Через тонкие двери

      Солнечный свет заглядывает в комнату через распахнутые шторы, освещает лакированное дерево мебели и поблескивает на вычищенном стекле. Где-то за окном птицы щебечут на высоких деревьях, сидят на выступах в стенах и бьются клювами о деревянные рамы. Чонвон расхаживает по просторной спальне пока Рики, словно хвостик, следует за каждым его движением, усердно запоминая каждую деталь. Он держит руки за спиной, смотрит почти услужливо, слегка склонив голову к плечу, позволяя не так давно остриженным волосам мягкими волнами касаться лица.       — Здесь, — рука указывает на широкий шкаф, из которого чуть раньше была вытащена новая рубашка, — вся моя одежда. Её не очень много, отец считает, что «переодевания» это не что-то, что должно интересовать серьёзного мужчину.       — Стоит ли мне подобрать Вам наряд на сегодня? — спрашивает Рики, чуть улыбаясь. Чонвон на секунду задумывается, смотрит сначала на резные двери гардероба, а после на чужое лицо, но мотает головой, поджимая губы. Он показывает на себя рукой и японец почти морщится, понимая, что Ян уже одет.       — Как видишь, справился сам, — поддразнивает его Чонвон, почти с гордостью распахивая полы ранее застегнутого пиджака. Рики замечает несколько криво застегнутых пуговиц и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться прямо в чужое лицо. Неужели богатые господа настолько беспомощны, что даже рубашку сами застегнуть не в состоянии.       — Чонвон-сан, позвольте? — Рики тянет руки к чужой груди, легким кивком указывает на кривую дорожку пуговиц.       Чонвон опускает глаза и за секунду его некогда довольное лицо становится очаровательно розовым, почти смущённым. Молодой Господин лишь кивает, неловко прочищая горло и слуга мягко проходится ладонями по прохладной ткани шёлковой рубашки, прежде чем ловкими пальцами зацепиться за жемчужные бусины. Одна за другой они с лёгкостью выскальзывают из своих прорезей, непозволительно быстро обнажая несвойственно смуглую для аристократа кожу. На мгновение Рики ловит себя на желании растянуть момент, продлить его хотя бы на несколько секунд. Он не отрывает глаз от представшей перед ним задачи, с интересом заглядывает за приоткрытые полы чужой рубашки. Если он коснется груди Чонвона, почувствует ли он тот же холод, что ощутил от чужих ладоней? Или она будет тёплой, почти горячей, прямо как его залитые цветом щёки?       Наконец пуговицы заканчиваются и Рики, со всей возможной неторопливостью, начинает застёгивать их обратно, в этот раз в правильном порядке. Он не пропускает ни одной из них, осторожно и бережно проводя каждую бусину в нужную прорезь, поднимаясь от низа чужого живота вверх, к широкой груди, медленно вздымающейся и вздрагивающей под случайными касаниями тёплых пальцев слуги. Чонвон стоит абсолютно неподвижно, молчит и дышит так размеренно, что японцу абсолютно не составляет труда понять, что это всё напускное. Он чувствует взгляд на своей макушке и почему-то задумывается, заметит ли Ян, если пара нижних пуговиц безвозвратно пропадут? Его мать была бы рада, если бы он сделал ей пару жемчужных серёжек.       — Готово, — произносит Рики с лёгкой улыбкой, поправляя воротник белоснежной рубашки. Он отрывает взгляд от чужой одежды чтобы заглянуть в тёмные глаза, всё так же продолжающие сверлить в нём дыры. Чонвон моргает медленно, но та едва заметная перемена в эмоциях, засевших за почти чёрной радужкой, заставляет слугу отойти на шаг назад, прочищая горло.       — Спасибо, Рики, — отвечает Чонвон, самостоятельно застёгивая несколько пуговиц на пиджаке. Юноша лишь кивает, складывая руки за спиной, — За той дверью — ванная, там есть всё необходимое для всевозможных процедур, но, если что-то понадобится, ты всегда можешь спросить у Ёнхвы, где это взять, — продолжает мужчина, рукой указывая на закрытое помещение в углу спальни. У Чонвона личная уборная? В родном доме он каждое утро стоит очередь, колотя хлипкое дерево, пока Конон не удосужится выйти наружу. А здесь у хозяев такие удобства. Хорошо, наверное, родиться с серебряной ложкой во рту.       