Через тонкие двери

      Мягкий свет ламп освещает обеденную залу, две тарелки, окружённые множеством приборов, стоят по разные концы длинного стола. Различные блюда разложены по тонкой посуде из белого фарфора, пара слуг застыли по обе стороны от сидящего во главе дубовой столешницы мужчины. Рики разглядывает его с любопытством, почти не дыша подле своего господина. Он пытается сравнить реального человека с висящим на лестнице партером: седеющий и статный, чем-то похожий на сына, но глаза маленькие и сальные, полная противоположность кошачьего взгляда Чонвона. Ему не нужно отдавать приказов, прислуга рядом без слов подливает вино и подаёт нужное блюдо со стола.       Ян Пэкхун ест с бо́льшим аппетитом, чем сын, но при этом он совсем не похож на толстосумов, размер богатства которых был соразмерен размеру штанов. Рики повидал немало таких на своём веку. В их домах, завешанных дорогими картинами и заставленных хрупкими вазами, обязательно найдется минимум одна подделка, сделанная Нишимурами. Чонвон стучит пальцем по бокалу, намекая Рики подлить ещё. Это уже третий. Слуга наливает немного неохотно, почти сразу же докладывая мяса в чужую тарелку. Если уж пьёт, то пусть хотя бы не на голодный желудок.       — Как продвигается подготовка к приёму? — спрашивает мужчина, поднимая взгляд на сына. Чонвон пожимает плечами, равнодушно потягивая вино. Премерзкое, любимый сорт отца, но что поделать, если другого не наливают?       — Выбрал костюм. Разве от меня требуется что-то ещё? — фыркает молодой Господин, наблюдая за тем, как Рики, взяв пример с других слуг, неуклюже нарезает стейк на его тарелке. Он втыкает вилку в один из кусочков, закидывая его в рот.       Чонвон ненавидит ужины с отцом. Они всегда идут по одинаковому сценарию. Мужчина пытается изображать участие, но хватает его ненадолго. Не проходит и десяти минут, как он начинает свою любимую песню о наследии и важности семейного бизнеса. В гробу Чонвон видал эти грязные деньги и убогие картины. Он редко ест на таких ужинах, кусок едва ли лезет в горло, зато вино заходит на ура, позволяя хотя бы немного затуманить голову. Уж лучше это и боль в висках утром, чем мигрень от чужого бубнежа.       — Чонвон, тебе пора взяться за голову, налаживать связи в конце концов! Множество важных людей приедет завтра, тебе нужно показать себя, — качает головой мужчина, поджимая губы.       — Ты всегда так говоришь, и кого я вижу? Кучка подобных тебе богачей, думающих лишь о вонах на их счетах, — закатывает глаза Чонвон, осушая до дна третий бокал. Он снова стучит пальцем по краю, но Рики не торопится его наполнять. Мужчина поднимает недовольный взгляд на слугу, встречаясь с его обеспокоенным, почти растерянным лицом. Японец вздыхает, прежде чем наполнить бокал в четвертый раз.       — Коуяма тоже будет, сам же знаешь. Раз уж на то пошло, она прибудет уже завтра днём, — тянет Пэкхун, вытирая руки о салфетку, — Уж ей-то ты должен быть рад, — фыркает мужчина.       Рики смотрит на молодого господина, его уши и щёки красные, то ли от выпитого вина, то ли от разговора о знакомой японке. Он сдерживает ухмылку, воспринимая это как хороший знак. Рэйка будет рада знать, что объект её охоты не такой уж и недоступный. Слуга наклоняется ниже к уху Чонвона, совсем тихо шепча, его горячее дыхание опаляет алую кожу:       — Чонвон-щи, Вам нехорошо? — спрашивает он осторожно, пока отец старшего доедает свой стейк. Мужчина дёргается от чужой близости, смотрит на Рики почти загнано, его рубиновые щёки и приоткрытые губы очаровательно сочетаются с нахмуренными бровями.       — Уйди, — бормочет он заплетающимся языком, заставляя младшего выпрямиться.       Ножки стула скрипят по ту сторону стола, Ян Пэкхун поднимается с места, забирая трость из рук одного из слуг. Чонвон будто сильнее напрягается, сосредоточенно наблюдая за тем, как его отец проходит в сторону выхода. Крепкая, пуская и тощая, рука ложится на его плечо, сжимая.       — Зайди ко мне, как протрезвеешь. Слугу не бери, — приказывает он спокойно, небольшая, абсолютно не касающаяся глаз улыбка растягивается на морщинистом лице, когда он бросает быстрый взгляд на Рики.       Чонвон лишь кивает, опуская взгляд обратно в тарелку. Он съел всего ничего, но его слишком тошнит, чтобы пытаться запихнуть в себя ещё хоть что-то. Его отец наконец уходит за дверь, тяжёлые двери грузно захлопываются на его спиной. Слуги начинают суетливо собирать тарелки, пока Молодой Господин отбрасывает вилку вместе с салфеткой, сжимая волосы руками. Рики кладёт ладонь на чужую спину, изображая беспокойство о чужом состоянии.       — Чонвон-сан, я отведу Вас в спальню, — шепчет он тихо, на корейском, сомневаясь, что поплывший от вина мозг мужчины сейчас в состоянии понимать японскую речь. Старший кивает, поднимаясь со стула на дрожащих ногах.       Путь до чужой комнаты занимает больше времени, чем Рики ожидал. Несмотря на, казалось бы, подтянутое и почти деликатное в своих изгибах тело, пьяный Чонвон оказывается тяжелее, чем хотелось бы. Он без конца виснет на младшем, руки свисают в его плеч, пока губы, бормочущие какую-то чепуху, касаются местечка у основания шеи. Щекотно. Когда перед глазами наконец-то появляется тонкая дверь, слуга выдыхает почти облегчённо. Он втаскивает мужчину внутрь, усаживая его на диван.       — Вам нужно принять ванну перед сном, Чонвон-щи, — говорит Рики, глядя на развалившегося на бархатных подушках Чонвона. Старший мотает головой, прикрывая глаза.       — Не нужно. Отец ждёт меня у себя через пару часов. Принеси мне графин с водой и можешь идти спать, — отвечает Молодой Господин, тяжело вздыхая.              — Вас ждут неприятности? — спрашивает Рики осторожно и эта фраза, такая резкая, рождённая из искреннего интереса, тихим шёпотом сказанная в тёмной, полной недосказанности и сдерживаемых мыслей комнате, заставляет Чонвона рассмеяться до слёз. Он дрожит всем телом, прикрывая глаза локтём, широкая улыбка на губах. Его смех кажется чем-то необычным, резким в своей неожиданности, но таким открытым и звонким, что заставляет Рики зардеться. Наконец он поднимает руку выше, укладывая её над головой, его глаза блестят чем-то озорным, пока он необычно мягко улыбается покрасневшему слуге.              — Если да, спасёшь меня, Рики-я? — тянет он почти томно, не переставая смотреть в чужие чёрные глаза.               Лицо Чонвона напоминает слуге человека с лихорадкой: блестящие, словно звёзды за серыми тучами кошачьи глаза, алеющие как от температуры щёки и тяжёлое, частое дыхание. Рики знает, Молодой Господин не болен, скорее очень наоборот, но не может сдержать порыва приложить тыльную сторону ладони к закрытому чёлкой лбу.              — Я принесу немного еды, оставшейся с ужина. Поможет прийти в себя, — бормочет слуга, подтверждая, что жара нет. Чонвон цепляется за запястье до того, как он успеет оторвать руку.              — Ты знаешь, что есть другой способ проверить, есть ли у человека температура? — спрашивает Чонвон шёпотом, сёрьёзно рассматривая чужое лицо. От нахмуренных в непонимании бровей к родинке возле губ и небрежно уложенным волосам, закрывающим глаза, когда он отрицательно мотает головой, — Забудь. Принеси мне уже воды.              Чонвон отпускает руку Рики, снова закрывая предплечьем лицо. Слуга кланяется, пускай и знает, что Молодой Господин не увидит и торопится за графином и тарелкой каких-то закусок. Чего-то, что ещё не растащила другая прислуга после ужина хозяев.              

∾☆∾☆∾

      Графин с водой давно высушен до дна, еда лежит нетронутой на белом фарфоре. Чонвон выходит из комнаты со всей осторожностью, прикрывая дверь так тихо, насколько вообще возможно. Его не беспокоит позднее время и уже спящая часть прислуги в доме, но что-то в его голове не перестаёт говорить о том, что ему нужно быть аккуратнее.              Потому что за небольшой перегородкой на маленькой полке теперь спит человек, который обязательно вскочит с места и расшибёт лоб, если услышит, что его Молодой Господин всё ещё на ногах. И Чонвону в последнюю очередь хочется видеть синяки и шишки на таком заметном месте, как лицо. Ему едва ли нужны слухи о том, что богатый мальчик в край обнаглел и начал избивать прислугу. Он отходит подальше от своей комнаты, ловит торопящегося мимо слугу за рукав.              — Иди в мою комнату и унеси тарелку с едой, — командует он, бросая вгляд в сторону кабинета отца. Полоска света просачивается из-под плотной, крепкой двери из красного дерева. Это почти забавно, то как он сам вынужден жить в комнате, дверь которой больше декорация, чем реальная защита, в то время как все остальные, включая прислугу, жили за массивными дверьми.              — А как же Ваш личный слуга? — спрашивает парень с обеспокоенностью настолько наигранной, Чонвон едва сдерживается, чтобы не скривиться, — Неужели Чольсу не справляется?              — С каких пор прислуга считает нормальным совать нос в чужие дела? — спрашивает Чонвон вместо ответа, приподнимая бровь. Он хлопает юношу по плечу, заставляя его накрениться вперёд от одной лишь силы удара, — Унеси тарелку.              Мужчина уходит не оглядываясь, поправляет чуть смявшийся костюм, прежде чем постучать в дверь кабинета. Он слышит шум за стеной, как стул скребёт ножками по лакированным полам, как стучит кончик трости о края стола.              — Открыто. — слышится по ту сторону и Чонвон крутит ручку, задерживая дыхание, прежде, чем войти внутрь.              Кабинет отца всегда был его нелюбимым местом. С самого детства он ассоциировал его с чем-то липким и вязким, как старое, сгоревшее масло в лампах или копоть на кончике кочерги. Завешанный дорогими картинами и обставленный хрупкими вазами, он всегда вызывает у Чонвона потребность застыть, замереть в неловкой попытке сохранить хрупкий мир в тёмной комнате. Душная, потому что проветривал отец только по утрам, наполненная запахом старых бумаг, засохших красок и сигарного дыма, она была одновременно удушающе тёплой и до непонятной пустоты холодной.              Чонвон проходит вперёд, садится на привычный стул напротив стола, закидывая ногу на ногу. Отец не отрывает взгляда от своих бумах, сигара торчит изо рта, пока он дымит, погружая их обоих в вязкое облако серого дыма. Мужчина ненавидит этот запах. Емк хочется поморщиться, закашляться или прикрыть нос платком. Вместо этого он достаёт пачку сигарет из кармана, прикуривая. Он знает, что отец терпеть их не может, они кажутся ему слишком сладкими. И говоря откровенно Чонвон тоже не был фанатом, но он не против выкуривать одну-две, если это испортит чужое настроение также, как портится его в этой комнате.              — Зачем ты меня позвал, отец? — вздыхает Чонвон, выпуская колечки дыма изо рта. Они поднимаются к потолку, смешиваются с тяжёлым серым сигарным облаком.              — Как тебе новый слуга? — спрашивает мужчина, отмечая что-то в записях, — Он показался мне немного неуклюжим за ужином.              — Меня всё устраивает, — пожимает плечами Чонвон, смахивая пепел в пепельницу отца, — Он делает всё, что ему скажешь и не портит настроение кислой миной, как делал прошлый.              — До сих пор не могу понять, зачем ты попросил его убрать, — говорит мужчина, отпивая виски из граненого стакана, — Ёнхва говорила, что он отлично справлялся со своими обязанностями.              Чонвон фыркает. Если под этим старуха подразумевала то, как отменно Бомсу стучал на него, то, разумеется, в этом ему не было равных. Изначально он очень даже приглянулся мужчине. Невысокий и ладный, с большими карими глазами, он разве что в рот Молодому Господину не заглядывал, пытаясь угодить. А как прелестно он краснел, встречаясь с Чонвоном взглядами. Чонвону не потребовалось много времени распознать, что за осторожными, скромными вопросами и неловкими улыбками скрывалась крыса, охотно таскающая все его слова в нору к своей хозяйке.              Поэтому он никогда не говорил больше, чем был бы готов выдать. Это выматывало, невозможность быть откровенным даже в своей комнате, потому что твой личный слуга, человек, принадлежащий тебе, так же старателен в доносах, как в уборке твоей комнаты. Он давно искал возможность избавиться от юноши, одним способом или другим, но он хотел наконец-то избавиться от постоянной слежки старой стервы.              Поэтому, когда он услышал оброненную Коуямой на одном из приёмов фразу о том, что семья Паков вынужденная отпустить отличного молодого слугу, он впился в этот слух как в спасательную верёвку, тем же вечером требуя уволить своего слугу. Ему не нужно было объяснять причины, в противном случае отец бы оставил парнишку, может быть даже доплатил сверху за отличную работу. К счастью, а может и нет, Ян старший не стал задавать вопросов. Но за это Чонвону нужно посетить ещё не одно официальное мероприятие, строя из себя благодарного наследника.              Это, на самом деле, смешно. Все давно знают, что сын семейства Ян плевать хотел на состояние отца. Акулы, которыми окружил себя старик, уже давно кружат вокруг баснословного наследства, оставляя сужающиеся круги на холодной, пока не запятнанной кровью воде. Издательства написали ни одну статью о том, как Молодой Господин неоднократно отвергал волю отца, открещиваясь от любых связей с бизнесом и коллекцией мужчины. Неужели он действительно считает, что несколько приёмов, где Чонвон будет стоять подле него с вежливой улыбкой, исправят положение?              — Считай, что он мне надоел, — пожимает плечами Молодой Господин, делая ещё одну затяжку, — Это всё, или ты ещё что-то обсудить хотел?              