Испить эту чашу до дна

      Дурьодхана пребывал в мрачном настроении с того самого момента, когда верный слуга принёс ему новости от царя Дхритараштры: тот решил пригласить в Хастинапур Пандавов, чтобы отметить пять лет мирной жизни, когда царство Куру было варварски разделено. И именно Дурьодхана, согласно его необъяснимой задумке, должен был отправить им это унизительное приглашение. Последнее, чего хотел наследный принц, что-либо писать Юдхиштхире и с максимальной искренностью говорить, что он будет рад видеть этих выскочек у себя дома. Он не хотел этого, он не был рад и уж точно предпочёл бы не видеть их ещё столько же.       Стилус соскользнул в сторону, оставив на пальмовом листе с важным документом некрасивую линию, и Дурьодхана громко чертыхнулся, откидывая и лист, и палочку в сторону, при этом мысленно проклиная отца, Бхишму, Крипу и весь остальной Хастинапур. Эти идиоты будут, не скрывая, радоваться, когда ко двору явятся сияющие своей праведностью и добродетелью Пандавы. Бхишма в сотый раз упомянет, что разделение царства было болезненным, но верным решением, а слепой Дхритараштра, конечно же, согласится с ним, прекрасно понимая, что если бы не эта дурость, то в будущем всё досталось бы только Дурьодхане. А теперь ему когда-нибудь придётся унаследовать не великое и самое могущественное царство Бхараты, а какой-то жалкий огрызок, всего лишь половину той мощи, что хранили его предки. Пратипа или Шантану на том свете наверняка переворачивались, видя, какой беспредел творился в роду Куру.       Самое поганое во всей этой ситуации то, что Дурьодхана при всех своих возмущениях никогда не забывал, что Юдхиштхира был на год старше его и имел законные права на этот проклятый трон, так как по документам Дхритараштра, вроде как, по-прежнему был регентом, и каждый день наследному принцу приходилось просыпаться с гложущей его мыслью, что вот сегодня все вспомнят об этом, прогонят прочь его отца и засунут на трон старшего сына почившего Панду. Но на каком основании?! Со смерти дяди прошло около двадцати лет, все привыкли к правлению Дхритараштры, а Панду сам был виноват, что оставил правление на брата и ушёл в леса. Как считал Дурьодхана, после такого его вместе с сыновьями автоматически должны были поставить в конец очереди на наследование. То бишь, после Дурьодханы и его девяносто девяти братьев. Само собой, при таком раскладе корона Юдхиштхире никогда не досталась бы, а теперь ему приходилось жить с осознанием, что какой-нибудь Бхишма однажды додумается окончательно и бесповоротно встать на сторону Пандавов.       Дурьодхана потёр виски и откинулся на подушки позади себя, с неприязнью и практически ненавистью смотря на кучу пальмовых листьев и глиняных табличек, где были написаны все дела, которые ему следовало разобрать в ближайшее время и в которых он едва ли разбирался достаточно, даже будучи принцем. Что скрывать, если Дурьодхана всегда предпочитал войну и тренировки бумажной волоките, но отец был убеждён, что будущий царь обязан разбираться во всём, в том числе и государственных бумагах царства. Это была стихия Юдхиштхиры, который был правителем-писарем, а Дурьодхане это осточертело всего за пару недель, и руки тянулись взять знакомую палицу, которая удобно легла бы в руку, и отправиться на плац, чтобы размять уставшие от долгого застоя мышцы. Двух часов в день ему было слишком мало, но и на это Дхритараштра отвечал, что в его возрасте, будучи слепым, успевал и работать, и тренироваться, и общаться с Панду в свободное от дел время. Хотелось бы Дурьодхане верить, что из-за слепоты отца именно его младший брат когда-то выполнял роль писаря, пока не стал царём, заняв место Дхритараштры. Весь род Панду, начиная с него самого, состоял из сплошных воров и мерзких праведников, от которых Дурьодхану уже тошнило. А теперь ещё как-то надо было написать письмо этому Юдхиштхире.       Взяв чистый лист, ювараджа задумчиво повертел его в пальцах, а затем снова откинул от себя, как что-то невероятно раздражающее и неприятное, как какую-то случайно попавшую в руки гниль. Отец ведь мог попросить Видуру сделать это, — мог! — но предпочёл загрузить этим своего первенца, которому, разумеется, больше нечем было занять свой и без того забитый график. Точнее, время написать одно небольшое письмо с приглашением, без сомнения, было, но Дурьодхана попросту пытался оттянуть тот момент, когда придётся подбирать вежливые слова, чтобы не «обидеть кузенов и не вызвать военный конфликт». Уж лучше бы началась война — воевать Дурьодхана и умел, и любил, а переговоры в список его сильных сторон никогда не входили. Это было прерогативой какого-нибудь Викарны, который вечно сидел в своих бумажках и всё пытался реформировать судебную систему Хастинапура, будь она неладна. Лучше бы занялся чем-нибудь полезным, как любой нормальный кшатрий, а вместо этого всё время рылся носом в какой-то пыли и пытался доказать Дурьодхане, что от этого была польза. Недаром большая часть братьев его недолюбливала.       