Стук костяшек по перегородке прерывает экскурсию и Рики торопится на звук, чтобы слегка раздвинуть сёдзи и выглянуть наружу. Чонвон усаживается на диван, скучающим взглядом оглядывает такую наскучившую ему спальню, задерживаясь на брошенной комком заляпанной в бульоне рубашке. Он берёт её в руки, вертит в разные стороны, ощупывая грубую ткань. Совсем не похоже на материалы, из которых скроены его собственные вещи.       Он наблюдает за тем, как Рики чуть склоняется, видимо чтобы быть одного роста с человеком по ту сторону. Тёмные штаны кажутся чуть широкими в штанинах, прямыми трубами тянутся вдоль длинных ног, но не обнимают их, не прижимаются словно вторая кожа. Это хорошо, иначе юноше было бы некомфортно работать, но легко даёт понять, что брюки, как и рубашка, едва ли отличаются высоким качеством. Чонвон качает головой, поджимая губы.       — Рики, подойди, — зовёт он, абсолютно не заботясь о том, что прервал его разговор с другой прислугой. Юноша бросает короткий взгляд на своего Господина, бормочет извинения пришедшему, прежде чем осторожными, совсем небольшими шагами подбежать к дивану. Он ещё раз кивает Чонвону, опуская голову в пол и Ян находит чужую покорность почти умилительной, даже очаровательной, — Отдашь тому, кто за дверью, пусть выбросит, — тянет мужчина, небрежно передавая заляпанную рубашку в чужие руки.       Он смотрит на то, как пальцы сжимают ткань, пытаясь избежать ещё влажного пятна и всего на мгновение его взгляд меняет фокус, цепляясь за кусочек открывшейся кожи чужих ключиц, выглядывающий из-под повисшей из-за поклона рубашки. Чонвон не позволяет глазам задержаться, почти сразу же отворачиваясь к окну.       — Но, Чонвон-сан, у меня не так много вещей, чтобы так ими разбрасываться, — пытается возразить слуга, но тушуется, стоит ему заметить строгий взгляд Господина, возвращенный на него. Он поджимает губы и кивает, почти приседая для пущего эффекта. Чонвон взмахивает ладонью, отпуская, и он торопливо бежит обратно к двери, попутно закатывая глаза, стоит ему повернуться спиной к мужчине. Богатым мальчикам не знакома концепция стирки? Некоторые люди носят свои вещи годами и пятно от бульона далеко не повод избавляться от хорошей рубашки.       Рики снова раздвигает сёдзи, невысокая служанка смотрит на него своими большими чёрными глазами, очаровательно моргая и он мягко улыбается ей, изображая дружелюбие.       — Я передам Господину все известия и поручения от его отца, — он протягивает девушке рубашку, осторожно вкладывая её в чужие подрагивающие руки, — Эту вещь он приказал тщательно выстирать, как будет готово, просто отдайте её мне, хорошо?       Служанка быстро и часто кивает, словно раскаченная до безобразия куколка-болванка, прежде чем поклониться и торопливо уйти, скрываясь в слабо освещённом коридоре. Рики выпрямляется во весь рост, задвигает дверь обратно, прежде чем обернуться и в этот раз неторопливо вернуться к до сих пор сидящему в кресле Господину. Чонвон смотрит в окно, цепляется глазами за покачивающиеся ветки деревьев и дрожащую на ветру листву. Он выглядит спокойным, ничем не обременённым и это выражение будто отнимает несколько лет, сглаживает черты лица настолько, что Рики бы с лёгкостью поверил, что мужчина перед ним едва ли старше, чем он сам.       — Кто это был? — спрашивает он скучающе, не переключаясь обратно на японский, но опуская локоть на подлокотник и прижимаясь щекой к открытой ладони. Его пальцы мягко постукивают по скуле и виску, пока запястье давит на мягкую на вид кожу, вынуждая чужое лицо выглядеть до боли невинно даже с этим ленным, почти безразличным взглядом.       — Одна из служанок Вашего отца, — сообщает Рики, всё также держа руки сложенными за спиной, — Пришла напомнить о завтрашнем банкете.       — Я не настолько стар, чтобы забыть, — закатывает глаза мужчина, отводя глаза обратно к окну. Вероятно, он уже потерял к разговору, да и к самому Рики, всяческий интерес.       — Она также передала, что Госпожа Коуяма подтвердила своё присутствие и будет в числе гостей, — продолжает слуга, с любопытством замечая, как дрогнули мышцы на чужом лице. Он не может понять, что именно проскользнуло в чужих чертах за это несчастное мгновение, была ли это тень улыбки или раздражения, но Чонвон явно снова заинтересовался в его словах. Хороший знак?       — Рейка Коуяма? — уточняет Ян, прочищая горло. Рики согласно мычит и мужчина поджимает губы, прежде чем вернуть всё своё внимание юноше, — Полагаю, нам обоим нужно будет подобрать достойные костюмы.       — Мне тоже? — удивлённо хлопает глазами японец, показывая на себя пальцем. Губы Чонвона расплываются в улыбке, но в ней нет почти ничего доброго или поддерживающего, лишь непонятная смесь предвкушения и интриги.       — Ну разумеется. Моя собственность должна производить впечатление.

∾☆∾☆∾

      Рики идёт по узкому коридору, кончиками пальцев касаясь выпуклых орнаментов на дорогих заграничных обоях. Изображения цветущих яблонь и кустов сирени едва-едва давят на подушечки, помогая сконцентрироваться на чём-то помимо стука собственных шагов по поскрипывающим половицам. Он выходит на верхний пролёт главной лестницы, всё те же начищенные ступени и громоздкие портреты на стенах. После более длительного общения Рики всё же замечает сходство картины и Молодого Господина. Он узнаёт тяжёлый, скучающий взгляд тёмных глаз и тихое, грациозное величие статной фигуры.       О втором портрете он всё ещё ничего не может сказать, да и он мало его интересует. Гораздо большее любопытство в юноше пробуждается, когда он вспоминает о последнем, находящемся почти напротив главного входа, портрете. Утром они с Ёнхвой слишком быстро прошли мимо, но сейчас, самостоятельно изучая поместье в поисках завтрака для Чонвона, он может задержаться возле потёртой, покрытой тонким слоем пыли рамы. У него наконец-то есть возможность разглядеть получше бережные мазки и потрескавшийся лак, рассмотреть изображенную женщину.       Он уверен, что это мать Молодого Господина и дело даже не в вполне очевидной логической цепочке, но в легко узнаваемых общих чертах. Те же кошачьи глаза, похожие на бескрайнее ночное небо — одновременно полные сверкающих звёзд и холодные как мгла. Её волосы мягко обрамляют круглое лицо, розовые губы растянуты в нежную, скромную улыбку. Аккуратный нос бусинкой и едва заметные ямочки, она кажется воплощением чего-то по-женски нежного, но Рики уверен, обрежь она волосы и натяни на себя костюм, легко смогла бы позировать для портрета вместо своего сына. Одинаковая мягкость и в то же время хитрая острота делали их почти близнецами, заставляя японца думать о том, что гены Ян Пэкхуна даже не постарались победить в борьбе. И, наверное, это к лучшему, потому что Рики не мог заметить ни одной детали в лице мужчины, достойной стать частью его сына.       Юноша проводит пальцами по раме и тут же вытирает их о ближайшие шторы, видимо предназначеные для того, чтобы завешивать портреты. Одного короткого касания хватило для того, чтобы подушечки покрылись тонким, но плотным слоем пыли. Он обязательно спросит Чонвона про то, почему в доме так странно относятся к памяти о его матери. Не сегодня, но позже, когда мужчина начнёт доверять ему чуть больше, чем сейчас. Потому что на данный момент ему кажется, что Ян абсолютно ему не верит. Это не плохо, заставляет Рики задуматься о том, насколько же хорошая у богатенького сынка чуйка. Но для их плана это нужно исправлять и как можно быстрее.       