Его глаза жжёт от кружащего по комнате дыма, лёгкие печёт от заполняющего горла яда, но он продолжает держать лицо, равнодушно разглядывая картину на стене перед собой. На ней женщина, облаченная в не более чем тонкую тунику, лежит на диване, до боли похожем на стоящий в его собственной комнате, разве что её ложе — манящий бордовый, подчёркивающий бледность выглядывающих из-под полупрозрачной ткани колен и локтей, когда его — заурядный зелёный. Она прикрывает грудь веером, розоватый румянец цветёт на мягких щеках и прикрытых тканью плечах, пока сидящий в её ногах мужчина прижимается лбом к её щиколоткам, благоговейно прикрыв глаза. Он вспоминает как буквально вчера Рики сидел на коленях возле его дивана, дрожащими руками подавая виноград заскучавшему Молодому Господину. Выглядело бы это также красиво на картине? Ему кажется, что да.              — Я просто хотел напомнить тебе о том, как нелегко было найти хорошего слугу за такой короткий срок, Чонвон, — говорит мужчина, впервые за весь разговор поднимая на сына взгляд, — Поэтому я надеюсь на твою покладистость во время завтрашнего приёма.              — Не переживай, буду послушным, как пёс, — фыркает Чонвон, туша сигарету о чужую пепельницу. Он оставляет окурок валяться в ней же, поднимаясь с места, — Я иду спать, мне нужно отоспаться к приезду Коуямы.              — Тебе явно не безразлична эта женщина, — тянет мужчина, смеряя сына изучающим взглядом, — Могу ли я надеяться на то, что ты наконец-то выбросил из головы ту…дурь?              Дурь. Если старик хочет называть это именно так, Чонвон не собирается ему мешать.              — Она кажется мне занимательной, — пожимает плечами Чонвон, бросая ещё один взгляд на картину, — Тебе бы реставрацией заняться, каждый второй холст в этой дыре грозится развалиться от случайного чиха.              — Рэйка помогает мне с поисками ресторатора. Тяжело найти кого-то, кто бы не требовал абсолютно неразумных сумм, — фыркает старший Ян, возвращаясь к своим бумагам.              — Неужели такой богатый человек как ты пожалел немного денег за честный труд? — смеётся Чонвон, прикрывая рот ладонью. Потому что это действительно смешно. Человек, который не глядя тратит миллионы вон на картины и вазы, трясется над каждой монеткой, когда дело касается сохранения его драгоценной коллекции. Комедия, граничащая с трагедией, — Ри… Чольсу говорил, что учился ресторации. Дай ему какое-нибудь пробное задание, вдруг повезёт. Ему-то уж точно большой прибавки к жалованию не потребуется, — бросает Чонвон, прежде чем наконец-то выйти наружу, в прохладный коридор, где запах сигаретного дыма и старой бумаги не душит до першащего чувства в горле.

∾☆∾☆∾

      Чонвон просыпается резко. Он давно отвык от присущей аристократии ленности, которой сопровождалось каждое утро. Его пробуждения уже много лет внезапные, словно тонущего за плечи вытянули из заполненной пеной и остывающей водой ванны. Солнце ещё только начинает свой восход, бледные лучи пробиваются сквозь плотные серые тучи и мутные стёкла. Нужно будет попросить Рики помыть окна. Он наверняка откроет их нараспашку, впуская в комнату запах весны — прибитая ночным дождём к земле пыль и цветущие яблони.       Чонвон осматривается по сторонам: в полумраке комнаты всё вокруг — размытые очертания и отданные на волю воображения образы. Диван, на котором он всегда читает, туалетный столик с чёрным пятном зеркала, массивные лакированные шкафы, тонкие, обтянутые ханчжи раздвижные двери, вешалка с костюмом на ширме. Он смотрит на выглаженную ткань отчуждённо, дорогая одежда не вызывает в нём никакого воодушевления. И почему должна, это просто куски ткани, сшитые нитками на машинке. Какая разница.       — Почему мы так рано подбираем костюм, Молодой Господин? — спросил Рики, показывая пару почти идентичных рубашек старшему. Чонвон придирчиво осмотрел их со своего места на краю кровати, прежде чем указать на левую, чуть более длинную. И всё же разница, видимо, есть.       — Потому что завтра на это не будет времени, — вздохнул Чонвон, поправляя халат на плече. Слуга поднял перед собой две пары штанов, но ни одна из них не устроила старшего, так что он сморщил нос, отмахиваясь от них.       — Вы так избирательны, Чонвон-сан, — протянул Рики с осторожной улыбкой, показывая другие штаны, — Неужели Вам есть, кого поразить?       Сам Нишимура едва ли может вспомнить дни, в которые мог бы позволить себе подобное. Для него выбор одежды никогда не был вопросом эстетики, скорее соображением качества. Что лучше подойдёт сегодня: целая, но измазанная красками рубашка или чистая, но с дыркой на плече?       — Сыну хозяина приёма и будущему наследнику уже не нужно никого поражать, Рики, — фыркнул Чонвон, складывая руки на груди, взмахом руки одобряя предложенную младшим вещь.       — И тем не менее Вы очень тщательно подбираете образ, — заметил Рики, собирая все выбранные части образа на одной вешалке, — Придёт кто-то особенный?       