и закрыв глаза, окажется один. Когда некому и нечему будет остановить мысль и все его вопросы, терзания и осознания свалятся одной тяжёлой, неподъемной кучей. Они придавят его к тонкому татами, свинцом разольются по ногам и сдавят грудь, не давая спать. Терзаются ли богатые мальчики от подобного? Пока спят в широких европейских постелях с полупрозрачным балдахином, ворочаются ли они на шелковых простынях, сжимая в руках струящуюся ткань? Он надеется однажды узнать на собственной шкуре.              Рики приоткрывает дверь, запах мыла и масел смешивается в воздухе, что-то тёплое и терпкое, словно мёд или жжёный сахар. Он проходит внутрь, стараясь не поднимать головы, пара полотенец и баночка мыла для бритья в руках. В ванной влажно, почти душно, но слуга понимает, что вода уже стынет. Он осторожно осматривается. Полки, забитые банками, названия на которых он не прочитает и через сотню лет, пустые вешалки для вещей рядом с крючками, держащими один единственный шёлковый халат почти в пол. Посреди комнаты стоит ванна, широкая, с медными ножками, упирающимися в разложенный в шахматном порядке кафель.              Внутри неё, широкой и керамической, в ещё покрытой пеной и паром воде лежит Чонвон. Его руки лежат на бортиках, голова откинута назад, обнажая крепкую шею с едва подрагивающим кадыком. Мелкие капли скатываются от подбородка к ключицам, тянутся дорожками по наполовину погруженной в воду груди. Он медленно дышит и вода колышется, волнами омывая расслабленное тело. Смуглая кожа едва-едва краснеет в местах, где мужчина, по всей видимости, тёр её мочалкой. Старший опускает голову, его кошачьи глаза медленно распахиваются и их тёмный, снова скользяще-цепкий, взгляд задерживается на вещах в чужих руках.              — Ну наконец-то, — говорит он тихо, непривычно хрипя, — побрей меня. Сможешь же? — командует мужчина, удобнее устраиваясь в воде.               Рики смотрит на волнующуюся гладь, на постепенно истончающийся слой пены. Ещё несколько минут и, сквозь едва мутную, молочную пленку, он сможет увидеть всё остальное тело мужчины. Разглядеть целиком размах широкой груди, живот, крепкие ноги. Слуга подходит ближе, обходит ванную кругом, останавливаясь позади Чонвона. Он откручивает крышку с баночки мыла, откладывает её на небольшой столик, стоящий рядом с бортиком керамической посудины. Рики оглядывается по сторонам в поисках крана и, обнаружив один, мерно капающий и создающий рябь на спокойной воде, подходит к другому краю ванны.              Он поворачивает вентиль и тёплая струйка воды с шумом начинает литься, поднимая пену выше к краю. Чонвон смотрит молча, не отрывая взгляда от юноши наблюдает за тем, как он хлопочет. Как набирает немного воды в баночку с мылом, как убирает его в сторону, давая размякнуть, как закатывает рукава, обнажая покрытые мелкими следами предплечья.              — У тебя много шрамов. Откуда? — спршаивает он, склонив голову к плечу. Вода капает на ещё влажную кожу, пряди липнут по лбу и Рики берёт полотенце, чтобы вытереть чужие волосы.              — Активное детство, Чонвон-сан, — улыбается слуга немного неловко, накрывая голову мужчины полотенцем. Он массирует кожу, растирает мокрые пряди, собирая лишнюю влагу на полотенце, — Много бегал, часто падал.              Чонвон понимающе мычит, но Рики с трудом верится, что он действительно понимает. Кожа Чонвона выглядит чистой, по крайней мере слуга не может разглядеть ни одного шрама на видимых ему участках смугловатого тела. Лишь крепкие мышцы, чем-то напоминающие ему статуи или фигурки. Ни одного изъяна, только плавные изгибы, заставляющие взгляд скользить всё дальше и дальше, от размаха плеч к рукам и костяшкам на пальцах, по ключицам к груди и дальше в мутную воду. В представлении Рики мальчики вроде Чонвона не носятся по саду, собирая синяки и шишки на каждой кочке, не убегают от разъяренных торговцев, прижимая дайкон к груди. Не закрывают голову руками, вжимаясь в холодную стену и сдерживая всхлипы, когда их догонят.              — Что насчёт Вас? Вы любили играть на улице, когда были младше? — спрашивает Рики больше из вежливости, сливая её в небольшую миску к помазку.              — Мой отец не любит шум, но мама часто водила меня в подлесок, чтобы поиграть, — отвечает Чонвон тихо, пальцами прохаживаясь по скользкому бортику ванной, — Я до сих пор люблю там гулять. Лучше, чем сидеть здесь.              — Вам не нравится быть дома? — уточняет Рики, смахивая лишнюю влагу с помазка. Он опускает его прямо в мыло, взбивает несколько секунд, прежде чем приподнять Чонвона к себе за подбородок и нанести пену ему на лицо.              — Здесь нечем дышать, — отвечает Чонвон просто, поднимая глаза на Рики.              Взгляд снова впивается в чужое сосредоточенное лицо. Он наблюдает за каждым движением, за маленькой складкой меж бровей и чуть прикушенной губой. Пена густая и тёплая, она покрывает всю челюсть и щёки, но чужая ладонь, так бережно, но крепко держащая под подбородком, кажется ещё теплее, почти горячей и ему хочется прикрыть глаза, полностью доверившись.              Отец бы отругал его за подобные мысли. Ведь прислуга на то и прислуга, чтобы служить и выполнять приказы, но это не значит, что она не предаст. Мудрый господин не должен отдавать себя в чужие руки, он обязан быть начеку, держать ухо востро. Чонвон хорошо научился этому со своими прошлыми слугами. Возможно отсюда потребность следить за Рики, не спускать глаз с молодого юноши, так старательно выполняющего свою работу. Чонвон понимает, почему Паки так долго держали его при себе, почему захотели найти ему новых господ. Будь в его подчинении такой слуга, он был бы поистине счастлив.              Но зачем «бы», если теперь у него есть такой слуга? Если теперь у него есть Рики? Это слишком поспешно, японец здесь меньше суток. Но Чонвону нравится то, как он ему служит. Как повинуется даже самым абсурдным желаниям, вроде этой ужасной, абсолютно импульсивной ситуации с виноградом. Ян ничего не может с этим поделать. Ведь ему так любопытно. Насколько далеко он может зайти? На какие ещё кнопки может надавить, за какие верёвочки дёрнуть, пока младший не выдержит? Как далеко Рики зайдёт в желании быть полезным. И будет ли он каждый раз так же очаровательно краснеть, как тогда, сидя на полу и подавая ягоды заскучавшему старшему.              Холодное лезвие скользит по коже, заставляя старшего покрыться мурашками. Он выдыхает через нос, пытается расслабиться, не открывая глаз. Это опасно, Рики может даже убить его сейчас, если захочет. Короткое движение, лёгкое нажатие и быстрый взмах и не будет больше Ян Чонвона, наследника земель, галерей и активов. Отец был бы в ярости, может, его бы даже хватил удар. Чонвон бы порадовался этому с того света. Если бы до адского котла доходили новости.              — Готово, — бормочет Рики, прежде чем влажным уголком полотенца стереть лишнюю пену.               Он всё так же держит Чонвона за подбородок, присаживается на корточки возле бортика ванной, чтобы со всех сторон осмотреть чужое лицо, убедиться, что ничего не упустил. Мужчина смотрит на эти серьёзные чёрные глаза и ему хочется протянуть руку, чтобы разгладить засевшую между бровей складку. Но Рики справляется с этим быстрее, улыбается почти лучезарно, чуть щуря глаза, поднимаясь на ноги. Он раскатывает рукава обратно, застёгивает мелкие пуговицы, прежде, чем склонить голову к плечу.              – Могу ли я ещё что-то сделать, Чонвон-сан?              И снова младший говорит на японском. Без акцента, с которым говорят корейские депутаты и аристократы на редких приёмах, чисто и глубоко, как и должен носитель. И ему хочется быть по-настоящему наглым, избавлованным наследником, хочется давить на кнопки и дёргать за струны и верёвочки, хочется проверять границы дозволенного, приближаясь к их краю. Ему почти интересно, насколько сильно покраснеет юноша, если он прямо сейчас просто встанет из воды и пройдёт к висящему на стене халату. Как быстро он отвернётся, может, залепечет что-то? Ему почти интересно.              — Подготовь костюм мне на вечер. Здесь я сам закончу.              Рики уходит без лишних промедлений, лишь кланяется напоследок, сложив ладони на коленях. Его каблуки стучат по кафелю, хлопает дверь ванной за напряженной спиной. Чонвон откидывает голову назад, разглядывает деревянный потолок, глубоко дыша. Ему нужно немного успокоиться.