Викарна… Вот кто, как всегда, будет рад приезду Пандавов и начнёт говорить что-нибудь про то, как это было правильно, как им и правда следовало налаживать с ними отношения. Тьфу. Иногда Дурьодхане казалось, что его второй брат и третий сын Дхритараштры был им вообще не родной. Разве мог Каурава быть таким… правильным? Да ещё и вставать на сторону Индрапрастхи? Когда несколько месяцев назад Викарна предложил получить изучить судебную систему Индрапрастхи, то наследный принц едва удержался, чтобы не наорать на него за такие предложения. Они сотни лет жили по этой системе и прекрасно справлялись, а что могло им предложить царство, построенное на бывшей пустоши с клочком леса, где когда-то кишели наги? Да ничего! Слушая такие предложения Викарны, Дурьодхана то и дело задавался вопросом, не подменил ли кто в детстве детей. Может, он был ещё одним тайным сыном Панду, которого подкинули не в ту семью? Потому что к этим святошам из Индрапрастхи он был куда ближе, чем к собственным братьям. Как бы то ни было, Викарна оставался братом Дурьодханы, и тому приходилось если не каждый раз, то хотя бы иногда вступаться за него, если кто-то из братьев начинал переходить черту в общении с ним. Несмотря на все его качества, которые наследный принц считал недостатками, Викарна обладал великолепным умом и был полезен Хастинапуру, даже если иногда не хотелось этого признавать, и благодаря этому Дурьодхана не имел права закрывать на него глаза и полностью отказаться защищать его. Может, стоило позвать его прямо сейчас и приказать именно ему написать приглашение для Пандавов? Он явно справился бы с этой задачей в разы лучше.       Не успел Дурьодхана достаточно обдумать эту мысль, как дверь открылась. Без стука к нему имели право входить всего несколько человек, и сейчас это был тот, кому ювараджа доверял практически с самого своего рождения, когда только научился ходить и узнал, что у него есть дядя, родной брат его матери Гандхари.       Шакуни был мужчиной средних лет, и даже в его внешности сквозила едва уловимая, но при этом отчётливая угроза, словно напоминая всем, с кем он общался, что ему не следовало переходить дорогу. Дядя всегда ходил неторопливо, размеренно, что иногда раздражало Дурьодхану, который был быстрым и порывистым, передвигаясь даже в чужих владениях широкими шагами, будто всё вокруг принадлежало ему одному. Черты лица этого хитрого и опасного человека были резкими и даже угловатыми, а особенно бросались в глаза кривые зубы, что придавало его улыбке что-то хищное и тревожное.       — Дитя моё, у тебя на лице написано, что весь мир ополчился против тебя, — усмехнулся Шакуни в усы, проходя вглубь комнаты и опускаясь на подушки возле окна, где на небольшом столике стояло недопитое с утра вино. — Я уже наслышан о том, что махараджа дал тебе задание. Написать чудесное приглашение Пандавам, чтобы они осветили своими лицами этот мрачный древний дворец.       — Довольно, дядя, — резко почти рявкнул Дурьодхана, но тут же понизил голос, вспомнив, с кем разговаривал — Шакуни прощал ему многое, но терпеть не мог неуважения даже с его стороны. — Да, мне нужно пригласить Пандавов. И подумать только, ради чего! Чтобы отметить мир, полученный благодаря разделению царства! Что это, если не насмешка отца и Бхишмы?       — Великий Бхишма боится их, — задумчиво сказал царь Гандхары, беря чистый кубок и наполняя его вином. — Южные виноградники из Матхуры?       — Восточные, — буркнул Дурьодхана, вновь беря в пальцы стилус и пальмовый лист. — Из Анги. Карна привёз несколько дней назад. Что ты имеешь в виду под «боится их»? Это же Бхишма! Ему эта кучка нахалов с амбициями на один укус.       — Не забывай, мой дорогой, что у них есть Арджуна с Гандивой, Бхима с нечеловеческой силой, Юдхиштхира с весьма… Прозорливым умом, хоть он и может казаться наивным дураком, а ещё эти младшие, близнецы, о которых, я уверен, родная мать почти ничего не знает — настолько они скрытные, — Шакуни отпил вино и заметно поморщился. — Твой Ангараджа в своей дыре выращивает приторную сладость. Тут не хватает терпкости.       — Зато оно крепче, — наследный принц тупо смотрел на лежащий перед ним лист, но потом уже в который раз за день с отвращением отодвинул его от себя и потёр виски. — Самое то, когда нужно пригласить Пандавов на свою территорию. Что касается их способностей, то Арджуна не стоит и шестнадцатой части Карны. Да и Бхишмы тоже. Гандива? Подумаешь! Мой друг Карна обладатель прекрасного лука Виджая, а Бхишма владеет Брахмастрой, Пашупатастрой и другими астрами! Разве может Арджуна даже со всем своим арсеналом бросить вызов Карне, Бхишме или даже Дроне, своему гуру? Он скорее умрёт, чем поднимет против него оружие. Мы бы могли спокойно одолеть Пандавов в битве, чем заниматься… Вот этим всем, словно мы когда-либо сможем стать семьёй. Мне достаточно девяносто девяти братьев, и я не нуждаюсь в ещё пяти.       — Ты слишком полагаешься на других, дитя моё, — неодобрительно покачал головой Шакуни и отставил кубок с вином в сторону. — Бхишма будет тянуть до последнего, лишь бы не трогать тех, кому он симпатизирует больше, чем тебе, а Дрона и сам не захочет воевать с любимым учеником, ради которого даже приказал бедному Экалавье отрезать себе палец, а мальчик просто хотел учиться. Что касается Карны… Он ненадёжен и склонен к сомнениям. Этот сын возницы, которого ты…       — Дядя! — Дурьодхана выпрямился, и в его взгляде мелькнула искра ярости, способная заткнуть даже царя Гандхары. — Он мой лучший и единственный друг. Не смей поливать его грязью. Да, может, он и родился в семье возницы, но при этом был благословлён самим Сурьей и по моей воле стал царём Анги. Карна ненавидит Пандавов так же, как и я, поэтому, когда придёт время натянуть лук и пробить Арджуне череп, то его рука не дрогнет. Я верю в него и знаю, что он всегда будет на моей стороне.       — Лучшие друзья — привилегия для дураков, — фыркнул Шакуни, постукивая пальцами по столику и не сводя глаз с племянника. — Сегодня они прикрывают тебе спину, а завтра — вонзают в неё клинок. Держи своего Карну рядом, коли он так тебе нужен, но не теряй бдительности и помни, что друзей не существует. Есть союзники и враги, и пока что он твой союзник, потому что благодарен тебе за данный ему статус, который позволил ему выбраться со дна. От него может быть… Польза в будущем, если он хотя бы на минуту забудет о том, что нет нужды постоянно жить по дхарме.       Дурьодхана взглянул в хитрые и слегка прищуренные глаза дяди, после чего отвёл взгляд, опустив его на один из браслетов на своей руке, который как раз был подарком Карны на какой-то то ли день рождения, то ли другой праздник — он не помнил повода, но ценил это украшение больше других, потому что оно было подарено дорогим ему человеком.       — Допустим, — медленно кивнул Дурьодхана, не столько соглашаясь, сколько давая возможность для дальнейшего обсуждения. — А что насчёт любви? Её, выходит, тоже не существует?       — Мой мальчик! — всплеснул руками Шакуни, едва не сбив несчастный кубок вместе с кувшином. — Мой милый наивный мальчик! Я мог ожидать подобных вопросов от твоего брата Духшасаны — он умом не блещет, — но уж точно не от тебя! Мне всегда казалось, что ты далеко не из тех, кому нужна любовь, потому что есть вещи куда важнее пресловутых чувств. Да и разве в нашем мире она существует?       — Пресловутых? — выгнул бровь Дурьодхана. — Я не говорю, что гонюсь за любовью — мне это действительно сейчас не нужно, — но чтобы ответить на твой вопрос, дядя, достаточно взглянуть на моих родителей.       — Не смеши меня, мой дорогой, и не обманывай самого себя красивой картинкой, — отмахнулся царь Гандхары, всем своим видом показывая, что услышал нечто то ли безумно глупое, то ли просто по-детски наивное. — Ты в самом деле считаешь, что моя драгоценная сестра, твоя мать, вышла замуж за твоего отца по собственному желанию? Разумеется, нет! Великий Бхишма похитил её, чтобы сделать женой убогого слепца, хотя в то же время рядом находился зрячий и не менее достойный Панду! Безусловно, он был тем ещё правильным занудой, как и его щенки, но хотя бы видел. Или, может, ты думаешь, что твой отец сразу полюбил Гандхари? Нет! Он был в ярости, когда она дала свой обет и навеки завязала ради него глаза, отказавшись от зрения! Да, со временем они нашли покой, но это всё такой же политический союз, не более.       — В таком случае и меня бы тут не было, — сухо заметил Дурьодхана, скрестив руки на груди, и его и без того недовольный взгляд потемнел ещё сильнее. — Что же это, если не судьба?       — Тебе и так было суждено родиться, — снова махнул рукой Шакуни, доставая откуда-то из складок одежды игральные кости и подкидывая их в руке. — Сам знаешь: твоей матери Шивой был вручен дар, чтобы она родила сотню сыновей. Я ведь всегда желал своей любимой сестре счастья, а теперь вынужден смотреть, как она уже почти тридцать лет ходит с завязанными глазами.       — Ладно, а что насчёт твоей жены, дядя? — поинтересовался ювараджа, следя взглядом за движением костей в его руке.       — Арши? — Шакуни почти равнодушно пожал плечами. — Она хорошая жена, родила мне двоих сыновей, а большего от неё и не требуется. Я женился на ней, потому что тогда это был выгодный союз. Понимаешь, дитя моё? Нет ни друзей, ни любви — это просто фикция и красивые слова, в которые многие ошибочно верят, а потом жалуются, что их предали. Поэтому я и говорю, что тебе давно пора жениться, а любовь… Ну, может, чуть позже придёт привязанность, или хотя бы не будет отвращения, что уже неплохо. Твоя жена — это в первую очередь мать твоих сыновей, которые — твоя сила и продолжение твоего дела.       — Да что ты? — хмыкнул Дурьодхана. — То есть Улука и Врика не просто бестолковые пьяницы и похабники? Я и не знал, что у них есть какие-то особые таланты от тебя, которые передались по наследству.       — Мы сейчас говорим не о них, — мгновенно сменил тему дядя, отчего Дурьодхана невольно почувствовал какое-то приятное злорадство. — Все эти истории о Нале и Дамаянти, Агастье и Лопамудре, Чьяване и Суканье — самые обыкновенные выдумки для детей, чтобы те видели так называемые примеры, на которые им следует ориентироваться. К слову сказать, даже Панду женился ни разу не по любви. Кунти, эта деревенщина из Ядавов, была единственной подходящей невестой, когда ему срочно требовалось жениться, а Мадри и вовсе упросила своего отца выдать её замуж, когда Панду помог их царству выиграть войну. Решила, что станет царицей Хастинапура, а в итоге почила вместе с дураком-мужем в лесу.       — Хорошо, я понял, — смиренно поднял ладони вверх Дурьодхана, которому просто не хотелось начинать длительный спор ещё и об этом, когда и без того хватало проблем. — Лучше скажи, как мне вести себя, когда приедут Пандавы. И что мне написать, чтобы это… Выглядело вежливо.       — Вообще поэтому я и зашёл к тебе, — глаза Шакуни тут же загорелись, и он наклонился вперёд, чтобы быть ближе к племяннику. — У меня появилась одна идея, которая тебе понравится.       — Так, — Дурьодхана инстинктивно подобрался. — Только чтобы хоть в этот раз всё сработало, а не как обычно.       Наследный принц Хастинапура слишком хорошо знал, что большинство идей дяди хоть и казались хорошими, но зачастую проваливались почти сразу же по одним богам понятным причинам. То Видура окажется слишком вовремя не в то время не в том месте, то Бхишма что-то заподозрит и предупредит внуков, то они сами каким-то магическим образом умудрятся избежать самой хитроумной ловушки. За столько лет было уже несметное количество попыток избавиться от сыновей Панду, и один план рушился за другим, будто Пандавов охраняли какие-то высшие силы. А план с Лакшагрихой в Варанавате был великолепным… Если бы только исполнение Пурочаны не подкачало, то всё могло бы получиться.       — Пандавы приедут на несколько дней, — Шакуни понизил голос до заговорщического шёпота. — Они будут со всеми общаться, Юдхиштхира параллельно, конечно же, не упустит возможности провести какие-нибудь переговоры. При этом…       — Погоди, а что, если они в принципе откажутся ехать? — вдруг перебил его Дурьодхана, впервые подумав о самом логичном варианте, когда кузены получат приглашение. — Зачем им ехать туда, где им очевидно будут не рады и, скорее всего, снова попытаются навредить? Юдхиштхира в своей манере до омерзения вежливо ответит, что они очень признательны за такое внимание к ним, но, увы, у них столько дел, что они вообще никак не могут почтить нас своим присутствием. На их месте я бы так и сделал, зная, что меня тут терпеть не могут, а приглашение отправлено просто потому, что так требует этикет.       — Не смей перебивать меня! — пристыдил его Шакуни, тут же снова понизив голос. — Юдхиштхира на то и Юдхиштхира: он не сможет отказаться, потому что дхарма царя и хорошего племянника не позволят ему проигнорировать такой жест со стороны Хастинапура, когда он и сам всё стремится к своему миру. Однако они все, особенно его братья, будут насторожены, ожидая ловушки или подвоха.       — Да, и из-за этого у нас опять ничего не выйдет, — раздражённо выплюнул Дурьодхана, машинально напрягаясь, и под кожей заиграли мощные мышцы, свидетельствующие о большом количестве серьёзных тренировок. — Бхима, даже при всей его прожорливости, будет смотреть на всех так, будто и их слопать готов; Арджуна будет держать в руках свой чудесный лук, глядя на меня и моих братьев с этим своим высокомерием, чтобы все в очередной раз увидели, что он считает себя лучшим во всех трёх мирах; близнецы… Эти два неразлучных братца будут шептаться между собой, обсуждая всех, кто попадётся на глаза, и хихикать. Разумеется, ведь Сахадева считается самым умным, а Накула — самым красивым! Этот разукрашенный павлин и его брат-мудрец… Чтоб их…       — Я думал об этом, — кивнул Шакуни, покручивая кости в пальцах, а затем кидая их на пол прямо рядом с Дурьодханой так, что выпало двенадцать — наивысший результат. — Я слышал, что Юдхиштхира не одобряет азартные игры, однако если ему предложит сыграть родственник — царь или наследный принц, — то отказаться он не сможет, потому что если сделает это, то проявит неуважение и оскорбит дом, который с такой радостью пригласил его в гости. К тому же, игра в кости — это такой же поединок, как и битва, а Юдхиштхира хоть и предпочитает сидеть среди законов из свитков, но остаётся кшатрием, и отказ будет означать бесчестие. Он же Дхармараджа, а это навредит его безупречной репутации куда больше, чем если он согласится и проиграет что-нибудь незначительное. Да и не только его, а репутации всех Пандавов! Решение их царя отразится и на них, а Арджуне с его гордыней было бы очень неприятно, если бы после этого в других царствах на него начали смотреть косо, и Юдхиштхира понимает, как много для его брата значит слава великого героя. Мы сделаем всё так, чтобы любой отказ так или иначе выглядел слабостью или нарушением этикета, а сама игра при всех её… Особенностях считалась достаточно легитимной, чтобы никто не смог просто так остановить её.       — Ну игра, и что с того? — непонимающе спросил Дурьодхана, поднимая одну из костей и рассматривая её. — Не думаю, что Юдхиштхира согласится на высокие и значимые ставки.       — Он горд, — пояснил царь Гандхары. — Как и любой из рода Куру, хоть может и не показывать этого. Мы начнём с вещей и простых драгоценностей, одежды, колесниц и золота. Ничего особенного, что бы не ставили на таких играх. Юдхиштхира не обеднеет от потери нескольких тряпок или побрякушек. Тем более, я планирую дать ему пару раз выиграть, чтобы он увидел, что всё честно. Потом он начнёт проигрывать всё чаще, и мы будем благосклонно давать ему шанс отыграться, чтобы он не смог взять и отказаться от нового вызова. Так мы перейдём к личным владениям вроде деревень. Да, тут он может всё-таки попытаться уйти с игры, но мы должны надавить на него, заставить продолжать, чтобы он начинал всё сильнее нервничать и делать всё больше ошибок. На игре будет присутствовать много важных людей, и Юдхиштхира, дорожа своей драгоценной репутацией, которая ему, как молодому правителю нового царства, жизненно необходима, будет вынужден играть дальше, понимая, что отказ станет для него равносилен полному проигрышу. И вот на этом моменте мы переходим к самому главному. Юдхиштхира потеряет всё, что у него есть, кроме любимых младших братьев. Коли он ими гордится, то согласится поставить и их на кон, одного за другим, чтобы доказать, что он великий царь и хранитель дхармы, который не боится риска и верит, что такие ставки принесут ему удачу. В конце концов ему придётся поставить самого себя, и так все Пандавы станут твоими рабами на веки вечные. Ну или лет на тринадцать — это как тебе угодно будет.       — Это… Рискованный план, — засомневался Дурьодхана, хотя что-то тёмное уже ворочалось в душе, наполняя её опасным предвкушением. — Что если Юдхиштхира не будет проигрывать так много, как нам нужно?       — Мой дорогой, ты недооцениваешь своего дядю, — сощурился Шакуни, подбирая вторую кость, сжимая её в руке и с любовью рассматривая. — Они были сделаны из бедренных костей моего отца, поэтому всегда послушны мне, выкидывая то число, которое мне нужно.       Услышав это, Дурьодхана невольно откинул кость на стол, подальше от себя, и почувствовал, как к горлу подступила внезапная тошнота. Не то чтобы он не видел трупов на поле боя, где в рваных ранах были видны раздробленные кости и хрящи, но от осознания, что он только что держал фактически останки собственного деда… Это было слишком даже для него, и что-то подсказывало, что такое было на грани с адхармой. Шакуни же, якобы и не замечая его реакции, спокойно забрал отброшенную в сторону кость и ласково погладил её рукой, и Дурьодхану тут же перекосило, но как только дядя взглянул на него, то наследный принц поспешно натянул на лицо откровенно фальшивую улыбку.       — Твоё отношение к этому сейчас не имеет значения, — сказал Шакуни, пристально смотря на него. — Главное, что благодаря этому мы без проблем одержим победу над Юдхиштхирой, потому что они слушаются только меня.       — Ты прав в том, что он вряд ли откажется из-за своей дхармы, — кивнул Дурьодхана, продолжая с неприязнью поглядывать на кости и незаметно, просто на всякий случай, вытирая руку о край своего дхоти, хотя никаких следов мяса или чего-то подобного на них, само собой, не было. — Однако в зале будут присутствовать мой отец, Бхишма, Видура… Кто-нибудь из них по-любому вмешается и скажет, что всё это противоречит дхарме, и потребует немедленно прекратить игру. Особенно, когда дойдёт до ставки Юдхиштхиры на своих братьев.       — Если кости будут желанием твоего отца, махараджи Хастинапура, то никто и слова не скажет, — улыбнулся царь Гандхары, но в этой улыбке не было ни грамма тепла — только сплошной лёд, как на вершинах Химавана. — Я позабочусь об этом. Будет несложно убедить его предложить Юдхиштхире игры, и ты можешь помочь, сказав ему, что очень хочешь сыграть с кузеном, чтобы… Вспомнить и поддержать братские узы. А когда всё начнётся, то уже будет поздно что-либо менять. Во-первых, твой отец уже даст слово, разрешив игры, а если решит остановить их просто так, то это будет равносильно тому, если бы Юдхиштхира не принял вызов. Во-вторых, он слаб, мой дорогой, и очень привязан к тебе. Если Дхритараштра захочет прекратить игру, то мы убедим его продолжать. Он достаточно ведомый, чтобы это не вызвало у нас никаких трудностей.       Дурьодхана подумал и кивнул, хотя на долю секунды подумал о том, что использовать собственного отца для выполнения своего плана было… Как-то неправильно. Но стоило ему вспомнить, что благодаря этому он может получить Пандавов — этих чёртовых праведников и вечную занозу! — в качестве личных рабов, как все сомнения тут же пропали. В конце концов, Дхритараштра был стар и не всегда понимал, что было лучше для царства.       — Что касается Великого Бхишмы… — продолжал Шакуни. — Не забывай, что он связан решениями царя, даже если ему что-то не нравится. Он не может напрямую приказывать Дхритараштре. Советовать — да, но окончательное решение всегда остаётся за твоим отцом. Бхишма, как я подозреваю, с самого начала будет не одобрять эту игру, но он поклялся служить трону Хастинапура — вот пусть и служит, поддерживая царя, как и предписано ему его дхармой.       Ненадолго задумавшись, Дурьодхана снова подтвердил слова дяди кивком. Питамаха, как подозревал наследный принц, всегда недолюбливал его, отдавая предпочтение Пандавам, однако Дурьодхана никогда бы не признался, что в глубине души всегда любил дедушку и хотел хотя бы раз в жизни увидеть в его глазах тот же свет при взгляде на него, что и в те моменты, когда он смотрел на сыновей Панду. Но это, видимо, было невозможно, и Дурьодхана уже успел смириться с тем, что всегда будет позором семьи для Бхишмы, который, может, и верен трону, но точно не молодому наследнику.       — Видура же, в отличие от Бхишмы, не боится открыто выражать своё мнение, — скривился Шакуни, когда речь зашла о Кшаттри. — Он, пожалуй, единственный, кто может влезть не в своё дело, пытаясь убедить твоего отца приказать остановить неправедную игру, в которой Пандавы всё потеряют. Но он главный министр и советник, а не царь, поэтому напрямую отменить решение Дхритараштры не сможет, а уж с махараджей мы как-нибудь справимся. Даже Видура не имеет права зайти слишком далеко в своих убеждениях, нарушив иерархию и бросив вызов самому царю, пускай и брату. Если же он всё-таки пойдёт на это… Всегда можно напомнить, что ему оказали большую честь, когда позволили сыну шудры не только жить при дворе, но и занимать такую должность. Может, эти слова заставят кого-нибудь усомниться и в нём, но это крайний случай, потому что переспорить Видуру будет… Сложно даже мне.       На губах заиграла презрительная усмешка. О да, дядя Видура всегда был голосом совести этого царства, и Дурьодхана был наслышан о том, что прямо во время коронации Дхритараштры он вылез с упоминанием какого-то документа, согласно которому слепой не мог стать царём. Из-за этого в тот день короновали не его, а Панду, из-за чего и сам Дхритараштра, и Дурьодхана, узнав об этом, подумали, что это наверняка было заговором младшего брата, который хотел заполучить трон и воспользовался помощью самого мудрого и близкого на тот момент человека, то есть Видуры. Дхритараштра, вроде как, никогда не питал к нему особо нежных чувств, но был вынужден прислушиваться к его советам, как к словам главного министра. Тут оставалось надеяться, что убеждений Шакуни будет достаточно, чтобы перевесить слова Видуры, когда тот попытается уговорить брата остановить игру.       — С этими тремя всё ясно, — довольно подтвердил Дурьодхана, мысленно прокручивая в голове кадры своей скорой победы, — но что насчёт гуру Дроны? Он обожает Арджуну, а когда тот станет рабом, то это будет унизительно и для него в том числе. Его лучший ученик будет кому-то прислуживать как последний шудра.       — Дрона, может, и обучал всех вас, в том числе и Пандавов, но он состоит на службе у царя Дхритараштры, — хмыкнул Шакуни, ни на секунду не задумавшись, как будто уже давно обдумал даже этот вопрос. — Если он вмешается в игру, оспорив решение царя, то это будет также считаться неуважением к власти. Дрона формально всегда относился ко всем своим ученикам одинаково, но мы-то знаем, что это не так, верно? Если на собрании он будет открыто симпатизировать Арджуне или всем Пандавам, то это поставит под сомнение его профессиональные навыки как гуру, у которого не должно быть любимчиков. Дрона, мой мальчик, самая меньшая из возможных угроз, потому что он связан по рукам и ногам, понимая, что любое слово в защиту Пандавов может быть истолковано против него.       Те сомнения, что ещё оставались внутри, при этих словах ушли окончательно. Если дядя был так уверен, что никто не сможет защитить Юдхиштхиру от позора, значит, так оно и было, а Дурьодхана не имел права упустить такой шанс. Пять лет половина его царства была в руках этих святош, но настало время вернуть то, что принадлежало ему по праву рождения и было вероломно отдано кузенам собственным отцом.       — Но есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить, — снова привлёк его внимание к себе Шакуни, увидев, что племянник уже полностью погрузился в свои мечты. — Это касается твоего… друга. Царя Анги.       — Мы это только что обсудили, дядя, — отрезал Дурьодхана, поднимаясь с подушек и потягиваясь во весь свой внушительный рост. — Карна на моей стороне. Он ненавидит Пандавов не меньше меня и не станет возражать.       — Тем не менее советую тебе намекнуть ему, чтобы придержал свою дхарму при себе, пока игра не кончится, — Шакуни тоже поднялся, направляясь к двери. — Подумай о том, кого ты считаешь своим щитом. Он подведёт тебя в тот самый момент, когда будет нужнее всего. Я же пока позабочусь о том, чтобы подготовить твоего отца к этому решению. И не забудь написать письмо Пандавам с тем теплом, на которое только способен, но не переигрывай. Они знают, что ты не из тех, кто будет лебезить перед ними, поэтому… Оставайся в письме собой, но относительно вежливой версией, чтобы твой тон не вызвал ненужный нам военный прецедент. Помни: от этого зависит не только их приезд, но и то, что случится дальше. Если ты хочешь добиться успеха, то внеси в это свой вклад и не заставляй всё делать только меня.       Царь Гандхары в последний раз кивнул ему — скорее для галочки, чем из уважения перед наследным принцем, — и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. С той стороны не было слышно даже удаляющихся шагов, хотя Дурьодхана точно знал, что дядя ушёл. Он умел делать это так тихо, что часто появлялся в тот самый момент, когда его никто не ждал, и говорил о крайне интересных и непубличных вещах. Поэтому Шакуни знал все дворцовые сплетни и не без удовольствия использовал их в своих целях. Так, он недавно якобы случайно подслушал диалог Дхритараштры и Викарны, в котором царь уверенно ответил сыну касательно его реформы судебной системы, что система, созданная ещё при Пратипе, работает идеально и не требует никаких обновлений. Викарна пытался доказать, что это было больше ста пятидесяти лет назад, но Дхритараштра, убеждённый всё тем же Шакуни, что всё в порядке, едва ли прислушался к нему. Когда Дурьодхана узнал об этом, то откровенно порадовался, что и у их чудесного законника не всё получалось так, как он планировал.       Дурьодхана окинул взглядом свой стол с так и не начатым письмом для кузенов, но решил отложить это хотя бы до вечера и сперва немного проветриться. Ему нужно было хорошо обдумать, что и какими словами он напишет — это было куда сложнее, чем казалось. И тем не менее сделать это был обязан именно он. Но сперва ювараджу ждал сад или, может, плац, если появится желание малость потренироваться до ужина.       Покинув свой кабинет, Дурьодхана отправился прямиком во внутренний двор, где находилась одна из главных гордостей Хастинапура: огромный сад с кучей экзотических растений, которые привозили сюда в течение многих поколений, начиная с самого царя Хастина, великого основателя города. Здесь росло множество разнообразных деревьев, создающих своими ветвями благословенную тень и прохладу: ашоки, кадамбы, париджаты, таману, смоковницы. Был тут и очень редкий белый сандал, который на севере не встречался, и ходила легенда, что много лет назад его привёз откуда-то с юга царь Шантану, чтобы порадовать свою молодую жену Гангу, которая тогда носила под сердцем их первенца. В пруду уже цвели фиолетовые и оранжевые лотосы, окраска которых едва ли ещё встречалась в дикой природе, и Хастинапур был одним из немногих мест, где можно было ими полюбоваться. Не просто так приезжающие с визитами цари других царств никогда не упускали возможности посетить сады этого города и восхититься ими.       