Чонвон смотрел на слугу с уже привычной младшему задумчивостью. Взгляд тёмных глаз снова стал отрешённым, одновременно цепляющимся за каждую деталь в стоящем перед ним юноше и проходящим сквозь него. Наконец старший моргнул, поведя плечами, и встал с кровати.       — Возможно.       Первые лучи, найдя лазейку между плотными тучами, пробиваются в комнату, медленно двигаясь по ковру и вперёд, выше, неуверенно, но неумолимо взбираясь по простыням на смятое одеяло. Чонвон касается светлой полосы кончиками пальцев, прежде чем бросить взгляд в сторону дверей. Тонкая нить тянется почти под самым потолком, едва-едва подрагивая на утреннем ветру. Он мог бы дёрнуть за колечко на стене, прямо возле изголовья кровати, заставив провод натянуться, потревожить висящий с той стороны колокольчик.       Тогда Рики подскочит на месте, обязательно ударяясь головой о низкий потолок своей «спальни». Он наверняка будет ругаться себе под нос и, если Чонвон будет достаточно близко, скорее всего сможет услышать, как он ругается себе под нос наверняка хриплым, ещё более низким ото сна голосом. Мужчина мог бы прижаться дверям ухом, положить ладони на чуть выцветший рисунок, задерживая мешающее слушать дыхание. Но в таком случае, когда шок пройдёт и младший поймёт, что случилось, что его вызывает Молодой Господин, он подорвётся с места и наверняка столкнётся с Чонвоном нос к носу. Потому что он вряд ли успеет быстро сбежать.       Это будет позорно, ужасно неловко и постыдно, без всяких сомнений. Не пристало Господину жаться у двери, подслушивая. Он не сможет объясниться, даже если очень постарается, даже самому себе. Но он всегда был любопытен, с детства подглядывая и подслушивая за прислугой и гостями отца. Его нянечкам однозначно следовало лучше за ним следить. С другой стороны, он и не обязан искать оправданий. Кто Рики такой, чтобы Ян Чонвон, сын Ян Пэкхёна, распинался перед ним? И тем не менее, он не тянется к деревянному колечку. Мужчина скидывает одеяло и тихо идёт в сторону двери.       Воздух в коридоре прохладнее, чем в его покоях, кожа покрывается мурашками на контрасте температур и он отчётливо чувствует дрожь, прошедшую сквозь его кости. Он идёт по лакированным полам босыми ногами, морщась от холода, в два шага оказавшись перед раздвижной стенкой шкафа. Чонвон отодвигает её в сторону не спеша, стараясь не издавать лишних звуков. Весь дом спит, даже вездесущая Ёнхва до сих пор греется под одеялом, наверняка видя сладкие сны, в которых очередной слуга или служанка оказываются пристыжены или наказаны её указкой.       Рики спит, согнувшись в три погибели. Длинные ноги прижаты к груди, одна рука обнимает колени, пока вторая покоится под щекой. Его чёрные волосы размётаны по старой, видавшей виды и множество прошлых слуг, подушке. Он дует свои и без того пухлые губы, бормочет что-то на японском, морща аккуратный нос. Сколько бы времени Чонвон не потратил вчера на разглядывание парнишки, он до сих пор не может до конца поверить, что у простолюдина может быть такое лицо. На своём веку Чонвон успел повидать разных людей, но впервые столкнулся с прислугой, с которой бы не соскальзывал его взгляд. Так странно.       Старший разглядывает небольшое помещение, пускай его язык едва ли повернётся назвать им скудную пару полок, на которой умещался Рики и все его пожитки. Его прошлый слуга был в разы миниатюрнее ниже на две головы самого Чонвона, испуганные глаза и аккуратный маленький нос, так что помещался здесь без труда. Хотя кто знает, может младший привычен к таким местам. Чонвон не уверен, что хочет тратить время и силы на выбивание условий получше. Ёнхва наверняка настучит отцу, а разговоры с ним это последнее, чего ему хочется.       Мужчина тянет руку, поправляя ночную рубашку, сбившуюся на плече Рики. Его пальцы наверняка холодные, потому что юноша вздрагивает всем телом, морщась, стоит им коснуться его горячей, полной бьющей по венам жизни, коже. Чонвон закрывает дверь шкафа, всё так же тихо уходит в свою собственную спальню. Его кровать залита бледным солнечным светом, но он знает, никто не придёт будить его ещё часа два, а то и три. Он задёргивает тяжёлые шторы, развязывая повязанные утром держатели и укладывается обратно, под тяжёлое пуховое одеяло, прижимаясь щёкой к большой подушке и вытягивая ноги.       Но так странно, сон, так резко ушедший, но всегда возвращающийся, в этот раз отказывается идти. Чонвон ворочается в кровати, ещё сильнее сбивая простыни. Он поворачивается к окну спиной и его взгляд цепляется за вешалку с чёрным костюмом. На несколько секунд он просто замирает, сверля её взглядом, прежде чем закрыть глаза. Он поджимает ноги, прижимая их к груди, обнимает колени одной рукой, пока вторая ложится под щёку и медленно выдыхает, наконец проваливаясь в сон.       

