Пять стрел

Письмо от отца пришло через три дня и застало Эдварда в тот редкий час, когда передовая молчала настолько долго, что тишина становилась подозрительной. Конверт был плотным, кремовым, с тиснёным гербом Рейвенхерста на обороте, и выглядел среди грязных армейских бумаг почти неприлично, как белая перчатка на руке могильщика. Почерк отца не изменился за годы войны: прямые буквы, ровные промежутки, ни одного лишнего росчерка, будто даже чернила подчинялись законам дома Лэнгфордов. Ричард Лэнгфорд писал, что состояние матери остаётся удовлетворительным, что младшая сестра Эдварда Беатрис возвратилась в Рейвенхерст после гибели мужа и нуждается в покое, что кузен Себастьян весьма успешно ведёт дела поместья, однако не может бесконечно исполнять обязанности, которые по праву принадлежат наследнику. О Хью в письме говорилось лишь однажды: «После смерти твоего брата на тебя легла ответственность, к которой ты, возможно, не был подготовлен, но от которой не вправе уклоняться». Затем отец сообщал, что по окончании войны Эдварду следует немедленно вернуться, изучить счета, познакомиться с арендаторами, принять участие в работе совета графства и подумать о браке, поскольку старые семьи переживают войны только тогда, когда их сыновья не позволяют личным склонностям заслонить долг перед именем. Эдвард перечитал последнюю фразу несколько раз, хотя смысл её был ясен с первого взгляда. До гибели Хью никто не спрашивал, желает ли он управлять землями, заседать в советах и выбирать жену по размерам приданого; младшему сыну позволялось служить, путешествовать, читать неподобающие книги и даже временами забывать, что он Лэнгфорд, если это забвение не становилось публичным. Теперь все прежние возможности закрылись, словно двери коридора, по которому он шёл, не замечая, что с каждым шагом остаётся всё меньше воздуха. Он сложил письмо, положил его в карман и обнаружил, что Кэмерон стоит у входа в блиндаж, ожидая разрешения войти. — Вы обладаете поразительным даром появляться именно тогда, когда ваше общество наименее желательно, — сказал Эдвард. — Моя сестра утверждает, что это единственный мой настоящий талант, сэр. Остальные я придумал сам. Тристан принёс карту участка и донесение разведчиков. Он быстро объяснил расположение немецких огневых точек, указал заболоченную низину, через которую невозможно будет провести людей после нового дождя, и предложил изменить ночной маршрут доставки боеприпасов. Эдвард слушал, стараясь сосредоточиться, однако письмо отца продолжало существовать в кармане тяжёлым прямоугольником, словно уже содержало не просьбу, а приказ о возвращении в жизнь, которая была подготовлена для другого человека. — Вы сегодня необыкновенно молчаливы, лейтенант, — заметил Тристан, закончив доклад. — Полагаю, это должно меня радовать, однако почему-то вызывает тревогу. — Вас не касается моё настроение. — Разумеется, не касается. Настроение офицера касается лишь тех людей, которым он отдаёт приказы, поэтому солдату совершенно незачем знать, пребывает его командир в здравом уме или получил дурные вести из дома. — Вы никогда не отказываетесь от возможности перейти границу? — Я родился у границы между благоразумием и дерзостью и с тех пор не определился, по какую сторону предпочитаю жить. Эдвард вынул письмо и положил его на стол. — Мой отец напоминает мне, что после войны я должен занять место брата. Тристан опустил взгляд на герб, но не прикоснулся к конверту. — Место человека не переходит по наследству вместе с сапогами и землёй. — Объясните это моему отцу. — Я бы объяснил, однако сомневаюсь, что барон Рейвенхерст пожелает принимать советы от трактирщика из семьи, которую его предки, вероятно, сочли бы неблагонадёжной. Эдвард поднял голову. — Откуда вам известно имя моего отца? — Капитан Мюррей упомянул его за ужином, а фамилия Лэнгфорд достаточно известна