Тут же рос и олеандр, зачем-то привезённый кем-то прямиком из Индрапрастхи. Как будто им своих растений мало было, чтобы ещё и от не самых приятных соседей что-то брать. Дурьодхана презрительно скривился, смотря на нежно-розовые цветы. После того, как Индрапрастха очень быстро стала не только одной из самых богатых, но ещё и самых роскошных частей Бхараты, тут и там то и дело шептались, что её красота в сто раз превосходила Хастинапур. Мол, их сады были ещё гуще и краше, а Арджуна из своих поездок привозил не меньше, а то и больше редких растений, чтобы порадовать старшего брата, который ценил прекрасное. Даже в этом они умудрялись выглядеть в глазах всех лучше.       — Друг мой, кажется, ты готов прожечь взглядом дыру на этом несчастном олеандре. Уж не знаю, чем он заслужил такую страшную участь, но это всего лишь растение, откуда бы его ни привезли.       Напряжение, скопившееся в плечах, немного спало, стоило Дурьодхане услышать знакомый, чуть насмешливый голос человека, которому, вопреки мнению дяди, он безоговорочно доверял все свои мысли и доверил бы жизнь, появись в этом необходимость. Наследный принц повернулся, слегка улыбнувшись Карне, и в этой улыбке не было его обычной надменности или холода — только чистая и ничем не прикрытая искренность. Честно говоря, даже с дядей он почти никогда не мог позволить себе такой свободы, как с этим мужчиной, который до сих пор оставался в глазах всех сыном возницы Адиратхи, которому просто очень повезло найти благосклонность принца из рода Куру. Разумеется, незаслуженно, по мнению большинства.       А по внешнему виду Карны и нельзя было сказать, что он не царских кровей: его дхоти было сделано из тончайшего шёлка шафранового цвета из Ванги, приправленного каплей охры, по нижней кайме которого шла искусная вышивка золотой нитью, формирующей собой крошечные солнечные диски. Его уттария была подобрана в цвет к дхоти, но более глубокого и насыщенного цвета, и по полю ткани были изображены золотые то ли языки пламени — знак почтения Агни, — то ли снова солнечные лучи — символ Сурьи, его божественного, как поговаривали, отца, хотя сам Карна предпочитал избегать этой темы, не отрицая, но и не подтверждая. Дурьодхана подозревал, что его друг хранил в себе достаточно тайн, которые могли многое изменить, если бы всплыли наружу, но он слишком ценил их дружбу, чтобы допытывать Ангараджу вопросами, на которые тот мог не только не ответить, но ещё и от него отгородиться: Карна крайне не любил, когда кто-то совал нос в его прошлое, если он сам не заводил об этом разговор, который был готов поддержать.       — Карна, — Дурьодхана кивнул ему, пока тот сложил руки в приветствии. — Рад тебя видеть. Я слышал, ты сегодня с утра пораньше успел дать несколько уроков новобранцам. Что, есть среди них хоть кто-то талантливый?       — Смотря с какой стороны посмотреть, — легко усмехнулся Карна, удобнее перехватывая уттарию. — Если сравнивать со мной, то пока что потенциала нет ни у кого, а если с тобой или хотя бы с Духшасаной, то достойные есть, хоть и не в обозримом будущем.       — А ты знаешь, как оскорбить вежливо, царь Анги, — фыркнул Дурьодхана, но без капли злости — на этого человека ему сложно было даже обижаться по-настоящему. — Впрочем, ты прав: стрелок из лука я весьма посредственный, в отличие от тебя.       Дурьодхана лёгким кивком указал на едва заметную тропинку между двумя ашоками, предлагая ему немного прогуляться, на что Карна тут же с радостью согласился, поравнявшись с ним, и теперь они шли плечом к плечу. Забавно, но ни с кем из родных братьев наследный принц не был настолько же близок, как с этим человеком, даже с Духшасаной, хотя, безусловно, любил его больше остальных.       — Что-то случилось? — вдруг спросил Карна. Он всегда за йоджану чуял, если друга что-то тревожило или злило.       — Отец сказал написать приглашение Пандавам на праздник, — практически выплюнул Дурьодхана, сжав руки в кулаки с такой силой, что ногти до боли впились в ладони. — Чтобы отметить, подумать только, пять лет с разделения моего царства! Как будто это можно назвать поводом для праздника.       — Думаю, он имел в виду не раздел царства, а последовавший за этим мир, — мягко заметил Карна, уже предчувствуя бурю.       — Мир! — воскликнул наследный принц, пнув какой-то попавшийся под ноги камень, тут же улетевший в кусты. — Не смей говорить мне о мире! Это унизительно, Карна! И лишь вопрос времени, когда эти святоши перестанут быть святошами и решат, что их угла им мало, а Юдхиштхира хочет трон Хастинапура! Мой трон!       — Ты реагируешь слишком остро, Дурьодхана, — покачал головой Карна и тихо вздохнул. — Я не люблю Пандавов, боги мне свидетели, но при этом я понимаю, что никакой Хастинапур они завоёвывать не будут. Это далеко не в духе Юдхиштхиры, у которого кишка тонка вести своё войско против дома, где живут его дед и дяди, которых он, несмотря ни на что, уважает и любит. Тебе не следует так переживать из-за этого.       — В любом случае это уже не имеет значения, — мотнул головой Дурьодхана — он не мог согласиться с ним, но и спорить не хотел. — Дядя Шакуни придумал отличный план на их грядущий визит, который просто не может не увенчаться успехом.       Карна слегка наклонил голову вбок, показывая, что внимательно слушает, и его знаменитые золотые серьги, подаренные, как говорили легенды, Сурьей при рождении, мерно качнулись в ушах. Дурьодхана тут же с полным энтузиазмом пустился описывать всё, о чём ему поведал Шакуни, не забывая упоминать возможные проблемы и как их будет логичнее всего избежать. С каждым словом его голос набирал обороты, становясь всё громче и яростнее, будто он выступал не перед другом, а перед целой армией незадолго до битвы, чтобы воодушевить её. К счастью, в этой части сада редко кто ходил — слишком много зарослей было, и даже те, кому хотелось найти укромный уголок, зачастую выбирали менее заросшие места. Зато это было идеальное место, где никто не мог подслушать самый приватный разговор, в котором обсуждались довольно-таки гнусные планы.       