∾☆∾☆∾

      Лёгкие ветер колышет шторы, заставляет газету в руках Чонвона трепетать, вынуждая брови мужчины хмуриться в нескрываемом раздражении. Он хмуро смотрит на распахнутое окно. Рики и его большое, полное пенной воды ведро стоят возле распахнутых рам, влажная тряпка грустно повисла в сжатом кулаке юноши, пока он вытирает пот со лба оголенным предплечьем. Его рубашка, не такая белоснежная как те, что висят в шкафу Молодого Господина, но всё равно неплохая, липнет к взмокшей спине, рукава закатаны до локтей, позволяя Чонвону внимательным взглядом пробигаться по бледной, покрытой редкими родинками коже.              — Долго ты ещё эти окна намывать собираешься? — спрашивает мужчина недовольно, заставляя слугу вздрогнуть. Рики оборачивается с неловкой улыбкой, откладывая тряпку на край ведра.              — Простите, Чонвон-сан. Я Вам мешаю? — спрашивает юноша, склонив голову к плечу. Старший поджимает губы, возвращаясь к своей газете, — Вы сегодня очень хмурый. Волнуетесь из-за приёма?              — Не смеши, — фыркает Чонвон, закатывая глаза, — Я пережил сотни таких и переживу ещё тысячу до тех пор, пока отец благословит мою грешную душу своей скоропостижной кончиной, — бормочет он себе под нос, прикрывая глаза от очередного приступа тошноты, — Просто голова болит и меня раздражает, что ветер из окна рвёт мою газету.              — Вот как, — вздыхает Рики виновато, опуская лицо в пол, — Просите, я постараюсь закончить как можно скорее.              — Не торопись, — вздыхает Чонвон, откладывая газету, чтобы потереть веки пальцами, — Не хватало ещё, чтобы ты вылетел из этого окошка и расшибся в лепешку на дорожке.              — А подобное уже случалось? — спрашивает юноша с неприкрытым ужасом и Чонвон, на секунду пойманный врасплох, заливисто смеётся, закрывая лицо свернутой газетой.              Это очаровательно, то, насколько открытым был Рики, как несдержанно выражал свои страхи и смущение. Он будто открытая книга, каждой страницей цепляющая Чонвона на крючок, заставляющая листать дальше, провоцировать сильнее, с жадным любопытством выясняя, что ещё есть на этих тонких, бережных страницах. Он манит младшего ближе взмахом руки и слуга пригибается в коленях, его лицо оказывается в жалких тридцати сантиметрах от хитрых кошачьих глаз.              — А ты видел страшные бордовые пятна на каменных тропинках, тянущихся вокруг дома, Рики? — спрашивает старший заговорческим шёпотом на чужое ухо. Слуга мотает головой, тяжело сглатывая, — Значит, либо не случалось, либо наш садовник очень талантливый мужчина.              Рики смотрит на него испуганным, полным ужаса взглядом и это заставляет Чонвона рассмеяться так сильно, его голова откидывается назад, позволяя младшему увидеть широкую улыбку и дрожащий под смуглой кожей кадык.              — Твой взгляд просто бесценен, — говорит мужчина, растекаясь по дивану. Он смотрит в потолок, пару раз коротком моргая, прежде чем снова посмотреть на юношу, — Массаж головы делать умеешь?              — Чонвон-сан… Почему Вас так тянет просить меня о чём-то смущающем, пока мои руки в грязной воде или пыли? — вздыхает Рики, сжимая влажными ладонями деревянный борт дивана. Чонвон без слов подаёт ему свой белый платок, с довольной усмешкой наблюдая за тем, как юноша покорно вытирает мыльную пену с кожи.              Слуга осторожно касается головы мужчины, его пальцы зарываются в мягкие пряди, осторожно проходясь по коже, пока он сам смотрит куда угодно, но только не на мужчину, плавящегося под его касаниями. Длинные пальцы бережно надавливают на чужой скальпы, короткие ногти проходятся по коже, заставляя приятную дрожь волной пройтись по размякшему телу. Чонвон выдыхает, тихий, довольный звук выходит из его горла, заставляя Рики закусить губу. Интересно, это всё, на что он может рассчитывать? Станет ли старший громче, если его пальцы спустятся к затылку? Надавят на напряжённые мышцы, царапнут местечко под ухом, пуская мурашки по широкой спине? Мысль о том, насколько далеко ему позволят зайти туманит голову, заставляя что-то горячее сжимать бешено колотящееся сердце.              Тонкая дверь встречается со стеной, раздвинутая резким взмахом чьей-то руки. Высокая и изящная, статная дама стояла на пороге. Её рыжие кудри волнами спускались по покатым плечам, узорами лежали на кружевном вороте дорогого платья. Её губы растянулись в обворожительной улыбки, не дрогнувшей при виде Молодого Господина, так безмятежно расслабившегося под чужими касаниями. Пальцы Рики испуганно замерли на чужой голове, ком встал поперек горла при виде знакомой. Чонвон медленно открывает глаза, равнодушным, даже немного раздраженным взглядом разглядывая вторженку.              — Вас не учили стучать, Госпожа Коуяма? — спрашивает он, выпрямляясь. Рики тут же отходит назад, возвращаясь к недомытым окнам и остывшей в ведре воде.              — Прошу прости, Господин Ян, Ваш отец сказал, что Вы у себя и я боялась Вас упустить, — щебечет женщина, закрывая за собой дверь, — Чольсу, как славно видеть тебя в новом доме, — воркует он, прежде чем сесть на стул возле туалетного столика.              Рики смотрит на неё несколько секунд, прежде, чем кивнуть головой. Так странно видеть её собранной, полной аристократической грации женщиной. Непривычно вместо привычной ему картины вальяжно развалившейся на своём сидении знакомой, закидывающей локоть на спинку стула и смахивающей сигаретный пепел на половицы, лицезреть даму, сложившую ладони на сдвинутых вместе коленях, с торчащим сумочки веером и цветочной заколкой в волосах. Она одновременно та, кого он видел всё своё детство и абсолютно чужая ему женщина, лишь отдалённо похожая на родную фигуру.              — Вы знакомы? — спрашивает Чонвон, вновь открывший свою газету. Рики замечает, как он бросает на Коуяму короткие, осторожные взгляды.              — Ну разумеется! Я часто видела его у Паков, до того как их сын скончался, — вздыхает женщина, взмахнув руками, — Отрадно видеть, что столь чудесный мальчик смог найти себе новое место, — щебечет она, утирая не пролитую слезу пальцем. Чонвон громко фыркает, не отрывая взгляда от газеты.              — Тут вы правы, Рики действительно чудесный мальчик.              Коуяма продолжает о чем-то болтать, довольствуясь редким мычанием и короткими репликами на первый взгляд равнодушного, увлеченного корреспонденцией мужчины. Рики смотрит на него украдкой, выжимая тряпку в ведре или делая вид, что разглядывает стекло на остатки разводов. Он прекрасно видит все брошенные в сторону женщины взгляды, крепкую хватку на тонких страницах газеты и подрагивающий кадык. Всё это пробивается сквозь его равнодушие, но младший не может отделаться от мысли о наигранности в чужом поведении. Осталось лишь понять, что именно старший изображает: своё к Коуяме равнодушие или же якобы потаённую заинтересованность?              