людям, которые умеют читать газеты. Кроме того, у вас тот особенный вид человека, которого с рождения учили держать спину прямо, поскольку за ней расположены несколько сотен лет семейной гордости. — Вы произносите слово «гордость» так, словно сами от неё свободны. — Моей семье не досталось поместья, поэтому нам пришлось хранить гордость в более удобной форме: в историях, песнях, именах и привычке не кланяться слишком низко, милорд. Эдвард поморщился. — Я просил не называть меня так. — Вы просили обращаться к вам по званию при исполнении обязанностей. Сейчас вы читаете письмо о наследстве, а я проявляю сочувствие к вашему будущему титулу. Эдвард почувствовал раздражение, однако за ним скрывалось неприятное ощущение, будто Кэмерон видит больше, чем ему позволено. — Ваши предки, должно быть, чрезвычайно много значат для вас. — Они мертвы, но это ещё не означает, что они перестали быть частью семьи. Мой дед говорил, что человек без памяти подобен дереву, которое требует уважения к ветвям, забыв, где его корни. Иногда корни лежат в земле, политой кровью, и тогда забывать особенно опасно. — Вы говорите о Каллодене. Тристан посмотрел на него с лёгким удивлением. — Следовательно, английским лордам всё же преподают шотландскую историю. — Мне преподавали британскую историю. — Это не всегда одно и то же. Эдвард откинулся на спинку грубо сколоченного стула. — Кэмерон, битва при Каллодене произошла сто семьдесят два года назад. Ни вы, ни я не участвовали в ней. — Однако вы родились в доме, который сохранился, а мои родственники — в краю, где дома жгли, землю отнимали, язык называли варварским, а имя клана старались превратить в пустую любезность для туристов. Я не обвиняю вас лично в том, что делали умершие англичане, но и не позволю вам говорить, будто давность превращает последствия в выдумку. — Я этого не говорил. — Пока нет. — Вы заранее судите меня по происхождению и одновременно требуете, чтобы я не судил вас. — Именно так обыкновенно поступают люди. Я никогда не утверждал, что шотландцы свободны от лицемерия, сэр, только что мы исполняем его с большим обаянием. У голок рта Эдварда дрогнул прежде, чем он успел сохранить серьёзность. Тристан заметил это и неожиданно улыбнулся, отчего его лицо изменилось почти пугающе: исчезла привычная суровость, глаза стали светлее, а в нём самом на мгновение проступил молодой человек, который мог бы стоять за стойкой деревенского трактира, петь старую песню, спорить о политике и не знать запаха хлора и разлагающейся земли. — Вы всё-таки умеете улыбаться, милорд, — сказал он. — Не злоупотребляйте открытием. — Я постараюсь сохранить его в тайне. Они склонились над картой, и следующие полчаса говорили исключительно о позициях, боеприпасах и ночных патрулях. Тристан рассуждал ясно, не повышая голоса и не пытаясь подчеркнуть собственный опыт; его пальцы двигались по карте уверенно, отмечая места, где глина была плотнее, где немецкие наблюдатели имели лучший обзор, где однажды уже погибла группа связных. Эдвард вдруг понял, что этот человек знает участок не как чертёж, а как живое существо, изученное через боль: помнит, где земля принимает шаг, а где проваливается, где звук разносится слишком далеко, где туман держится до полудня и скрывает движение. — Кэмерон, — сказал он, когда решение было принято, — почему вы всё ещё сержант? Тристан пожал плечами. — Вероятно, потому, что война не испытывает недостатка в людях, желающих отдавать приказы. — Я спрашиваю серьезно. — Мне дважды предлагали комиссию. В первый раз я отказался, потому что не собирался превращаться в человека, над которым прежде смеялся. Во второй — потому что сестра написала, что офицерская форма не исправит моего характера, а лишь сделает его дороже для казны. — И всё же вы фактически командуете взводом. — Я помогаю людям оставаться живыми. Для этого не нужен серебряный