Всё время Карна шёл рядом и молча слушал, ни разу не перебив, но чем больше распалялся Дурьодхана в своём рассказе, тем мрачнее становился царь Анги, но он не спешил ничего говорить, желая дослушать друга до конца.       — … И вот после этого сам Юдхиштхира и все его братья станут моими рабами! — подвёл итог наследный принц и выдохнул, чуть запыхавшись после почти непрерывной речи. Слишком уж ему хотелось похвастаться гениальной идеей.       — Мне это не нравится, — внезапно сказал Карна, и улыбка Дурьодханы померкла, сменившись нахмуренными бровями, и он уже открыл рот, чтобы возразить, но царь Анги поднял руку, останавливая его и продолжая: — Мы оба не питаем к ним нежных чувств, это правда, и причины есть, но… Делать кузенов рабами? Дурьодхана, ты знаешь, как я отношусь к Арджуне: он зазнавшийся выскочка, который считает себя лучше меня просто потому, что ему было суждено родиться в царской семье, в отличие от меня. Однако я не уверен, что хочу видеть, как Арджуна моет полы или прислуживает мне за столом или что-то ещё — нет. Я бы предпочёл победить его в честном бою при равных условиях, чтобы доказать ему, что происхождение не равно таланту, а Парашурама научил меня не меньшему, чем его Дрона, а то и больше. Вот чего мне хотелось бы, а никак не рабства такого воина, как он. Да, я могу не любить его, но не признать его таланты против моей воли.       — Ты не понимаешь! — резко ответил Дурьодхана, чувствуя себя почти что преданным после таких слов. — С такими условиями, как сейчас, никакой войны никогда не будет! Особенно, если ты прав, и Юдхиштхира слишком труслив для того, чтобы повести на нас свои и союзные войска. А так мы хотя бы сможем их унизить.       — Твой отец, да продлят боги его годы, не вечен, — напомнил Карна, сохраняя невозмутимость. — И после него ты унаследуешь Хастинапур. И вот тогда сможешь делать практически всё, что захочешь. Даже Великий Бхишма не сможет полностью остановить тебя — только посоветовать не делать ничего опрометчивого. Станешь царём и разберёшься с Пандавами. Возможно, и смерти махараджи для этого ждать не нужно, если в ближайшие годы он сам решит передать тебе корону.       — Мой-то отец? — Дурьодхана покачал головой, прикусив губу. — Он умрёт на этом троне, которого ждал куда дольше, чем планировал, поэтому и мне ничего не отдаст. Разве что когда будет находиться на смертном одре.       — Так или иначе этот день наступит, — вздохнул Карна. — Пожалуйста, хотя бы задумайся. Тебе самому каково будет смотреть на собственных кузенов, которые будут ползать перед тобой в пыли?       — Я буду наслаждаться каждым мгновением этого зрелища, — честно ответил наследный принц, поднимая на него взгляд и смотря в золотистые, как солнечный свет, глаза друга. — А ты? Ты на моей стороне или против меня? Потому что если…       — Ты и сам знаешь, что я всегда за тебя, — отрезал Карна, перебив. — Я просто выразил своё мнение касательно вашего с царём Гандхары плана. Он мне не нравится, и я считаю, что это большая ошибка, о которой ты ещё можешь пожалеть.       — Дядя сказал, что ты можешь вмешаться во время игры и всё испортить, — Дурьодхана остановился и полностью развернулся к нему. — Скажи мне, Радхея, это так? Ты попытаешься помешать и защитить Пандавов, несмотря на нашу дружбу и верность друг другу?       Карна смотрел прямо на него и… Молчал. В душе Дурьодханы что-то свернулось в болезненный узел, потому что ему очень не хотелось так быстро видеть правду в догадках дяди, которые он ещё час назад считал неоправданными и низкими по отношению к этому человеку.       — Нет, — наконец ответил Карна. — Нет, Дурьодхана, я не стану мешать вам. Можете сделать Пандавов хоть рабами, хоть вообще убить их после этого — мне всё равно. Точнее, я просто не хочу, чтобы ты считал, будто я предаю тебя, потому что это не так. Я высказал своё мнение, и ты теперь его знаешь, а что ты по итогу решишь… Что ж, я приму любой твой выбор, каким бы он ни был. Просто… Будь готов к тому, что последствия могут оказаться не такими, как ты ожидал.       Дурьодхана не стал ничего отвечать и просто кивнул, направляясь дальше по тропинке и выходя к небольшому прудику, где как раз и цвели те самые редкие лотосы оранжевого цвета. Он подошёл к каменной скамейке и опустился на неё, рассматривая спокойную водную гладь. Карна устроился рядом, не по-царски вытянув ноги, хотя после недолгой прогулки у такого опытного воина, как он, они никак не могли устать.       — Спасибо, — тихо сказал Дурьодхана, и царь Анги удивлённо выгнул бровь, повернув голову к нему.       — За что?       — Что ты рядом, поддерживаешь меня, — пожал плечами наследный принц. — Даже если тебе не всегда всё нравится. Я… Ценю это куда больше, чем обычно показываю. Поверь, всё станет куда лучше после того, как Юдхиштхира проиграет, а я получу обратно половину царства.       Карна не стал спорить или пытаться переубедить его, просто чуть заметно улыбнувшись. Он был не согласен, но видел, что Дурьодхана уже твёрдо всё решил, и этот разговор ни к чему не привёл бы. По крайней мере, не к тому, чего Карне хотелось бы. А Дурьодхана смотрел на лотосы, полный уверенности в новом дне и том моменте, когда заставит Юдхиштхиру встать перед ним на колени.