Он доходит до конца лестницы, останавливается возле горшка с ярким, фиолетовым цветком. Японец не уверен, что знает его название; тонкая ножка держит крупный бутон, так и клюющий лепестками в землю, покачиваясь словно живой, засыпающий организм. Рики осторожно касается лепестков, мягкая, почти пурпурная, плоть холодит пальцы, но ощущается упругой, совсем далёкой от увядания. Значит, дело не в том, что она чахнет, но в том, что её хрупкое «тело» едва ли способно выдержать тяжесть «головы». Он оглядывается по сторонам, но не может найти ничего даже близко подходящего для его затеи. Поэтому он откладывает мысль до лучших времён, напоследок бережно оглаживая прожилки на фиолетовых лепестках.       Путь до столовой оказывается не таким простым, как ему бы хотелось, всё же хозяйская обеденная зала находилась в абсолютно других условиях. В просторной комнате почти не было мебели, лишь чересчур широкий стол в центре и множество стульев с обеих сторон. Внушительное кресло располагалось у самой дальней стены, во главе массивной столешницы и Рики не составило труда угадать имя владельца места. Массивные двери были приоткрыты лишь слегка и значительно отличались от тонких сёдзи, закрывающих спальню Молодого Господина. Словно хозяин дома больше боялся прерванного банкета, чем покушения на жизнь своего единственного наследника.       Японец не стал надолго задерживаться в дверях, в конце концов где-то там наверху Чонвон ждёт его, тоскливо уставившись в окошко и морща аккуратный нос. Он отправил Рики за завтраком, сказав, что достаточно будет просто сказать на кухне кто он и зачем пришёл, чтобы ему предоставили всё необходимое. Отходя подальше от лакированных дверей, Нишимура невольно задумался о расточительной натуре, которая присуща всем безбожно богатым людям. Будь у его семьи подобная столовая, они бы каждый приём пищи проводили за длинным столом, лишь бы не оставлять пространство без дела. Чонвон же на вопрос, не стоит ли Рики накрыть завтрак в обеденной зале, лишь закатил глаза, с усмешкой отметив, что никто и никогда не завтракает в этой комнате.       Сколько младший Ян себя помнит, отец всегда был слишком занят, чтобы проводить утро в собственном доме. Ни первый, ни второй приём пищи он никогда не проводил в кругу семьи и близких, но был почти одержим тем, чтобы все члены семьи присутствовали на ужине. Чтобы ни случилось, он всегда приезжает тогда, когда стол накрыт и, как бы сильно Чонвон не хотел избежать его компании, он был вынужден присутствовать. Когда мать была жива, выносить это было легче. Она отвлекала внимание на себя, сглаживала углы. Знала, когда и что сказать и спросить, чтобы супруг отвязался от ещё маленького сына. Вот только она давно умерла, а традиция жива до сих пор. Каждый вечер они сидят по разным краям стола, так далеко друг от друга, насколько это возможно. Чонвон старается не взорваться, словно бочка с порохом, пока отец чиркает спичками возле фитиля. Но Рики об этом пока знать не обязательно.       Кухня встречает его почти гробовой тишиной и небрежным стуком ножа о разделочную доску. Низкорослая повариха бросает взгляд в его сторону, прежде чем вытрать руки о висящее на поясе полотенце. Оно выглядит немного засаленным, почти неряшливым и в какой-то степени Рики это поражает. Разве не должна прислуга в таком месте следить за чистотой всего, что они используют для господ? Или это их небольшая попытка бунта, небольшая демонстрация власти, оставленная исключительно в кругу своих? Знает ли Ёнхва об этом, одобряет ли? Японцу думается, что после сегодняшнего женщина была бы первой, кто плюнет в тарелку Чонвона.       Повариха подходит ближе к парню, сложив руки на груди, и какое-то время просто разглядывает его, задерживаясь взглядом на дорогой рубашке, так ужасно сочетающейся с совсем не аристократичными огрубевшими ладонями. Изучающий взгляд проходится по копне чёрных волос, гуляет по бледной коже и мелким шрамам то тут, то там покрывающим её. Она ничего не говорит, видимо ожидая, что он первым обозначит себя, выкажет ей должное уважение или изъявит просьбу. Даром что он впервые её видит и знать не знает, а заслужила ли она подобного отношения. Или она очередная зазнавшаяся тётка, дорвавшаяся до мнимого контроля.       — Я слуга Молодого Господина, он попросил принести ему завтрак, — представляется Рики, низко кланяясь. Кухарка кивает в ответ, громко хмыкая, и японец ненароком думает, что всем людям в этом доме нужно поучиться манерам.       — Бери что найдешь, он всё равно ест как птичка, — говорит она с тяжёлым вздохом, уходя обратно к недорезанным овощам. Нож снова начинает стучать о доску, звук почти ритмичным эхо расходится по пустому помещению.       Рики осматривается по сторонам в поисках чего-то, что может сойти за завтрак. Что вообще нравится Чонвону? Кастрюля злополучного ярко оранжевого бульона на плите заставляет его поморщиться и испуганно отойти куда подальше. Он берёт деревянный поднос с полки, ставит его на стол, прежде чем обойти помещение кругом. Тарелка каких-то причудливых европейских вафель оказывается схвачена первой, за ней миска клубники и блюдо с парочкой ещё горячих рыб, подозрительно похожих на такояки, которые он так любил на родине. Даже если Чонвон ничего не съест, он всегда готов помочь Господину в беде и предложить свой голодный рот вместо руки.       Поднос оказывается почти переполнен но, несмотря на предупреждение о том, что ест старший мало, Рики решает, что собрал идеальный завтрак. В конце концов, возможно половина из этого даже не придётся ему по вкусу и будет отвергнута взмахом тонкого запястья. А может в нём говорит собственный голод. В конце концов, он так и не смог нормально поесть утром. Спасибо Ёнхве и этому выскочке Ёнбину, испортившему не только рубашку, но и настроение. Рики морщится от одного воспоминания о чужой ухмылке и заискивающем голосе и нее может понять, что он сделал не так. Чем заслужил такое отношение? Разве они все не в одной лодке? С другой стороны, вряд ли каждый слуга поместья является частью плана по присвоению богатств Ян Пэкхуна.       Рики берётся за ручки подноса и поднимает его над столом, когда небольшая миска винограда с грохотом опускается на потёртое дерево, заставляя его почти подпрыгнуть, выпуская свою ношу обратно на столешницу. Он поднимает глаза и тут же хочет их закатить, стоит ему увидеть блестящий насмешкой взгляд Ёнбина. Японец крепче сжимает ручки в руках, неторопливо огибает стол, чтобы уйти прочь. Слуга торопится следом, подхватив свою тарелочку, небольшие каблуки его ботинок стучат о половицы в рассинхрон с ножом поварихи и Рики почти хочется поморщиться от этой какофонии.       — Куда так торопишься, Чольсу-я? — тянет Ёнбин, немного обгоняя юношу, — будешь спешить и упадёшь. Не думаю, что Ёнхва-сонбэнним это оценит.       — Что мне она, у меня другой Господин, — фыркает Рики, начиная подниматься по лестнице. Парень идёт следом, стучит пальцами по блестящим перилам, перегрыгивает через ступени, кружась рядом. Словно хочет, чтобы юноша и правда упал, полетел вниз со всей едой и разбил голову о совсем недавно вымытую лестницу.       — Так ты и правда личный слуга Молодого Господина? — смеётся Ёнбин, останавливаясь за чужой спиной. Рики оборачивается в его сторону, смотрит сверху вниз с верхней ступени и не может понять причину чужого, пускай и короткого, но всё же смеха, — Без обид, Чольсу, но ты долго не протянешь.       — Почему же? — спрашивает японец, поджимая губы. У него уже мышцы печёт от тяжести подноса, но он лишь сильнее сжимает пальцы на ручках, стараясь успокоиться. Ему нельзя ссориться с выскочками и рисковать увольнением.       — Чонвон-щи, как бы это сказать помягче, очень сложный человек, — пожимает плечами Ёнбин, протягивая руку, чтобы смахнуть чёлку с глаз юноши. Рики дёргается, пытаясь избежать прикосновения и тот лишь фыркает, всё равно касаясь чёрных волос, — Он нуждается в полном подчинении. Поклонении, если тебе угодно. И если ты не готов целовать землю, по которой он ходит, можешь смело искать другое место.       