∾☆∾☆∾

      Массивные входные двери не закрываются ни на минуту, холодный ветер проходит внутрь вслед разодетым гостям, колышет пламя зажённых для вида свечей. Хисын встречает богатых Господ и их дам с широкой, вежливой улыбкой. Рики, выдернутый Ёнхвой из покоев Чонвона, стоит подле него, помогая развешивать верхнюю одежду пришедших. Он старательно душит внутренний голос, без конца пытающийся посчитать, сколько денег Рики бы смог выручить, если бы продал пару-тройку недешёвых тряпок.              — Ты слишком напряжённый, Чольсу, — фыркает Хисын ему на ухо, прежде, чем забрать пальто из рук очередной статной Госпожи. Её улыбка выглядит невероятно обворожительной, но японец едва ли может думать о миловидном лице, когда на тонкой шее незнакомки блестит целое состояние, — И не пялься на женщин, если не собираешься улыбаться.              — Есть ли вообще толк им улыбаться? — спрашивает Рики, выдавливая из себя кроткую, нарочито смущенную улыбку, заставившую незнакомку хихикнуть в раскрытый веер перед уходом.              — Всему тебя надо учить, Чольсу-я, — цыкает Хисын, выглядывая в открытые двери, чтобы убедиться, что ближайшие пару минут никто из гостей не появится, — Богатые дамочки обожают симпатичную прислугу.              — Мне-то с того что? — спрашивает Рики, пытаясь разглядеть Чонвона через распахнутые двери главной залы, — Ну поулыбаемся мы друг другу и поедут они на своих машинах обратно к мужьям да детям.              — Так в этом и суть, — ухмыляется Хисын, поправляя пиджак, заслышав тормозящую на гальке машину очередных гостей, — Можно хорошо провести время и не бояться, что кто-то узнает.              Рики удивлённо хлопает глазами, пытаясь понять, о том ли он подумал. Хотя сильно ли это должно его удивлять? Многие богатые дамы несчастны в браке. Окружённые скучной, серой жизнью украшений подле богатых супругов, они ищут что-то, что сможет скрасить их время хотя бы на короткое, сладкое время. И что может быть увлекательнее мимолётного, тайного романа? Слуга ёжится от очередного порыва ветра, коротко обнимая себя руками, когда через порог переступает новый гость.              Он ниже Рики и Хисына, но то, как уверенно он держит спину и как легко ему даётся покровительственная, но доброжелательная улыбка, вызывает у младшего ощущение, что на него смотрят сверху вниз. Улыбка Хисына приобретает какие-то новые нотки, голова склоняется к плечу, когда он кланяется незнакомцу.              — Господин Пак, как приятно видеть Вас этим холодным вечером, — тянет дворецкий, снимая пальто с чужих плеч, — Давно Вы не посещали нас.              — Что сказать, твой Господин уже много месяцев не нуждался в моих услугах, — отвечает мужчина, поправляя часы на руке. Это первый гость за весь вечер, с которым заговорил Хисын и подобная мелочь заставляет Рики задуматься, что же в нём такого особенного. Возможно, он крупная шишка? Или Хисын близок с его супругой, а с ним болтает, чтобы пощекотать свои нервишки?              — Но раньше Вы всегда находили повод посетить нас хотя бы раз в месяц, — вздыхается дворецкий, чем вызывает очередную улыбку на лице гостя.              — Дай-ка мне сигаретку, Хисын-а, — говорит мужчина, протягивая открытую лаонь в сторону дворецкого.              — Ну нет, — мотает головой Ли, заставляя Рики испуганно дёрнуться. Где это видано, чтобы прислуга Господину отказывала, пускай и чужому? — Она последняя.              — Значит с меня должок. Ну так? — ухмыляется мужчина, сверля тёмными глазами лицо дворецкого. Хисын нарочито грустно вздыхает, прежде, чем вытащить из кармана пачку дешёвых сигарет. Он достаёт последнюю, подавая её Господину Паку, прежде чем убрать пустую коробку обратно в подклад пиджака, — Ты просто чудо, Хисын-а.              Гость наконец уходит внутрь, оставляя двух слуг наедине. Дворецкий ведёт себя так, будто ничего не произошло и Рики остаётся лишь хлопать глазами, пытаясь понять, свидетелем чего он только что стал. Мужчина даже не обратил внимание на то, что Хисын был не один, словно его и не волновало, увидит ли кто-то этот непонятный, лишённый каких-либо границ разговор.              — Не только дам интересуют симпатичные слуги, Чольсу, — бросает Хисын, выходя за распахнутые двери на крыльцо. Видимо, этот гость был последним. И, судя по тлеющей между чужих губ сигарете, пожертвованная мужчине явно не была последней. Он задумчиво смотрит на возвышающиеся кроны массивных деревьев, окружающих особняк, вечерние тени придают его лицу почти печальное выражение.              