знак на рукаве. — Иногда нужен. — Вы намерены рекомендовать меня, чтобы избавиться от непочтительного сержанта? — Пока лишь размышляю о том, что непочтительный офицер, возможно, будет менее вреден для дисциплины. — Тогда предупреждаю, сэр: офицерская комиссия не заставит меня соглашаться с дурными приказами. — Я на это и не рассчитываю. Их взгляды встретились над картой, и Эдвард впервые ощутил не только раздражение, но и странное, почти физическое внимание к присутствию другого человека. Он видел грязь у Тристана на воротнике, тонкую белую линию старого шрама возле виска, тёмные ресницы, совершенно не подходившие к светлым волосам, и быстро отвернулся, рассердившись на себя за бессмысленность этих наблюдений. На следующий день Тристан получил письмо от Джона и прочёл его у стены траншеи, прикрывая бумагу от дождя ладонью. Младший брат сообщал, что мать одного из местных рекрутов уверяет, будто на службу принимают и семнадцатилетних, если они достаточно высоки, а потому Джон собирается отправиться в город и выяснить всё лично. Ниже Роксана приписала: «Я уже заперла его лучшие сапоги, но подозреваю, что это задержит нашего героя не более чем на два дня. Напиши ему сам, пока я не применила к будущему защитнику империи хирургические методы». Тристан выругался по-гэльски так выразительно, что проходивший мимо Эдвард остановился. — Я полагал, гэльский язык создан для песен и молитв. — Он превосходно подходит для братьев, лишённых разума. Джон решил, что война окончится без его участия и тем самым нанесёт непоправимый ущерб семейной чести. — Сколько ему лет? — Семнадцать. Осенью исполнится восемнадцать, если я раньше не вернусь и не убью его собственными руками. — Он хочет быть похожим на вас. — Тогда его положение ещё безнадёжнее, чем я предполагал. Эдвард помолчал, затем сказал: — Когда мне было семнадцать, Хью уже готовился к службе, и я завидовал ему настолько, что едва мог говорить с ним без раздражения. Мне казалось, он получает настоящую жизнь, пока я остаюсь мальчиком. — А теперь? — Теперь я отдал бы многое, чтобы он остался дома и позволил мне завидовать дальше. Тристан медленно сложил письмо. — Моему брату не нужны окопы, чтобы стать мужчиной. Но объяснить это юноше почти невозможно, особенно когда газеты называют смерть славой, а старики, не слышавшие артиллерии, рассуждают о прекрасной жертве. — Вы всё же пошли добровольцем. — Да. Потому и знаю, сколь мало мудрости требуется для подобного поступка. Они стояли рядом, глядя на серую полосу ничейной земли, и впервые молчание между ними не было враждебным. Где-то далеко ударило орудие, звук медленно прокатился над траншеями, но ни один не пригнулся: существовали расстояния, которые тело училось определять раньше разума. — Напишите брату, — сказал Эдвард. — Возможно, он послушает вас. — Джон считает меня самым храбрым человеком в Британии. Это доказывает, что он не слушал ни единого моего слова с рождения. — Тогда напишите ему правду. Тристан посмотрел на него. — Вы часто пишете правду домой? Вопрос был задан спокойно, однако Эдвард почувствовал его точность. — Нет. — Я тоже. Роксана думает, будто я командую людьми из безопасного блиндажа, Джон представляет меня героем с саблей, а старик Макферсон в трактире, вероятно, всем рассказывает, что Кэмероны снова воюют за короля, которого не выбирали. Мы лжём из любви, сэр, а затем удивляемся, почему дома нас не понимают. Эдвард вспомнил письмо отца, слова о долге, браке и наследнике, после чего подумал, что дома его, возможно, никогда и не пытались понимать, потому что знали заранее, кем он должен стать. — В таком случае попробуйте на этот раз не лгать, — сказал он. Тристан кивнул, и в его лице появилась редкая серьёзность. — Mo chreach [О боже]. Попробую. Хотя правда об этой войне настолько безобразна, что приличным людям не следует получать её по почте.