Японец широко открывает глаза, его брови слегка приподнимаются и несколько секунд он так и стоит, замерший, с выражением нелепого удивления на лице. Он поднимает губы, размышляя. Готов ли он поклоняться старшему? Быть его преданным последователем, слугой, безропотно выполняющим каждый каприз? Может ли он быть покорной собственностью?       «Моя собственность должна производить впечатление.»       Рики не уверен. Вряд ли он способен на то, чтобы стоять на коленях, поклоняться живому человеку как божеству, глазами полными веры смотреть на чужое лицо, понимая, что вся его жизнь была, есть и будет для этого человека. Для богатого юноши, даже не владеющего им или его жизнью, но которому он добровольно отдаёт всё, что есть за ничтожной душонкой. Нишимуры не такие. Они не преклоняют колен, не присягают на верность никому. Но они готовы на всё ради денег. И если образ раболепного слуги это то, что будет ласкать Чонвоново эго достаточно для того, чтобы полностью довериться, чтобы прислушаться, когда Рики заботливо подтолкнёт его в лапы Коуямы… Рики готов целовать землю, по которой он ходит, есть с его рук и стирать колени в кровь, молясь на неприкрытых коврами половицах.       — И кто сказал тебе, что я не готов? — спрашивает Рики с лёгкой насмешкой, чуть склонив голову к плечу. Ёнбин отвечает ему тем же, поднимается на ступеньку выше, оказываясь лишь немногим ниже, чем Рики.       — Когда ты зашёл в столовую утром, как бы ты ни старался изображать покорность, я издалека заметил, что всё это притворство. Твоё желание не повиноваться, тяга к свободе буквально рвутся наружу. Почему другие не замечают того, что ты лжешь им, О Чольсу? — спрашивает слуга, ставя миску винограда на край подноса. Посуда опасно дрожит, как и руки Рики, но он лишь едва-едва пожимает плечами, заглядывая в чужие глаза.       — Каждый видит то, что хочет видеть, Ёнбин-щи. Постарайся не болтать обо мне с другими, договорились? Ты же не хочешь испортить репутацию Молодого Господина.       — И чем же слухи о тебе могут навредить ему? — фыркает Ёнбин, складывая руки на груди. Рики слегка улыбается, поворачивается спиной, чтобы уйти. Он доходит до поворота к покоям Чонвона, оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на всё ещё ждущего ответ слугу.       — Ну как же? Ничто так не отражает суть Господина как его собственность.

∾☆∾☆∾

      Слегка влажная тряпка проходится по туалетному столику, стирая едва заметные следы от высохших капель косметических средств. Чонвон всё также сидит на диване, потёртая книга в бордовом переплёте уже полчаса не покидает его рук. Он шелестит страницами, пока Рики бродит по комнате, смахивая пыль с полок и столешниц пипидастром, прежде чем протереть лакированную поверность тряпкой. Солнечный свет мягко падает сквозь распахнутые шторы, золотой час подсвечивает кружащиеся в воздухе пылинки. Японец не рискует рыться, открывать шкафчики или ящики, чтобы посмотреть, что спрятано в шкафах богатого мальчишки.       Он знает, что Чонвон не смотрит, слишком уж увлечён своим чтивом, но он не может сбросить с себя это неловкое ощущение, словно на его спине мишень или паутина, будто что-то повисло на нём, лёгкое, но в то же время прилипчивое. И как бы он не старался, он не может от него избавиться. Иногда, когда он оборачивается, чтобы снова застать старшего за чтением, это чувство пропадает. Но стоит ему вернуться к работе, оно тут как тут, садится на одежду и кожу. Будто шелест страниц вовсе не звук переворачиваемой бумаги, но шорох десятка крыльев, замирающих на его спине, затылке, руках и волосах.       — Ты всю жизнь был слугой? — спрашивает Чонвон, его рука тянется, чтобы отломить кусочек вафли.       