Солнце уже давно село, лишь серебристый свет луны освещает подъездную дорожку и стоящие рядами автомобили. Рики смотрит на задумчивого дворецкого, на огонёк на кончике дешёвого курева. Полы его пиджака подрагивают на ветру и Рики снова морщится от холода. В отличии от старшего, я него не было с собой ничего кроме тонкой рубашки. Возможно, скажи он об этом Чонвону, тот бы одолжил ему один из своих пиджаков. Он наверняка был бы сшит из дорогих тканей, которые слуга трогал лишь вытаскивая кошельки из карманов на площадях. Материал бы, вероятно, пах Молодым Господином. Не парфюмом, ведь он его не использует, но мылом для бриться и этим едва различимым, тонким запахом сигарет, которые пачками лежат в ящике туалетного столика.              — Чольсу! — зовёт слугу знакомый голос, вынуждая обернуться и поклониться, — Закончили тут? Идём, нечего мёрзнуть, — говорит Чонвон, нетерпеливо похлопывая рукой по собственному бедру в ожидании, пока Рики подойдёт ближе.       

∾☆∾☆∾

      Вопреки представлениям Рики о том, как и что должен делать личный слуга на подобных мероприятиях, он чувствует себя не более, чем украшением подле скучающего Господина. Чонвон переговаривается с гостями, его лицо не покидает вежливая улыбка и он учтиво смеётся над абсолютно разочаровывающими шутками престарелых богатеев, прикрывая рот бокалом.              Иногда, когда незнакомцы с увлечением рассказывают что-то, размахивая руками и едва ли не сбивая с ног прислугу с закусками, свободная от алкоголя ладонь Чонвона находит своё место на пояснице слуги. Она не двигается, просто лежит там, но ощущение давления и жара заставляет спину Рики вытягиваться, словно струна, готовая вот-вот лопнуть под напряжением.              — Чольсу, принеси нам ещё закусок, — приказывает Чонвон, не отрывая полного фальшивой заинтересованности взгляда от стоящего напротив банкира.              Слуга кивает, немедленно направляясь в сторону длинных столов с канапе и тарталетками. Его поясница всё ещё горит от чужого касания и ему кажется, что жар прикосновения разошёлся аж до самой шеи и щёк. Он видит Хисына у входа в залу, скучающе поправляющего запонки на выглаженной рубашки, замечает того Господина Пака в другом углу комнаты с бокалом шампанского и несколькими дамами по обе руки.               Ёнбин разносит напитки с вежливой, учтивой улыбкой, не доходящей до цепких глаз. Рики набирает закуски на пустой поднос, взятый с высокого столика, возле которого остался Молодой Господин, выбирая лишь то, что сам был бы не против съесть. По непонятной причине сегодня Чонвона обуяла страшная паранойя, поэтому он вынуждает своего слугу пробовать каждый вид угощений, прежде, чем он хотя бы подумает взять одно для себя.              — Я клянусь Богом, если этот пацан ещё хоть раз закатит глаза на мои слова, я оболью его шампанским, — бурчит Коуяма, пристраиваясь подле Рики.              — Терпи, тебе за него ещё замуж выходить, — фыркает младший, бросая озорной взгляд на знакомую, — Мне кажется, ты ему нравишься.              — Настолько же, насколько львам нравится морковка, — огрызается женщина, залпом осушая свой бокал, — Ты должен что-то с этим сделать.              — А чего ты от меня хочешь? Подойти и сказать «Молодой Господин, Госпожа Коуяма очень-очень хочет прибрать к рукам деньги Вашего отца. Можете, пожалуйста, на ней жениться?», — смеётся Рики, оглядывая Рейку снисходительным взглядом, — Потерпи, ему просто нужно время, чтобы оттаять к тебе.              — Однако к тебе он растаял почти мгновенно, — тянет женщина, внимательно глядя на своего сообщника, — Клянусь, Нишимура, если ты решишь меня кинуть, я своими же руками закопаю всё ваше семейство.              И Рики знает, что она не шутит, он прекрасно знаком с силой её влияния. Но у него не было даже и мысли переходить дорогу человеку, протянувшему ему руку и давшему возможность выбраться из нищеты. Поэтому он лишь мотает головой, поднимая полный поднос.              — Я всегда выполняю обещания, Рейка, сама знаешь, — говорит юноша со вздохом, кивая головой в сторону увлечённого разговором Молодого Господина, — Идём, ты слишком мало разговариваешь с ним для той, кто метит в жёны.