Он почти ничего не съел, но заставил Рики попробовать каждую вафлю и пуноппан на подносе, чтобы убедиться, что их не отравили. Был ли он действительно таким мнительным или просто сжалился над юношей, живот которого пел серенады похлеще тех, что заиграли по всему дому из старых хрипящих граммофонов около полудня? Рики не знал. Но с большим рвение надкусил всё, что было на тарелках, оставив в покое разве что ненавистный виноград.       — В детстве я был подмастерьем реставратора, Чонвон-сан, — отвечает Рики немного медленно, пытаясь подобрать нужные слова на корейском, — я помогал ему по мелочи, а он учил меня ремеслу.       — Неужели? Почему же ты не получил образование? — интересуется мужчина, зажимая кусочек вафли между губ.       Он смотрит на Рики и японец ощущает его взгляд как что-то почти осязаемое, словно тяжёлая рука между лопаток подталкивающая его ближе к протираемому столику. Он краем глаза смотрит на старшего через ещё мокрое зеркало, искажённое изображение смотрит на него неразличимым телом на мягком диване.       — Откуда же у семьи работяг на такое деньги? У нашей семьи трое детей, если бы я уехал, как бы мои родители и сестра потянули всё на себе? — говорит Рики с нарочитой скромностью, опуская голову ниже, будто ему стыдно за своё простое происхождение. Словно эта история не фальш, выдумка, приукрашивающая его никчемную жизнь до подобия приличия.       — Ты единственный сын? — уточняет Чонвон, его рука снова тянется к тарелке с вафлями. Он отламывает кусочек, слишком близко к месту чужого укуса, ест его не раздумывая, ожидая ответа.       — Да, от того тяжелее. Как раз поэтому я и решил стать слугой, — говорит Рики, притворный энтузиазм в его голосе заставляет юношу звучать почти жизнерадостно, словно он простак, не удрученный жизнью трудяга с солнцем над головой и счастьем в руках.       — Это неблагодарная работа, не согласен? — тянет Чонвон, возвращаясь к своей книге.       Он удобнее устраивается на диване, Рики видит как его правая нога трётся о левую, пытаясь принять комфортное положение. Длинные пальцы бережно держат пожелтевшие листы, пока тёмные глаза проходятся по мелкому тексту. Рики не знает письменного корейского, поэтому может лишь догадываться о содержании.       — Не бывает лёгкой работы, Чонвон-сан, — отвечает Рики, покачав головой. Он уходит к кофейному столику, протирает его со всей тщательностью, пока обходя поднос стороной. Его колени упираются в пол на мягком ворсе явно дорогого ковра откуда-то из-за границы, закатанные рукава чужой рубашки давят на предплечья, — Но эта работа помогает моей семье жить честную жизнь.       — Вот как, — бормочет Чонвон, локтем упираясь в подлокотник дивана. Он прижимает левую щёку к раскрытой ладони, постукивает пальцами по скуле, размышляя, наблюдая, — покорми меня.       Рики замирает, осоловело моргает, сжимая тряпку в руках. Он поднимает глаза на скучающего Чонвона, смотрит на всё ещё полный больше чем на половину поднос. Он что, сам поесть не может? Вот же, буквально пару минут назад вафли уплетал! А сейчас покормить?       — Вы хотите, чтобы я нарезал Вам вафли? — предлагает он, его руки уже тянутся к приборам, когда Чонвон тяжело вздыхает, отбирая нож и вилку. Он открывает ящик маленькой тумбочки, прижимающейся боком к дивану и закидывает столовое серебро внутрь, тут же с звенящим грохотом захлопывая его.       — Я хочу, чтобы ты взял виноград и покормил меня им, — отвечает он медленно, взглядом указывая на нетронутую миску. Зелёные ягоды могли бы блестеть на свету, если бы вода не высохла, покрывая их едва заметными белыми разводами.       — Но у меня больше нет вилки, — хмурится юноша, его глаза то смотрят на мужчину, то снова возвращаются к еде.              — Я должен объяснять тебе, как делать твою работу, Рики-я? — тянет Чонвон с насмешкой.               Он берёт одну виноградину в руки, вертит в длинных пальцах, прежде чем наклониться над столиком и прижать её к приоткрытым губам младшего. Рики открывает рот шире, позволяя ягоде коснуться языка. Холодная кожица давит на теплую мышцу, пока прохладные подушечки чужих пальцев задевают искусанные губы. Он закрывает рот, кусает виноградину, позволяя сладкому соку разлиться по языку, взорваться непривычным вкусом до самого нёба.              — Вкусно? — спрашивает Чонвон, чуть склонив голову к плечу. Рики кивает, глотая. Он ненавидит виноград, — Твоя очередь.              — У меня все руки в мыльном растворе и пыли, — бормочет младший, опуская глаза в пол. Он ловит своё отражение в полированной поверхности, рядом с влажной тряпкой. Чонвон тихо смеётся, прежде чем достать платок из внутреннего кармана. Он тянет ладони Рики к себе за запястья, крепко сжимает, прежде чем пройтись чистой, белоснежной тканью по пальцам юноши.              — Теперь чисто.              Японец поднимается с колен, медленно огибает столик, чтобы снова упасть на ковёр, но теперь устроиться в чужих ногах. Колени старшего опасно близки к его груди, одно неловкое движение и он легко сможет выбить весь воздух из быстро вздымающихся лёгких за дрожащими рёбрами. Он берёт в руки миску, бережно поднимает одну виноградину, прежде чем протянуть её в сторону чужого лица. Рики не смотрит на Чонвона, предпочитает сосредоточиться на блестящем солнце за окном. Слуга слышит, как старший снова меняет положение. Его взгляд осторожно идёт по низу, от половиц к витиеватым ножкам дивана и выше, к левой руке, теперь упирающейся в обивку, к немного скрученному крепкому торсу, склонившемуся в его сторону.              Сперва он чувствует дыхание. Оно тёплое, касается кончиков его пальцев, едва опаляя. Затем появляются губы. Они горячие, обхватывают ягоду со всей осторожностью, слегка задевая подушечки его пальцев. Виноград исчезает быстро, но касание, словно фантом, задерживается на коже. Он слышит как Чонвон жуёт, тихо и довольно мычит, но с места не двигается, намекая продолжать. Очередная ягода оказывается в руках, всё также не глядя исчезает между чужих немного шершавых губ. Виноград подходит к концу, но старший не отстраняется, словно не съел почти полную тарелку вафель, будто он всё ещё голоден и в комнате не осталось ничего кроме несчастных ягод.              Рики берёт в руки последнюю ягоду. Упругая зелёная кожица чуть продавливается под пальцами и он вспоминает её вкус. У этого винограда нет косточек, он никогда такой не ел. Но вкуснее он не становится, он всё ещё ужасен, вяжет на языке и оставляет за собой желание запить себя водой. Слуга сглатывает, прежде чем наконец-то поднять взгляд к чужому лицу. Чонвон заправляет выбившуюся прядь за ухо, его губы поблескивают то ли от собственной слюны, то ли от сока. Рики протягивает ему ягоду и он смотрит на неё несколько секунд, приближаясь ближе. Стоит его губам сомкнуться вокруг, глаза мужчины подлетают к его собственным. Он наклоняет ещё ниже, пропускает виноград чуть дальше, к зубам и кусает вместе с чужими пальцами. Сладкий и теплый, сок попадает на кожу и Рики хочется вздрогнуть. Но всё, что он может, это затаить дыхание. Горячий язык наконец забирает ягоду, задевает подушечки пальцев, ненамеренно слизывая сок, когда старший отклоняется, довольно жуя виноград.              Он вытирает рот салфеткой и усаживается обратно, бордовый корешок книги почти полностью закрывает обзор на его лицо. Рики продолжает сидеть на коленях в чужих ногах. Слуга смотрит на лучи солнца, на проникающий в комнату след золотого часа, просвечивающий через рубашку мужчины. Он разглядывает чужое невозмутимое лицо и думает о том, как возможно собственности одновременно сидеть в ногах и кормить своего Господина с рук.              Он не знает, готов ли к подобному. Но он сделает всё, что от него потребуется, чтобы это дело выгорело. Даже если в процессе от него не останется ничего кроме роящихся в голове вопросов.